Текст книги "Помещица (СИ)"

Автор книги: Инна Дворцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Посадка каждого нового семени Первого Сада превращалась в настоящую войну. Бабушка писала правду: Изнанка чувствовала, как мы отвоёвываем у неё мёртвую землю, и сопротивлялась с яростью загнанного в угол зверя.

Четвёртое и пятое семя мы сажали с разницей всего в несколько дней, и оба раза нам приходилось с боем выгрызать у Тьмы каждый дюйм пространства.

Воспоминания этих ночей слился в моей памяти в единую, изматывающую круговерть из вспышек пламени, лязга чёрного железа и пульсирующей боли в истощённых магических каналах.

Когда мы закладывали в землю четвёртое семя, на нас обрушилась целая волна низшей нечисти, ведо́мая пустошными гончими.

А вот пятое семя едва не стоило нам жизней, потому что Изнанка выпустила тех, о ком я с содроганием вспоминала. Пришли туманники.

Это случилось в самую глухую пору ночи. Воздух внезапно стал ледяным, а с Разлома поползла густая, неестественно белая пелена. Она не стелилась по земле, а двигалась целенаправленно, словно живой организм.

Я стояла на коленях, вливая резерв в посаженое семя, и с ужасом наблюдала, как оживают строки из старого гримуара: «туман сгущался, принимая очертания человеческих фигур, вытянутых, зыбких, с пустыми провалами вместо глаз. Они тянули призрачные руки… Тысячи голосов, сливающихся в монотонный гул», били по ушам, лишая воли и высасывая из тела тепло.

– Соль! Давай соль! – крикнул сквозь этот гул Степан.

В Приграничье первое правило против бестелесной нечисти впитывали с молоком матери. Варя и её муж, не смея шагнуть за защитный контур, принялись щедро, широкими горстями швырять в наступающий туман крупную каменную соль. Там, где белые кристаллы соприкасались с призрачными фигурами, раздавалось злое шипение, и туманники отшатывались, теряя очертания. Их парализующий морок на секунду спал.

Этого мгновения хватило Михаилу. Он шагнул вперёд, заслоняя меня, и ударил широким, сплошным валом ревущего пламени. Огонь столкнулся с отравленным туманом, выпаривая его, рассеивая без остатка, превращая жуткие фигуры в безобидный пар. Земля жадно втянула мою силу, и позади нас вспыхнул пятый серебристый росток.

Мы бы не справились в одиночку. С каждым днём я всё яснее понимала: поместье держится не только на моей магии Жизни и пламени губернатора, оно держится на людях.

Варваре и Степане, которые нашли своё счастье в «Чёрном ручье» вдали от родных и стали важными людьми. После свадьбы Варвара приняла должность экономки поместья, а Степана я назначила управляющим. Каждое новое сражение не обходилось без их помощи. Они сражались за свой дом и своё счастье.

Каждое утро, едва оседал пепел ночных сражений, Егор гнал телеги к дальним чистым ключам и привозил огромные бочки с водой, чтобы отпаивать измученную землю.

Деревенские женщины оккупировали усадебные кухни. Над поместьем теперь постоянно висел густой, сытный аромат, кухарки день и ночь варили знаменитую «Похлёбку Хранителя». Густое варево из мяса, крупы и особых трав Приграничья мгновенно восстанавливало физические силы и латало мелкие бреши в ауре.

Даже деревенская детвора не сидела без дела. Стайками под присмотром вооружённых мужиков, они бегали на опушку чистого леса и собирали ветки рябины. Красные ягоды и терпкие листья этого дерева испокон веков служили природной защитой. Из них плели обереги и развешивали на воротах, окнах и дверях каждой избы.

Включились в работу и духи. Если банник и дворовая помогали в открытом бою, то овинник Фрол – дух сушильного сарая, считавшийся самым свирепым и злым из всех домашних сущностей, взял на себя продовольствие. По ночам из овина доносился яростный стук цепов и недовольное бормотание. Сверкая во тьме жёлтыми глазами, Фрол неистово провеивал и перебирал зерно для нового посева. Нам нужен был усиленный, магически напитанный урожай, чтобы прокормить растущее поместье и деревню, и суровый дух, признавший во мне хозяйку, выжимал из зерна всю возможную силу.

Наладилась и связь с внешним миром. Наш старый Филин окончательно освоился на птичьем дворе и переоборудовал голубятню. На днях он выпустил ещё двух магических соек, и теперь связь с Дороховым на границе и знахаркой Агафьей стала постоянной. Птицы безошибочно находили адресатов, пронося донесения сквозь любые искажения Изнанки.

Но тем же днём одна из соек принесла весть, заставившую меня помрачнеть. Птица опустилась на перила крыльца, открыла клюв и хриплым, уставшим голосом Дорохова произнесла:

– Из столицы едет комиссия расследовать исчезновение инквизитора. Будь готова, Лиза.

Я погладила сойку по синим перьям, угостила зерном и задумчиво посмотрела на горизонт. Клара Августовна не сдавалась. Поняв, что первый план провалился, чёрная пробуждательница решила зайти со стороны закона и бюрократии. Что ж, пусть едут, теперь мне было что им показать.

Вечером, когда суета дневных забот улеглась, мы с Михаилом сидели на деревянной скамье у очищенного родника. Вода тихо журчала, переливаясь по камням, а воздух был наполнен ароматом влажной земли и цветущих трав.

Михаил обнимал меня за плечи, делясь своим ровным, согревающим теплом. Я прижалась к нему, положив голову на плечо, и мы молча смотрели на поместье.

Там, во мраке подступающей ночи, мягким, ровным светом сияли молодые деревья из лунного серебра. Они стояли на равном удалении друг от друга, связывая землю невидимыми, но мощными корнями-нитями.

Одно. Второе. Третье. Четвёртое. Пятое.

Пять из девяти. Больше половины. Кольцо росло, и с каждым новым деревом Тьма отступала на шаг назад. И глядя на это сияние, я знала: никакие твари Изнанки и никакие столичные комиссии не заставят меня отдать им этот свет.

Глава 17

Тревожный клёкот магического зимородка разорвал утреннюю тишину усадьбы. Птица камнем упала на подоконник моей спальни, едва не разбив стекло, и, тяжело дыша, открыла клюв. К её лапке была привязана жемчужина Хмелевских, дрожащими руками я открыла капсулу и достала записку.

– Лиза… Елизавета Викторовна, – рука знахарки Агафьи дрожала от усталости и отчаяния, буквы выходили не чёткими. – Я теряю его, раны от когтей высшей нечисти слишком глубоки, гниль Изнанки пошла по венам. Моих сил уже не хватает даже удерживать его. Умоляю, привези Цветы Первого дерева и воду… мне нужна Живая вода из твоего родника. Иначе к завтрашнему полудню инквизитор отдаст душу Создателю.

Я вскочила, на ходу накидывая дорожное платье. Времени на долгие сборы не было.

Первым делом я бросилась в тайную кладовую, где хранила свои запасы. Цветы Первого Семени, которое мы посадили в самом начале, давно отцвели, уступив место серебряной листве, но я успела собрать их и высушить. Даже сейчас, сухие и хрупкие, они слабо мерцали во мраке шкатулки, храня в себе концентрированную искру первозданной магии. Действие сухих цветов я не успела изучить, но это лучше, чем ничего.

Затем я побежала к роднику, набирать Живую воду дело, не терпящее суеты и алчности. В Приграничье знали: Живая вода способна вытащить человека с того света, но жестоко проклянёт всякого, кто зачерпнёт её с корыстным или злым умыслом. Неосторожного жадюгу она могла лишить разума или выжечь магический дар дотла.

Я опустилась на колени на влажные камни, очистила мысли от страха и спешки, оставив лишь искреннее желание спасти угасающую жизнь, и бережно набрала искрящуюся влагу в хрустальную флягу.

Вернувшись к дому, приказала запрягать. Михаил с раннего утра уехал в Усть-Рубежное, ему приходилось ездить так далеко каждый день. Губернатор не мог оставить без внимания земли, находящиеся под его рукой, так же как не мог оставить меня. Вот и приходилось разрываться, но Белозёров не жаловался. Мне казалось, что ему даже нравилось возвращаться поздно вечером ко мне, зная, что я не сплю, его ожидаючи.

Степан гнал лошадей так, что мы долетели до дома знахарки в рекордные сроки.

Едва переступив порог дома Агафьи, я задохнулась. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом кипящих травяных отваров, жжёной ткани, уксуса и густым, ржавым ароматом крови. Медицина в Приграничье – суровая смесь полевой хирургии и древнего знахарства.

Инквизитор так и лежал на широком дубовом столе посреди горницы. Он был бледен как полотно, а от его правого плеча к груди тянулись три рваные, почерневшие, вздувшиеся борозды. Вокруг ран пульсировала маслянистая тьма. Мелкие раны снова открылись и кровоточили.

Агафья с засученными по локоть окровавленными рукавами колдовала над ним. Одной рукой она сурово и точно накладывала тугие швы из конского волоса, стягивая края растерзанной плоти, а другой чертила над грудью раненого дымящиеся руны, беспрерывно шепча старинные, гортанные заговоры на кровь.

– Привезла? – отрывисто бросила она, не поднимая на меня воспалённых от бессонницы глаз.

– Да, – я подошла ближе, выставляя на стол флягу и мешочек с лепестками.

– Разводи огонь под малым котлом. Смешивать будем мы обе. Я не вытяну его одна, Лиза. Тьма пустила в нём корни, она жрёт его изнутри.

Я быстро разожгла очаг и вылила Живую воду в медный котелок. Вода не закипела, как обычная, а заискрилась, издавая тихий, мелодичный звон. Я бросила туда сухие Цветы Первого дерева. Едва коснувшись влаги, они вдруг распустились, возвращая себе свежесть, а затем растворились, окрасив воду в плотный серебристый цвет.

– Теперь мы, – скомандовала Агафья, вставая рядом со мной.

Она простёрла руки над котлом, и из её пальцев полился тёплый, янтарный свет. Чистый целительский дар, призванный сращивать плоть и успокаивать боль.

Я закрыла глаза и потянулась к своему резерву. Инквизитор был на самой границе, одной ногой за кромкой. Чтобы вытащить его, одной Жизни было мало, требовался баланс. Жизнь, чтобы заставить клетки восстанавливаться, и Смерть, чтобы отсечь гниющую плоть и приказать уходящей душе остановиться. Две стороны моей сути.

Я выдохнула, сплетая потоки. Из моей правой руки в котёл хлынула ослепительно-зелёная, бурная энергия Жизни, а из левой – прохладный, спокойный и неотвратимый пепельно-чёрный поток магии Смерти.

Наши с Агафьей силы столкнулись над Живой водой. Янтарный, зелёный и чёрный сплелись в тугую, вибрирующую спираль, погружаясь в отвар. Зелье в котле вспыхнуло, над ним поднялся столп белого пара, пахнущего грозой и весенним лесом.

– Готово, – выдохнула Агафья, тяжело оседая на табурет.

Я подхватила котелок. Вода в нём стала густой, как сироп, и светилась изнутри.

Мы действовали быстро. Агафья разжала побелевшие губы инквизитора и влила в него несколько глотков зелья, а я щедро плеснула остатки прямо на его вскрытую грудь.

Сначала ничего не происходило, а затем мужчина выгнулся дугой, издав хриплый, нечеловеческий стон. Чернота вокруг его ран закипела и начала испаряться, с шипением исчезая в воздухе. Магия Смерти безжалостно выжигала скверну Изнанки, очищая путь для магии Жизни и целительства Агафьи. Края рваных борозд на глазах начали стягиваться, покрываясь свежей розовой кожей.

Его дыхание, до этого прерывистое и поверхностное, выровнялось. Грудь стала подниматься медленно и глубоко, жар спал.

Я привалилась спиной к тёплой печи, чувствуя, как от магического истощения дрожат колени.

Агафья, обтерев лицо чистым краем передника, долго смотрела на ровно дышащего инквизитора. Затем она перевела взгляд на меня. В её глазах плескались благоговение и застарелая усталость.

– Ты истинная Хозяйка, Лиза, – тихо произнесла она, наливая нам обеим крепкого травяного взвара. – Только та, в чьих жилах течёт власть над обоими пределами, могла сварить это. Он будет жить.

Я приняла горячую кружку, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Мы выиграли этот бой у смерти, но расслабляться было рано. В Приграничье передышки всегда были лишь предвестниками новой бури.

– И слава Создателю, – устало отозвалась я. – К нам едет инквизиторская комиссия разбираться, куда пропал их эмиссар. Его смерть сейчас была бы некстати.

– Он так просто не сдастся, Лиза, – усмехнулась Агафья. – Не из того теста человек.

Я посмотрела на неё с интересом. Что-то в её голосе давало понять, что она знает гораздо больше, чем говорит.

– Рассказывай, что за фрукт этот наш инквизитор, – поудобнее устроилась я, – не говори, что не знаешь его. Не поверю.

Глава 18

Агафья Хмелевская

Лиза устроилась поудобнее и приготовилась слушать мой рассказ об инквизиторе. Я же хотела поделиться с ней нашей историей, рассказать то, о чём так долго молчала.

Но собраться с мыслями никак не получалось. Я смотрела на то, как мерно и глубоко вздымается грудь того, кого любила раньше. Желала и страшилась вернуться мыслями в прошлое. Странно было наблюдать, как чернота Изнанки отступила, раны затянулись свежей кожей, и теперь на моём столе лежал не умирающий воин, а просто измученный человек. Мужчина, с которым у нас было общее прошлое.

Лиза сидела у печи, обхватив ладонями горячую кружку с травяным взваром. Она всё ещё была бледна после магического истощения, но в её зелёных глазах, устремлённых на инквизитора, читалось нескрываемое любопытство, и я её понимала.

Меня привыкли видеть суровой знахаркой Приграничья, которая никогда не лезла за словом в карман и ни перед кем не гнула спину. Я только что вытащила столичного цепного пса инквизиции с того света так, словно от этого зависела моя собственная жизнь, а теперь робела как девчонка, боясь заговорить о прошлом.

Я тяжело опустилась на крепкий стул напротив Лизы и устало потёрла виски. Скрывать что-то от той, с кем мы только что сплетали Жизнь и Смерть в одном котле, уже не было смысла. И всё же часть меня упорно твердила: сама заварила эту кашу со спасением, сама и расхлёбывай, но душу не береди. Промолчала бы – он бы выздоровел и ушёл, и никто никогда бы не узнал о нас.

– Мы познакомились с ним, когда нам было по двенадцать лет, – тихо заговорила я, глядя на пляшущее пламя очага. – Счастливое время, хотя уже тогда я была сиротой. Я училась в институте благородных девиц в столице, зубрила этикет, французский язык и изящную словесность.

Лиза подалась вперёд. Ей явно хотелось узнать всё до конца, да и мне, признаться, было необходимо сбросить этот груз, о котором я никому не рассказывала годами.

– Его звали Игорь. Из древнего и очень богатого рода Силуяновых, – я вздохнула, словно перенеслась в юность. – Он учился в императорском кадетском корпусе. Лучший кадет, отличник учёбы и магического боя, гордость преподавателей. Ему прочили блестящую карьеру в армии, генеральские эполеты и место при императорском дворе.

Я усмехнулась, но вышло горько. Боль до сих пор не отпустила. Я думала, что смогла пережить её, ан нет, спряталась, прокля́тая, чтобы так не вовремя поднять голову.

– Представляешь, как я удивилась, когда спустя столько лет узнала моего Игоря в жестоком эмиссаре Ордена Инквизиции? От того беззаботного мальчишки не осталось и следа. Знаешь, именно это полоснуло по сердцу сильнее всего?

Лиза отставила кружку на край стола.

– Так что случилось? – поинтересовалась она осторожно. – Почему вы расстались?

Я лишь пожала плечами. Старые раны, в отличие от тех, что оставляет нечисть, не гниют, но иногда ноют к непогоде.

– То же, что случается с сотнями других юнцов, – ответила я, переводя взгляд на спящего мужчину. – Мы долго дружили, писали друг другу записки, тайно встречались на улице, танцевали на редких совместных балах.

Судорожно сглотнув подступившие слёзы, я стянула со спинки стула шаль и зябко в неё закуталась. Меня лихорадило то ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от магического истощения.

– А потом, когда подросли, незаметно для самих себя поняли, что детская дружба переросла в первую любовь, – я горько улыбнулась. – Горячую, искреннюю и такую ненужную для наследника прославленного рода.

Лиза слушала молча, не перебивая, только в её глазах мелькнула тень сочувствия. Она меня понимала как никто. Тот, кто жил в столице, а потом попадал в Приграничье, чётко видел эту огромную разницу миров. Здесь ценили силу духа и верность, а в столице судьбы легко ломали ради туго набитого кошелька или связей.

– Когда всё решилось, я не стала устраивать сцен, – ровным голосом продолжила я. – Собрала вещи и уехала сюда, на самый край империи, в старую, забытую всеми родовую усадьбу Хмелевских. Я с головой ушла в науку: стала изучать магию, травы, зельеварение, законы Изнанки.

Судорожно сжав пальцы, я хрустнула суставами. Оказалось, ворошить прошлое – невыносимо больно.

– Я вычеркнула Игоря из своей жизни. Старалась забыть его лицо, голос, вырвать из сердца те клятвы, которые он мне давал, – я смотрела на пламя, стараясь собраться и не поддаваться кошмарам прошлой любви. – И вот, спустя столько лет, он лежит на моём столе в забытой богами деревне и борется за жизнь, растерзанный высшей нечистью. Судьба – злая насмешница.

– Почему ты так поступила? Почему не боролась за любовь?

– Не хотела стать причиной раздора в семье. Силуяновы бы меня никогда не приняли, а выбери Игорь меня, ему пришлось бы противостоять всему роду. Я не желала ему жизни между двух огней, и сама приняла решение.

В избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров да ровным дыханием спасённого.

– А как он стал инквизитором? – нарушила молчание Лиза. – Ведь инквизиция и армия – это разные пути. Орден требует полного отречения от семьи, от прошлой жизни.

– Не знаю, – я покачала головой, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. – Знаю только одно: после нашего последнего, тяжёлого разговора в столице он всё-таки женился на той девушке, которую ему выбрали родители. Что произошло дальше, почему он бросил армию, жену и ушёл к церковникам… мне неведомо.

Я тяжело поднялась со стула. Силы были на исходе, а мне предстояло провести у постели больного остаток ночи, контролируя его жар.

– Тебе уже пора, Лиза. Тебя ждут в поместье и наверняка волнуются. Поберегись сейчас, восстановись до конца и лишь потом продолжай сажать деревья.

Я вздохнула, накинула на плечи Лизы её плащ и решительно выпроводила её за дверь, в прохладу занимающегося над Приграничьем утра. Теперь мы с инквизитором остались одни.

Я не стремилась получить ответы на мучившие меня вопросы, я просто хотела, чтобы он жил. Как хотела тогда, в юности, чтобы он был счастлив даже без меня.

Получилось ли это у него? У меня – не получилось.

Глава 19

С того дня, когда я вместе с Агафьей выхаживала инквизитора, прошло несколько дней. Я магически восстанавливалась для дальнейшей посадки семян и пока занялась созданием школы для детей из принадлежащих мне деревень.

Я искренне верила, что учить крестьян надо: необходимо выявлять таланты и давать им достойное образование.

Образование же в Приграничье в корне отличалось от столичного. Если в центре империи детей учили изящной словесности, этикету и теории высоких материй, то здесь обучение было сугубо практическим и делилось на три негласных уровня: выжить, принести пользу, защитить. Но я решила, что этого мало. Детям нужно было не просто выживать, им нужно было понимать мир, в котором они живут.

Поэтому я выделила светлую, просторную залу на первом этаже усадьбы под школу. Первыми моими учениками стали неугомонные сыновья Егора. Вслед за ними, получив одобрительный кивок от Матроны, потянулись и остальные деревенские дети.

Уроки мы начинали с самого важного травоведения и выживания. Я стояла у большой грифельной доски и рисовала мелом споры и листья.

– Запоминайте, – говорила я, обводя рисунок. – Этот гриб – сыроежка, съедобный. А вот этот, с фиолетовой юбочкой – иллюзорник с Изнанки. Тронете руками – и до вечера будете видеть мороки, пока сами не шагнёте в гиблое болото.

Мы учились на скорость чертить правильные защитные круги из соли и мела. Разбирали, как по сломанным веткам и отпечаткам на земле отличить след обычного волка от пустошной гончей, как распознать ядовитые растения и первые признаки магической порчи на почве.

Отдельным, обязательным предметом было чтение рун опасности. В Приграничье это умели почти все, но я добивалась от детей автоматизма. Я рисовала на доске угловатые символы, которыми покрывали верстовые столбы вдоль трактов, и дети хором чеканили значения этих знаков: «Впереди топь!», «Мёртвая земля!», «Гнездовье нечисти!».

Но к этим суровым, жизненно необходимым знаниям я добавила то, чего их отцы не знали: грамоту, счёт, историю империи, рода Стрешнёвых и всего Приграничья, а также основы магической грамотности. Я хотела, чтобы они росли не просто крестьянами, а думающими, образованными людьми, способными однажды стать настоящей опорой этих земель.

Школа работала уже неделю, когда во двор въехала карета Михаила. Он вернулся из Усть-Рубежного, но, вопреки обыкновению, вышел из экипажа не один.

Из тёмного нутра кареты робко, держась друг за друга, выбрались пятеро худых детей в застиранных, не по размеру больших рубахах и с огромными испуганными глазами на бледных лицах.

– Это из городского приюта, – тихо сказал мне Михаил, подходя ближе. – Те, кому там совсем плохо. Самые слабые. Настоятельница сказала, что они не переживут зиму, они уже начали угасать.

У меня сжалось сердце. Жестокое правило Приграничья гласило: «беспризорный ребёнок – приманка для нечисти», поэтому обычно сирот старались быстро разобрать по семьям. Но с этими детьми негласная традиция взаимовыручки не сработала. Их, видимо, брать никто не хотел из-за болезненности: работать не смогут, а лишние рты в суровом краю никому не нужны.

– Они останутся здесь, Михаил, – твёрдо сказала я, глядя ему в глаза. – Я беру их под свою опеку. Места в усадьбе хватит на всех.

Белозёров лишь тепло улыбнулся и кивнул, словно и не ожидал от меня иного ответа.

С того дня дом изменился до неузнаваемости. Огромная усадьба, годами стоявшая в пугающей тишине, наполнилась топотом маленьких ног, робкими перешёптываниями, а вскоре и звонкими голосами.

Поместье приняло сирот как своих. Наша новая кухарка из деревенских взялась за дело с материнским остервенением: на столе не переводились пироги, наваристые супы и каши.

Но самую невероятную опеку над детьми взяли на себя духи дома.

Дворовая Лукерья взяла над малышами шефство. Стоило детям выбежать во двор, как невидимая, но заботливая рука Лукерьи тут же вытаскивала прямо из грядки хрустящую морковь, сладкую репу или пупырчатый огурец, услужливо обтирая их от земли чистым лопухом. Она подкармливала их нашими магическими овощами безостановочно. Магия Жизни, растворённая в плодах с очищенной земли, работала лучше лекарств: впалые щёки детей быстро порозовели, а тела налились силой.

Домовой Тихон для вида громко ворчал на затоптанные полы. Но по вечерам, спрятавшись за печкой, он кропотливо вырезал из липы маленьких деревянных солдатиков и лошадок.

В Приграничье резьба по дереву никогда не была просто украшением – это всегда была строгая охранная вязь. Каждый завиток на гриве деревянного коня, каждая пуговица на мундире солдатика складывались в мощный обережный узор, отгоняющий дурные сны и мелкую нежить. Наутро эти игрушки таинственным образом оказывались на детских кроватях, надёжно беря малышей под свою защиту.

А ночами в спальнях начиналось тихое волшебство.

Когда я приходила проверить детей, то часто замечала в тёмном углу пушистую, уютную тень Баюнка. Ночной дух ласково мурлыкал бархатным голосом, нашёптывая старые сказки и напевая колыбельные, от которых дневные страхи таяли без следа.

Между кроватками же неслышно скользила Дрёма – мирный домашний дух в виде полупрозрачной женщины в серых одеждах. Она невесомо касалась детских лиц прохладными пальцами, закрывая глазки, и заботливо поправляла сползшие одеяла. Сироты спали крепко, под абсолютной защитой старого дома.

Одним таким вечером я стояла на крыльце, кутаясь в шаль. Михаил обнял меня со спины, положив подбородок мне на макушку.

Из приоткрытого окна детской спальни донёсся тихий, сквозь сон, но абсолютно счастливый детский смех. Кто-то из малышей, должно быть, увидел забавный сон, навеянный Дрёмой.

Впервые за долгие, страшные годы в «Чёрном ручье» звучал детский смех.

И словно в ответ на этот чистый звук, со стороны нашего защитного периметра раздался тихий, хрустальный перезвон. Серебряные деревья Первого Сада встряхнули сияющей листвой, откликаясь на радость, наполнившую эту землю.