Текст книги "Помещица (СИ)"

Автор книги: Инна Дворцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Слова Сергея крутились в моей голове, как назойливая муха. Я ходила по комнате из угла в угол, снова и снова прокручивая в памяти наш разговор. Он проговорился. Почти незаметно, но проговорился. «Вспомни, как она слабела, сидя у своего туалетного столика…» Откуда ему знать такие подробности?

Из дневника мамы я знала, что она в последние месяцы никого не пускала в свои покои, кроме отца…

Я резко остановилась. Туалетный столик.

Повинуясь внезапному порыву, я бросилась к старинному комоду, где хранились мамины личные вещи, привезённые мной из столицы. Руки дрожали, когда я доставала тяжёлую малахитовую шкатулку. Внутри среди потемневших от времени брошей и бархатных лент, лежал изящный хрустальный флакон духов. Любимые мамины духи, которыми она пользовалась каждый день.

Я вытащила стеклянную пробку. Густой, удушливо-сладкий аромат ударил в нос. Тубероза. Запах был настолько резким, что у меня заслезились глаза. Но самое страшное, что это был не мамин запах. Мама любила лёгкие ароматы сирени и утренней росы. Некоторые её вещи до сих пор хранили цветочный аромат.

Тубероза – это же визитная карточка Клары. Именно этот шлейф тянулся за моей мачехой по коридорам столичного особняка.

Внутри всё похолодело. У мамы была не внезапная хворь и не проклятие, прилетевшее из ниоткуда. Клара методично, день за днём, отравляла её через предмет, который мама держала в руках постоянно. Контактный яд, смешанный с духами.

Я сжала флакон так, что побелели костяшки. Теперь всё сходилось.

Оставив шкатулку открытой, я спустилась в бабушкину библиотеку. Мне нужны были ответы. Проведя несколько часов в пыли и полумраке, перелистывая ломкие страницы древних бестиариев и трактатов по тёмной магии, я, наконец, нашла то, что искала. Раздел назывался «Чёрные пробуждатели».

Строки, написанные выцветшими чернилами, гласили: «Пробуждатели суть те, кто сознательно расширяет Разломы Изнанки, питаясь их первобытной энергией ради обретения неограниченной власти. Для связи с Тьмой они используют зеркала из чёрного обсидиана. Чтобы устранить Хранителей земель, пробуждатели используют медленные яды и тёмные приговоры, вытягивающие жизненную силу по капле, дабы смерть казалась естественной».

Я захлопнула книгу, подняв облачко пыли. Чёрная колдунья Клара, убившая мою мать, приворожившая отца и теперь тянущая руки к моему поместью, оказывается, таинственная «Чёрная пробуждательница».

В этот момент во мне что-то сломалось. Страх исчез, уступив место ледяной, кристально чистой ярости. Я больше не жертва, бегущая от мачехи. Я не просто хозяйка Приграничья, я Хранительница «Чёрного ручья».

Решение созрело мгновенно, распавшись на три чётких шага. Первое: мне нужны неопровержимые доказательства её преступлений для столичного суда. Второе: мы с Михаилом посадим кольцо из Семян Первого Сада и намертво запечатаем Разлом, лишив Клару её источника силы.

И третье: самое главное. Я больше не хочу носить фамилию отца, предавшего нас.

С этими мыслями я нашла Михаила. Он был в кабинете, изучал карты патрулей.

– Я хочу сменить фамилию, – заявила я прямо с порога. – Я стану Стрешнёвой, как мама и бабушка. Это разорвёт любую магическую и юридическую связь с Кларой. Как это сделать?

– Правильное решение, Лиза, – Михаил отложил карту, в его глазах мелькнуло одобрение. – Юридически это не так просто, но выполнимо. Нам нужно составить прошение на Высочайшее имя. Основанием укажем восстановление угасшего рода Стрешнёвых благо, кровь и магия этой земли в тебе говорят громче всяких бумаг. Как губернатор Приграничья, я приложу своё официальное сопроводительное письмо с печатями. Это ускорит дело в Канцелярии императора.

– Как мы отправим документы? Воронцов наверняка следит за почтовым трактом.

– По тракту мы ничего не пошлём, – усмехнулся Михаил. – В Приграничье есть поговорка: «подрезать крылья». Это означает полностью лишить усадьбу связи с миром, перехватив всех курьеров и птиц. Твоя мачеха наверняка попытается это сделать. Поэтому используем двойную доставку. Моё бумажное прошение понесёт на юг кречет Белозёровых. Мою птицу ни одна тварь не собьёт. А устное послание для верных людей в столице полетит с сойкой Стрешнёвых. «Пёстрые хитрецы» пролетят низом, под личиной обычных лесных птиц. Если перехватят одного – долетит второй.

– Идеально, – кивнула я, чувствуя, как план обретает плоть.

Вечером, закрывшись в своей спальне, я достала из тайника весточный камень. Это был подарок моего соседа Ивана Дорохова, ещё до моего побега. Гладкий, тяжёлый серый голыш, пронизанный одной яркой золотистой прожилкой.

Я крепко сжала камень в ладони, закрыла глаза и чётко представила лицо соседа. Золотая прожилка под пальцами потеплела, а затем раскалилась, и комнату наполнил едва слышный гул.

– Елизавета? – раздался из камня искажённый пространством, но узнаваемый голос Дорохова. – Слава Создателю, вы живы.

– Жива и собираюсь наносить ответный удар, – ответила я, склонившись к камню. – Мне нужны финансовые документы Клары. Её личные счета, выписки из банков, счёта от алхимиков на покупку туберозы и обсидиана. Всё, что доказывает её связь с чёрным рынком ядов и артефактов Изнанки. Вы сможете это достать, используя старые связи?

В камне повисла долгая пауза, слышалось только тихое магическое потрескивание.

– Очень рискованно, Лиза. Но ради вашей бабушки… я подключу все свои старые связи и найду эти бумаги. Я пришлю вам скопу, – голос Дорохова стал тише. – Ей не страшны ни магические барьеры, ни мороки чёрных колдунов. Она видит сквозь любые иллюзии и всегда находит адресата.

– Буду ждать. Спасибо, Иван Дмитриевич.

Связь оборвалась, камень остыл. Я подошла к окну. Над Приграничьем сгущалась холодная ночь, со стороны Разлома тянуло сыростью и тревогой. Но теперь я не боялась. Механизм запущен. Клара хотела получить покорную падчерицу и источник тёмной силы.

Но она получит Елизавету Стрешнёву, хозяйку этих земель, и гнев, который уничтожит её.

Глава 10

Мы шли в полном молчании. Дальняя граница поместья всегда вызывала у меня безотчётную тревогу, но сегодня воздух здесь казался особенно тяжёлым, словно пропитанным невидимым пеплом. Земля вокруг лежала мёртвая: ни единой травинки, лишь растрескавшаяся серая корка да скрюченные, почерневшие остовы давно погибших деревьев.

Двигаться можно было только по узкой извилистой тропе, границы которой отмечали вкопанные в землю замшелые рунные камни. От них исходило едва заметное голубоватое свечение.

Тихон вдалбливал мне с утра: сойдёшь с тропы и верная смерть, потом к нему присоединился Михаил. Изнанка здесь подступала так близко, что шаг влево, шаг вправо мог затянуть неосторожного путника на ту сторону, с которой возврата нет.

В кармане моего походного плаща лежал небольшой, туго перевязанный бархатный мешочек. Внутри пульсировало тёплым, ровным светом второе Семя Первого Сада. Величайшая ценность Приграничья, древний якорь между мирами, способный сшивать расползающуюся реальность. И сегодня мы должны были закрепить этот якорь в самой гнилой ране моей земли.

– Здесь, – Михаил остановился и указал на небольшое возвышение прямо у края тропы, где руны светились особенно тускло.

Я опустилась на колени прямо на жёсткую землю. Достала гладкое, похожее на крупный серебряный жёлудь Семя. Ритуал не терпел суеты. Я вытащила из ножен ритуальный кинжал и, не колеблясь, полоснула себя по левой ладони.

Магия крови – самая сильная, самая древняя. Только она могла пробудить Семя в мёртвой почве.

Я вдавила Семя в серую пыль и щедро окропила его своей кровью. Земля жадно впитала влагу, но… ничего не произошло. В бабушкиных записях говорилось, что дерево из Первого Сада всходит мгновенно. Но этот кусок земли был настолько отравлен близостью Разлома, что он сопротивлялся. Я чувствовала это сопротивление как физическую тяжесть: мёртвая почва пыталась задушить искру Жизни.

А затем пришёл запах. Густая, тошнотворная вонь вековой сырости, плесени и гниющего дерева ударила в нос.

– Лиза, за спину! – рявкнул Михаил, в одно мгновение обнажая клинок. Вокруг его левой руки уже закручивался гудящий боевой всполох огня. Как истинный стихийник, он не нуждался в долгих заклинаниях.

Из-за серых остовов мёртвого леса бесшумно, как тени, вытекала нечисть. Древоточцы. Я видела их рисунки в бестиариях, но реальность оказалась страшнее. Размером с огромных волков, они не имели ни плоти, ни крови. Их тела состояли из плотно спрессованной, гниющей древесины и могильной земли. В пастях, сочащихся чёрной слизью, торчали неровные клыки, похожие на ржавые сучья.

Древоточцы были самой сутью гнили, пожирающей всё живое. Полной противоположностью моей магии Жизни и они пришли за Семенем.

Первая тварь прыгнула. Михаил встретил её широким взмахом меча, окутанного ревущим пламенем. Лезвие разрубило монстра надвое. Древоточец не закричал, он молча рассы́пался в воздухе трухой и облаком вонючей пыли.

Но их была целая стая.

Я вскочила на ноги, выставляя вперёд окровавленную ладонь. Чёрно-серебристый щит Смерти развернулся перед нами как раз вовремя, чтобы принять удар трёх тварей одновременно. По щиту пошли трещины.

– Их слишком много для этого клочка земли! – крикнул Михаил, сжигая ещё одного древоточца, пытавшегося обойти нас с фланга.

– Они питаются Разломом!

Я чувствовала, как силы стремительно тают. Семя позади меня всё ещё пыталось пробиться, вытягивая мою магию Жизни, а щит требовал энергии Смерти. Меня разрывало надвое.

И тогда Михаил отступил на шаг, прижимаясь спиной к моей спине.

– Вместе! – крикнул он.

Я поняла его без слов: огонь и земля, разрушение и созидание. Открыла свой резерв, позволяя его обжигающей стихийной магии влиться в мой контур. Резонанс ударил по нервам восхитительным, ослепительным разрядом.

Волна чистой первородной силы золотисто-зелёного света вырвалась из нас и кольцом разошлась по мёртвой прогалине.

Вспышка была такой яркой, что мне пришлось зажмуриться. Я услышала сухой, трескучий визг древоточцев, когда волна света обращала их в серый пепел. Те, кого не зацепило, с жалобным шуршанием брызнули обратно в лес. Когда свечение угасло, я обернулась.

Там, где только что была лишь кровь и пыль, стоял тонкий, едва достающий мне до колена росток. Его листья из тончайшего серебра слабо дрожали, издавая мелодичный звон. Второе серебряное дерево встало. Оно было слабее первого, бледнее, но оно было живым. Якорь закрепился.

Обратно по тропе мы шли, тяжело опираясь друг на друга. Магическое истощение давило на плечи свинцовым грузом.

На крыльце дома нас встретила Варя. Экономка всплеснула руками, окинула взглядом наши измазанные сажей и грязью лица, и тут же потащила на кухню, непрерывно ворча о «бедовых хозяевах, которым спокойно не сидится».

На дубовом столе нас уже ждали две глубокие миски. Варево внутри было густым, зеленоватым и пахло так резко, что защипало в глазах.

– Ешьте до дна, – строго приказала Варя, подвигая ко мне ложку. – И чтоб ни капли не оставили!

Знаменитый рецепт Приграничья «Похлёбка Хранителя», состоящая из семи особых трав, собранных на заре, которая варились в крутом костном бульоне. Вкус был отвратительно горьким, но стоило мне проглотить первые две ложки, как туман в голове рассеялся. Это варево не только проясняло разум и восстанавливало физические силы, но и давало надёжную защиту от любого ведьмовского морока на целые сутки.

Про то, как действуют цветы Первого дерева, я ещё опасалась рассказывать Михаилу, да и цвело оно не постоянно. А действие сухих цветов я ещё не успела проверить.

Едва мы закончили с едой, как в кармане моей юбки нагрелся весточный камень. Видимо, Иван с вестями и так быстро.

Извинившись, я поднялась к себе в спальню и сжала тёплый голыш в ладони.

– Слушаю, Иван, – дрожащим от нетерпения голосом произнесла я.

– Это не Иван, это Агафья Хмелевская, Иван настроил мой весточный камень на твою частоту, так на всякий случай, – голос нашей местной травницы и ведуньи, звучал срывающимся шёпотом, напрочь лишённым её обычной уверенности. – Лиза, беда.

– Что случилось, Агафья? Нечисть прорвала кордоны?

– Хуже, – выдохнула травница. – Я пошла за болотным мхом к Туманному болоту и нашла в канаве человека. Думала, мертвяк, а он дышит. Едва-едва, но дышит.

– И что в этом такого страшного? Ты не справляешься с лечением? Требуется моя помощь? Так, я готова, вместе выходим.

– Ты не понимаешь, Лиза, – голос Агафьи задрожал. – На нём ряса, а на шее массивный серебряный крест Ордена и лежал он на твоей земле.

Глава 11

– Ты не понимаешь, Лиза, – голос Агафьи задрожал. – На нём ряса и на шее массивный серебряный крест Ордена. Это инквизитор, Лиза. Столичный инквизитор в наших краях! Но и это не всё.

Я затаила дыхание, чувствуя, как холод подбирается к сердцу. Эмиссар, посланный проверить меня на использование чёрной магии, пропал в Приграничье. В совпадения я не верила, особенно в такие. Значит, это он на моей земле.

– Его раны… – продолжила Агафья, и в её голосе прозвучал неподдельный ужас. – Они не от когтей. Его жгли Огнём Пустоши.

Весточный камень в моей руке похолодел. Огонь Пустоши. Магическое, незримое пламя самой Изнанки, которым могли управлять только высшие твари Разлома… или Чёрные пробуждатели.

Неужели дело рук мачехи? Не захотела оставлять всё на волю инквизиции и поспособствовала тому, чтобы меня в любом случае признали виновной. Не в некромантии, так в убийстве эмиссара Ордена.

Я бежала по коридорам усадьбы, не обращая внимания на то, что подол платья всё ещё испачкан землёй после посадки Семени. Ворвавшись в малую гостиную, я с ходу выпалила:

– Агафья нашла инквизитора на нашей границе у Туманного болота. Он ранен Огнём Пустоши.

Михаил, читавший книгу из бабушкиной библиотеки, резко выпрямился. Лицо его окаменело.

– Так вот куда он делся. Наконец-то стало понятно, – процедил он сквозь зубы, откладывая книгу. – Выехал из столицы давно, в твоей усадьбе так и не появился, а он получается у Агафьи отлёживается. Надо ехать в имение ведьмы.

Мы оседлали коней и помчались к деревне, так быстро, как только позволяла ночная дорога. Ветер холодил влажное от пота лицо, но внутри меня всё сжималось от дурного предчувствия.

Дом Агафьи встретила нас густым, удушливым запахом жжёной полыни и кровохлёбки. Но сквозь ароматы лечебных трав пробивался другой, страшный запах мёртвого пепла, так пахла Изнанка.

Раненый лежал на широкой лавке, укрытый чистыми холстинами. Это был мужчина средних лет с измождённым, суровым лицом. На стуле рядом валялась его прожжённая ряса, а на впалой груди тяжело тускнел массивный серебряный крест Ордена.

Я подошла ближе и содрогнулась. Огонь Пустоши не оставлял обычных ожогов с волдырями. Кожа на боку и плече инквизитора почернела и пошла трещинами, сквозь которые пульсировало бледное, больное свечение. Магическое пламя пожирало его изнутри.

Агафья, бледная и уставшая, непрерывно меняла припарки.

Вдруг инквизитор заметался на лавке. Его веки дрогнули, обнажив белки глаз.

– Тьма… – прохрипел он в бреду, цепляясь непослушными пальцами за край холстины. – Тьма пришла изнутри, не снаружи…

Мы с Михаилом переглянулась. Мороз пробежал по коже. В этот момент дыхание раненого сорвалось на кашель. Его неожиданно ясные глаза, сфокусировались. Взгляд заскользил по бревенчатому потолку, по лицу Агафьи, по мне, и, наконец, остановился на Михаиле. Точнее, на его тёмно-зелёном мундире губернатора Приграничья с серебряным шитьём.

Инквизитор резко выбросил вперёд здоровую руку и мёртвой хваткой вцепился в рукав Михаила. Я видела, как трудно далось ему это движение.

– Вы… власть здесь, – выдавил он. Голос звучал тихо, прерываясь тяжёлым дыханием. – Слушайте, губернатор. Нападение было организовано не тварями Изнанки, а людьми. Вы должны знать это.

Михаил наклонился ближе, придерживая его за плечо:

– Кто это был, святой отец? Кто использует Огонь Пустоши?

– С той стороны… – Инквизитор захрипел, из уголка его губ потекла тёмная струйка. Глаза закатились, хватка ослабла, рука безвольно соскользнула с мундира, и инквизитор со стуком рухнул обратно на лавку, вновь провалившись в спасительное беспамятство.

– Держится на одной вере и моих отварах, – мрачно констатировала Агафья, вытирая руки полотенцем. – До утра может не дожить.

Тяжёлый топот копыт за окном разорвал тяжёлую тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием инквизитора. Кто-то уверенно осадил коня прямо у крыльца. В окно я успела разглядеть массивный силуэт жеребца особой приграничной породы. Лохматого, широкогрудого, с ногами-тумбами, не боящегося ни болотных топей, ни мелкой нечисти. На таком ездил только один человек в окру́ге.

Дверь со скрипом распахнулась, впуская в избу клубы ночного тумана и высокую, широкоплечую фигуру. На пороге возник генерал Иван Дмитриевич Дорохов.

Он снял фуражку, стряхивая влагу с волос, и вдруг замер, окинув взглядом тесную горницу. В его тёмных глазах мелькнуло явное удивление.

– Михаил Андреевич, Елизавета, – его глубокий баритон заполнил всё пространство избы. – Не ожидал вас здесь увидеть в такой час.

– А вы какими судьбами, Иван Дмитриевич? – прищурился Михаил.

Генерал кашлянул в кулак, его взгляд скользнул по фигуре Агафьи и замер на её лице.

– Доложили, что на границе неспокойно. Приехал… – ровным тоном ответил он, но всё же запнулся, подыскивая ответ, – проведать раненого.

Это была откровенная ложь. Слухи в Приграничье, конечно, разлетались быстро, но не настолько, чтобы отставной генерал примчался из своего поместья быстрее нас. Дорохов явно не собирался говорить при нас, зачем явился на самом деле.

Агафья, всё это время вытиравшая руки тряпицей, молча подошла к нему. Она не смотрела на нас. Травница достала из кармана передника небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой, и вложила его в широкую ладонь генерала.

– Принимать, как всегда, – тихо, но твёрдо сказала она.

Их пальцы соприкоснулись, и Иван не убрал руку сразу. Он смотрел на уставшее лицо Агафьи, на выбившуюся из косы прядь волос. И его взгляд задержался на ней чуть-чуть дольше, чем позволяли строгие правила приличия. В этом тяжёлом, немигающем, почти физически ощутимом взгляде генерала было такое пламя, от которого Агафья вдруг стушевалась, отвела глаза и поспешно отступила обратно к раненому.

Дорохов молча сунул мешочек за пазуху и кивнул нам на дверь.

– Выйдем.

Мы оставили травницу наедине с пациентом и спустились на узкое крыльцо. Ночной воздух немного остудил мысли. Дорохов достал портсигар, чиркнул спичкой. Огонёк выхватил его суровое, изрезанное шрамами лицо.

– Инквизитор, да ещё и сожжённый пламенем Изнанки, – медленно проговорил генерал. – Дрянное дело.

– Хуже некуда, Иван, – глухо отозвался губернатор, опираясь спиной о деревянный столбик крыльца. – Если то, что он успел сказать, правда, и люди используют Огонь Пустоши, это в корне меняет всё.

Михаил повернулся ко мне, и в свете луны его глаза казались почти чёрными.

– Нам нужно ждать очень нехороших вестей из столицы, Лиза. Орден – это стая фанатиков. Если они узнают, что их человека пытались убить на твоей земле с помощью магии Изнанки, они не станут разбираться, кто прав, а кто виноват. Так, просто они это дело не оставят. Сюда пришлют Карательный корпус, и если мы не докопаемся до правды первыми, они выжгут Приграничье дотла.

Глава 12

События минувшей ночи ясно дали понять: времени у меня больше нет. Пока столичный инквизитор лежит в бреду у Агафьи, а над Приграничьем нависла угроза Карательного корпуса Ордена, я оставалась слишком уязвимой.

Елизавета Полякова – всего лишь бесправная беглянка, которую мачеха в любой момент может попытаться вернуть или уничтожить. Мне нужен был официальный статус. Броня, которую не пробить столичным интриганам. Я решила не откладывать прошение императору.

Утром, едва рассвело, я села за массивный дубовый стол в библиотеке, достала лучший пергамент и начала писать. Каждое слово в прошении на имя императора было выверено с филигранной точностью. Я просила признать меня законной наследницей угасшего рода и официально сменить фамилию с Поляковой на Стрешнёву.

Одного моего желания, конечно, было мало. Имперская бюрократия требовала доказательств, и к полудню на моём столе собралась внушительная стопка сопроводительных документов.

Михаил первым приложил к моему прошению официальную губернаторскую рекомендацию, скреплённую сургучной печатью с гербом Белозёровых.

– Я отправлю в столицу дубликат, – сказал он, наблюдая, как я сворачиваю свиток. – Моим кречетом. Белозёровских кречетов почти невозможно перехватить, они берут огромную высоту. На случай если твоя птица… задержится.

Я кивнула, понимая его опасения. Следом за Михаилом в усадьбу пожаловала Матрона. Она, торжественно поджав губы, приложила к специальному акту тяжёлую медную печать деревенской общины, подтверждая, что народ Приграничья признаёт во мне свою хозяйку.

Затем начали прибывать вестники от союзников.

Первой над двором сделала круг фамильная почтовая птица Дороховых крупная, хищная скопа. Она спикировала прямо на подоконник открытого окна. Скопа действовала по-военному чётко, под стать своему хозяину: вытянула лапу с привязанным тубусом, дождалась, пока я отвяжу послание, и тут же улетела. Внутри оказалось веское сопроводительное письмо от генерал-майора. Вчера он рьяно поддержал моё стремление и не стал затягивать с рекомендацией.

А спустя час, в самом зените дня, в окно влетел зимородок Хмелевских, настоящая драгоценность среди представителей птичьей почты. Я залюбовалась крошечной птичкой с невероятно ярким, бирюзово-оранжевым оперением.

В Гильдии Птичников их называли «Речной тайной». Зимородки летали только днём, и их магия была уникальной: они физически не переносили ложь. Если послание содержало обман, птица просто отказывалась взлетать. К лапке зимородка была прикреплена не обычная капсула, а крупный, полый внутри речной жемчуг.

Внутри жемчужины лежал крошечный свиток от Агафьи, неопровержимое свидетельство потомственной ведуньи о том, что моя магия Жизни истинна и я уже пробудила Семя Первого Сада. С Агафьей я тоже вчера успела перекинуться парой словечек, и она, как и обещала, прислала свою письменную поддержку прошению.

Когда все документы были собраны, мы отправились к почтовой башне. За последние недели её очистили от многолетней грязи, восстановили насесты и обновили руны.

Филин ждал нас на верхнем ярусе. Старый птичник заметно нервничал, переминаясь с ноги на ногу, но его глаза сияли гордостью. На его кожаной перчатке сидела Пеструха. Первая обученная сойка возрождённого рода Стрешнёвых.

– Готова, девочка моя, – хрипловато объявил Филин, поглаживая птицу по блестящим перьям. – Торжественный момент, Елизавета Викторовна.

Сойка скосила на меня умный, чёрный глаз-бусинку и издала звук, поразительно похожий на скрип открывающейся двери. Я счастливо улыбнулась.

Сойки были птицами-пересмешниками, хитрыми и невероятно изворотливыми. Из бабушкиных дневников я знала, что фамильные птицы Стрешнёвых умели уходить от любых воздушных хищников, путая следы и меняя голоса. К тому же их яркое оперение служило абсолютным знаком официального императорского посланника. Охота на сойку каралась смертной казнью в любой точке империи. Но был у них один недостаток – своенравие.

Я осторожно вложила туго свёрнутые документы в серебряную капсулу с гербом моего рода и пристегнула её к лапке Пеструхи. Птица нетерпеливо переступила с лапы на лапу.

– Лети, девочка. Не подведи нас, – тихо сказал Филин, вытянув руку к открытому люку башни.

Пеструха сорвалась с перчатки и выпорхнула в синее небо. Но вместо того, чтобы сразу лететь на юг к столице, резко заложила вираж и устремилась к границе поместья.

Я затаила дыхание. Птица сделала широкий, красивый круг прямо над тем местом, где недавно взошло серебряное дерево Первого Сада, словно прося благословения у самой земли. А затем стремительной стрелой ушла за горизонт.

Филин вытер рукавом выступившую на лбу испарину.

– Ох, и характерная… – проворчал он, хотя в голосе звучала нежность. – Своевольная. Долетит, обязательно долетит. Но седых волос мне прибавит.

Весь оставшийся день ожидание сводило меня с ума. Письмо улетело, но ответа придётся ждать долго. Чтобы не сойти с ума от тревожных мыслей об инквизиторе, Ордене и кознях мачехи, вечером я спустилась на тренировочный полигон, обустроенный за конюшнями.

Михаил уже ждал меня там. На нём была простая льняная рубашка, рукава закатаны до локтей.

– Готова? – спросил он, и в его ладонях вспыхнуло пламя.

– Всегда готова, – ответила я, прикрывая глаза и обращаясь к силе земли под босыми ногами.

Мы начали медленно. Моя магия Земли и Жизни поднималась из почвы упругими лозами, выстраивая защитные контуры, а Михаил атаковал их Огнём. Поначалу это было противостояние, но чем дольше мы тренировались, тем яснее я чувствовала изменения.

Как и в тот день у Разлома, наши стихии перестали конфликтовать. Они снова начали объединяться, работать в паре независимо от наших желаний.

Когда Михаил бросил в меня сноп пламени, я не стала ставить глухой щит. Я подняла земляной вал, позволяя огню обжечь его, запечь почву, превратив рыхлую землю в монолитную, несокрушимую керамическую стену.

Это было удивительное чувство. Его Огонь не сжигал мою Жизнь, а очищал её от гнили, согревал спящие семена, давал толчок для нового роста. А моя Земля давала его пламени надёжное русло, не позволяя разрушительной стихии выйти из-под контроля.

Я открыла глаза. Золотисто-зелёное свечение моей магии сплеталось в воздухе с багровыми искрами его силы, образуя вокруг нас пульсирующий, гудящий купол. Резонанс становился всё сильнее, связывая нас невидимыми нитями.

Михаил опустил руки, тяжело дыша, но пламя вокруг него не погасло. Оно стало мягким, почти домашним. Он смотрел на меня сквозь оседающую пыль, и в его взгляде читалось то же потрясение, что испытывала я сама.

Орден мог прислать своих карателей. Тьма могла лезть из Изнанки или из душ предателей-людей. Но стоя здесь, на своей земле, чувствуя, как моя магия откликается на силу Белозёрова, я впервые за долгое время верила: мы сможем дать им отпор.