Текст книги "Помещица (СИ)"

Автор книги: Инна Дворцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 41

отец Дамиан

Воздух пах гнилью и страхом. Это был смрад Разлома – запах мира, вывернутого наизнанку. Вокруг меня бушевал бой. Лязг стали смешивался с нечеловеческим визгом тварей, крики раненых тонули в гуле силы, которую Лиза и Михаил пытались обуздать в центре круга. Но для меня всё это было лишь фоном. Шумом на периферии зрения и слуха. Потому что мой взор был прикован к одной-единственной фигуре.

Магистр ордена брат Конрад. Мой наставник. Мой исповедник. Единственный человек в Ордене, который когда-то сказал мне: «Твоя вера не в книгах, Дамиан. Она в том, как ты смотришь на живых».

Человек, который учил меня держать меч и верить в Создателя. Человек, что самолично возложил мне на плечи плащ инквизитора и говорил о долге и чести. Сейчас он стоял в двадцати шагах, и от него несло той же гнилью, что и от Разлома. Его вера не просто умерла. Она сгнила, и в её мёртвой плоти завелись черви.

– Дамиан, – его голос звучал спокойно, почти отечески, но я чувствовал в нём мертвенный холод. – Мой лучший ученик. Ты всегда был слишком прямолинеен. Слишком верил в букву, а не в дух закона.

– Мой закон – воля Создателя, – ответил я, поднимая свой освящённый клинок. Серебряные руны на нём начали тускло светиться. – А твой – шёпот из бездны.

Он усмехнулся. Улыбка не касалась его глаз, в которых плескалась тьма. В его руке вспыхнул обсидиановый клинок, покрытый кощунственными символами, что корчились, словно живые.

– Создатель слеп и глух! – прорычал он, и его голос разнёсся над полем боя. – А бездна щедра к своим детям!

Мы стояли лицом к лицу, и расстояние между нами сократилось до шести шагов. Я видел его зрачки. Слишком широкие для этого освещения. Взгляд, который смотрел сквозь, как будто за моим плечом стоял кто-то ещё, и именно с тем, вторым, вёлся настоящий разговор.

Разлом давно нашёл его. И настоящий Конрад, мой наставник, медленно уходил, как уходит цвет из ткани на солнце.

– Ты помнишь, что говорил мне в первый год? – спросил я.

Пауза. Он ждал продолжения.

– Истина не требует жертв. Она требует только честности, – произнёс я.

Его лицо дрогнуло, и в этот момент Михаил ударил не в магистра, а в землю у его ног. Точечный выброс, игла огня. Я почувствовал жар на щеке, хотя стоял в стороне. Земля вздыбилась, снопом брызнули камень и дёрн.

Конрад пошатнулся. Один шаг назад. Концентрация была сломана на долю секунды, но мне хватило, чтобы начать читать «Печать Очищения». Это не боевое заклинание, а молитва. Длинная, медленная, требующая не силы, а точности. Требующая, чтобы ты сам был чист в этот момент – без страха, без ненависти, без желания победить.

Конрад закричал и бросился на меня с яростью хищника. Его клинок оставлял в воздухе чернильные шлейфы, которые пытались вцепиться в меня теневыми щупальцами. Я отбивал их, и каждый удар моего меча о его оружие рождал сноп серебряных искр, с шипением сжигающих тьму.

Мы кружили в смертельном танце. Молитва, ставшая сталью, против богохульства, облечённого в форму клинка. Я читал про себя строки молитвы, вкладывая их силу в каждое движение. Он же бормотал что-то на языке, от которого кровь стыла в жилах, и земля под его ногами чернела и умирала.

Внезапно Разлом за нашими спинами взвыл, словно раненый зверь. Давление ритуала Лизы и Михаила становилось невыносимым, и он выплюнул новую волну тварей. Но это были не те мелкие твари, что лезли до сих пор. Это была элита бестиария. Огромный, покрытый хитином многоногий ужас, способный пробить стену крепости. Крылатый демон, одним взмахом крыльев сеющий чуму. Существо, сотканное из чистого страха, один взгляд на которое сводил смертных с ума.

Они двинулись прямо на ритуальный круг. Моё сердце похолодело. Если они доберутся…

И тут я увидел его. Иван Дорохов стоял на полпути между тварями и кругом, спокойный, как на ярмарочной площади. Он не вынимал оружия. Он просто поднял руку.

Воздух перед хитиновой громадиной дрогнул и сложился, как лист пергамента. Тварь, несущаяся на полной скорости, врезалась в невидимую стену и просто… исчезла. Схлопнулась в точку и пропала. Я увидел, как по лицу генерала пробежала судорога, а из носа снова пошла кровь, как тогда, у восьмого семени. На месте монстра на мгновение вспыхнула зеркальная рябь, в которой отразилось искажённое небо, и погасла.

Дорохов повернул голову к крылатому демону. Тот пикировал вниз, но пространство вокруг него изогнулось. Он летел вперёд, но почему-то оказывался там же, где был секунду назад. Он бил крыльями, нёсся вниз, но оставался висеть в воздухе, пойманный в ловушку бесконечного падения на одном месте. Пространственная петля. Его вытянутая рука заметно дрожала, но ловушка держалась.

И тогда я понял природу его силы. Это был не всепожирающий шторм, а точный, смертоносный удар хирурга. Он мог вырезать из реальности одиночную, массивную цель, но цена за каждый такой удар была огромной. Он был снайпером, а не пулемётом, бесполезным против толпы или защищённого магией колдуна, но против одиночного титана… он был подобен богу.

Третье существо, сотканное из чистого ужаса, он оставил гвардейцам, которые встретили его психическую атаку стеной щитов и молитвами боевых магов. Дорохов не стал тратить на него силы – его задача была убрать самые большие фигуры с доски.

Мой магистр увидел это, и на его лице впервые появилась ярость.

– Жалкие фокусы! – крикнул он и направил на меня новую атаку, вкладывая в неё всю силу Разлома.

Меня отбросило назад. Мой клинок дрожал, руны на нём почти погасли под натиском концентрированной скверны. Я почувствовал, как его воля давит на мою, пытаясь сломить, заставить усомниться.

«Ты один, Дамиан. Твой Орден предал тебя. Твой бог молчит».

Я упал на одно колено, с трудом удерживая меч. Он приближался, занося свой чёрный клинок для последнего удара.

«Присоединяйся ко мне. Бездна вознаградит твою силу».

Нет. Орден – это люди, а люди могут ошибаться и падать. Но вера… Вера – это не Орден. Это прямой разговор с Создателем. И я знаю, что Он не молчит. Он говорит через свет в моей душе. Через тепло земли, которую защищает Лиза. Через ярость огня, которым горит Михаил.

Я поднял голову. Мои глаза встретились с его.

– Ты проиграл, когда отвернулся от света, – сказал я твёрдо.

И я влил в свой клинок чистую, несгибаемую веру. Серебряные руны вспыхнули с яркостью новорождённой звезды. Свет веры вырвался из меча, превращаясь в осязаемое, испепеляющее пламя.

Мой выпад был быстр и точен. Это был тот самый приём, которому он сам меня учил – «Правосудие Инквизитора». Мой сияющий клинок пронзил его обсидиановый меч, расколов его на тысячу осколков, и вошёл ему в грудь.

На мгновение его лицо исказилось от удивления. А затем из раны вырвался не кровь, а слепящий серебряный свет. Он выжигал тьму изнутри. Магистр закричал долго, мучительно, и его тело рассыпалось в прах, который тут же унёс ветер.

Я стоял, тяжело дыша. На земле остался лишь его плащ и горстка пепла. Моя дуэль была окончена.

Я обернулся. Дорохов всё так же невозмутимо продолжал свою странную войну, запирая одного за другим элитных монстров в карманных измерениях. А в центре круга Лиза и Михаил, окружённые вихрем земли и огня, готовились нанести последний удар по самому сердцу Разлома.

Моя часть дела была сделана. Теперь всё зависело от них.

Глава 42

Степан

Я всегда был работягой, а не воякой. Моим оружием были смекалка и знание каждого камня на этой земле. Но в тот вечер воздух пах гнилью и страхом, а в мозолистых руках я сжимал тяжёлый плотницкий топор, который казался чужим и неуклюжим. Его рукоять, привычная к мирному труду, теперь ощущалась последней преградой между моей жизнью и надвигающимся ужасом.

Я не слышал лязга стали и криков с поля боя у Разлома, но я их чувствовал. Чувствовал, как дрожит земля под ногами, как стонет сам воздух, натянутый до предела чужой, злой волей. Там в нескольких верстах от нас, наша княжна и губернатор Михаил решали судьбу всего края. А нам досталась задача попроще, но не легче – сделать так, чтобы им было куда возвращаться. Удержать их дом. Наш дом.

– Спокойно, Варя, – сказал я, не поворачивая головы, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я слышал её прерывистое дыхание рядом, и это было единственное, что меня по-настоящему пугало. Страх за неё был холодным, острым осколком под рёбрами. – Дыши. Целься в то, что движется. Не суетись.

Она не ответила, но я почувствовал, как напряжение в её плечах чуть спало. Она доверяла мне, а я – тому, что она не струсит и прикроет спину. Мы поженились всего месяц назад. Месяц счастья, такого простого и тихого, что теперь он казался сном. Я ещё не успел привыкнуть к кольцу на пальце и к тому, как она смотрела на меня по утрам, сонно улыбаясь. Мысль о том, что я мог потерять её сегодня, всё то будущее, что мы едва начали строить, холодным лезвием резала по сердцу.

Рядом с нами стояло всё наше войско. Егор сжимал рогатину так, что костяшки побелели. На его лице застыла маска мрачной решимости. Вокруг него сгрудились мужики из деревни, вооружённые вилами, косами и топорами. Они не воины, а пахари. Но за свою землю они были готовы грызть глотки. Их страх был густым и осязаемым, но никто не бежал. Они были дома. Бежать некуда.

На защиту имения встали даже женщины. Староста Матрона с мешком заговорённой соли и девчонки-швеи, обычно склонявшиеся над тонкими тканями, теперь тащили к баррикадам дымящиеся котлы с кипятком, их лица были бледны, но упрямы. Мы не были солдатами. Мы были людьми, защищающими свой дом.

И вот оно началось.

Сначала из леса донёсся вой, от которого кровь похолодела в жилах. Это был не рёв зверя, а скрежет самой реальности, рвущейся по швам. А потом они повалили, как чёрная, гнойная река, вытекающая из-под сени деревьев. Неорганизованная, хаотичная орда, но оттого ещё более страшная. Кособокие твари с лишними суставами. Твари, похожие на облезлых собак с паучьими глазами. Тени, что, казалось, не бежали, а скользили над землёй, не касаясь её. Их было много, и все они пёрли в одну точку. К нашему дому. Они чуяли его свет, его жизнь, как голодные псы чуют запах мяса.

Во мне проснулась древняя сила, которая есть в каждом мужчине – ярость того, кто защищает свой дом и семью. Рассудок управляющего на мгновение взял верх над страхом. Я оценил дистанцию, скорость, примерное число тварей. План, который мы готовили, должен был сработать.

– Готовность! – мой голос сорвался, но его услышали. – По моему знаку!

Они неслись по дороге. Первая волна самых быстрых.

– Сейчас!

Кто-то из мужиков дёрнул верёвку. Участок дороги перед ними провалился. С десяток тварей с визгом ухнули в волчьи ямы. Сработало. Но остальные, не сбавляя скорости, обтекли ловушку с флангов, устремляясь к оврагу.

– Егор! Давай!

Помощник рубанул топором по натянутому канату. Огромное бревно, наш «таран наоборот», сорвалось с креплений и, набирая чудовищную скорость, прокатилось по склону, врезаясь в гущу врагов. Хруст хитина, визг и разлетающиеся ошмётки чёрной плоти дали нам ещё несколько секунд.

Но они уже были здесь. У самой баррикады. Их зловонное дыхание туманило холодный воздух.

– Матрона! – крикнул я.

Старостиха, ни на миг не выказав страха, шагнула к краю баррикады и одним движением высыпала содержимое своего мешка. Широкая белая линия легла на землю. Первая тварь, перемахнув через повозку, коснулась её лапами. Раздалось шипение, словно на раскалённую сковороду плеснули воды. Тварь завыла, её лапы задымились. И вся соляная черта вспыхнула призрачным, голубоватым огнём – невидимая стена, сотканная из веры и древней магии земли.

– Бей! – мой крик утонул в рёве начавшейся схватки.

Я никогда не рубил живых существ. Только деревья. Но сейчас разницы не было. Удар. Тяжёлый топор с хрустом проломил панцирь. Отдача больно ударила в плечо. Чёрная, густая жижа брызнула мне на лицо. Ещё удар. Я отсёк склизкую лапу. Это был не бой, это была грязная, отчаянная работа, от которой темнело в глазах.

Слева от меня щёлкал арбалет Вари. Щёлк – и тварь, прыгнувшая на баррикаду, падала с болтом в глазу. Перезарядка. Щёлк – ещё одна валилась на бок. Она не паниковала. Она работала.

И тут я увидел девчонок. Подтащив котлы к краю баррикады, они с визгом, в котором смешались страх и ярость, опрокидывали кипяток на головы тварей, пытавшихся перелезть. Раздавалось шипение, и монстры с воем отваливались назад, ошпаренные и взбешённые.

С башни доносился пронзительный клёкот. Это птичья стая Филина – сойки, вороны, даже два ястреба – чёрным вихрем налетала на летающих гадов, похожих на раздувшихся пиявок с перепончатыми крыльями. Птицы вели свой бой в небе, защищая нас сверху. Каждый вносил свою лепту.

И я знал, что мы не одни. Домашние духи так и оставались невидимыми для людей, зато их работа была хорошо видна.

Когда одна тварь попыталась прорваться к дому, парадное крыльцо, старое, крепкое дерево, с сухим треском проломилось под ней, ломая ей лапы, а резной наличник сорвался и ударил её по голове. Тихон не пускал в дом.

Во дворе, где твари пытались обойти нас, из земли, словно живые змеи, выстрелили корни старой яблони, оплетая и ломая им кости. Лукерья защищала свой двор.

Из бани валил такой густой пар, что несколько монстров, сунувшихся туда, просто затихли, сварившись заживо. Банник тоже не спал.

А из коровника доносился яростный рёв и треск ломающихся досок – это Фрол и Фёкла, наши духи-скотники, не давали в обиду свою скотину. Вся земля сражалась вместе с нами.

Но силы были всё равно не равны. Одна из тварей прорвалась. Огромная, как бык, покрытая толстым панцирем, с массивным рогом на голове. Жук-носорог из преисподней. Она отшвырнула Егора, как мешок с зерном, и пёрла прямо на меня.

Я встретил её ударом топора, лезвие со скрежетом скользнуло по хитину, не причинив вреда. Тварь мотнула головой, и я едва успел отскочить. Её рог пробил доски повозки там, где я только что стоял, с треском ломая старое дерево. Она разворачивалась, медленно, неотвратимо. Я понял, что второго шанса у меня нет. Я не воин, а просто работяга с топором.

И в этот момент, краем глаза, я увидел Варю. Она стояла неподвижно, арбалет был прижат к плечу. Весь мир для неё исчез, кроме цели. Я увидел, как её палец плавно нажал на спуск.

Щёлк.

Огромная тварь дёрнулась и пронзительно взвизгнула. Болт нашёл свою цель – уязвимую щель в панцире у основания шеи. Её атака сбилась на одно драгоценное мгновение, и я его использовал.

С рёвом, в котором смешались ярость и страх за мою жену, я бросился вперёд. Вложил в удар всё: вес своего тела, силу отчаяния, любовь к этой земле. Топор опустился не на панцирь, а на голову твари, туда, где хитин был чуть тоньше. Раздался оглушительный треск, как от расколотого валуна.

Монстр замер, а потом медленно, тяжело рухнул на бок, сотрясая землю.

Его падение стало сигналом. Остальные твари, видя гибель своего вожака, заколебались. Их яростный напор сменился животным страхом. И они побежали обратно в спасительную тьму леса.

Тишина, наступившая после, давила на уши. Пахло кровью и палёной плотью.

Я стоял, тяжело дыша, опираясь на топор. Ноги подкашивались, а руки дрожали. Повернулся к Варе. Её лицо было бледно, но глаза горели. Она медленно опустила арбалет.

Я подошёл и просто обнял её. Крепко до хруста в костях. Уткнулся лицом в её волосы, пахнущие дымом и порохом, и пытался унять дрожь во всём теле.

– Ты спасла меня, Варюша, – прошептал я.

Она лишь крепче прижалась в ответ.

Я посмотрел через её плечо на наш дом. Потрёпанный, с побитыми стенами, но стоящий. Неприступный. Мы выстояли. Все вместе. Люди, птицы и духи. Мы защитили наш «Чёрный ручей».

Глава 43

Михаил

Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахами крови и горелой плоти до такой степени, что, казалось, его можно было резать ножом. Я стоял в самом сердце огненного вихря, который сам же и сотворил.

Моя стихия, выкованная в сотне безымянных сражений на этом проклятом краю мира, была единственным барьером между нашим миром и бездной, что разверзлась перед нами. Каждый удар моего пламенеющего клинка отбрасывал когтистых тварей назад в их небытие. Каждый приказ, сорвавшийся с пересохших губ, находил мгновенный отклик у моих гвардейцев. Мы были единым живым организмом, стальным кулаком, бьющим в гнилую пасть Разлома.

Слева от меня, опустившись на колени прямо в грязь и пепел, Лиза творила своё чудо. Её пальцы вплетали корни и камни в живой, пульсирующий щит. Её сила была силой самой земли – древней, терпеливой, несгибаемой.

Справа Дамиан, инквизитор, своим серебряным клинком выжигал скверну, и его тихие молитвы звучали в грохоте боя, как удары молота по наковальне. А за моей спиной, прикрывая самый уязвимый сектор, стоял мой лучший капитан. Мой друг.

– Гриша, правый фланг! Продавливают! Твари лезут через овраг! – рявкнул я, отбивая когтистую лапу, что метила мне прямо в лицо.

– Будет сделано, командир! – донёсся его уверенный, спокойный голос, который я знал уже десять лет. Десять лет бок о бок.

Я доверял ему как самому себе. Григорий Верницкий прошёл со мной огонь и воду, делил последнюю флягу с водой в раскалённой пустыне и последнюю краюху чёрствого хлеба в зимнем походе. Он был моей правой рукой, моим твёрдым плечом, человеком, которому я без раздумий доверил бы свою жизнь. И свою спину.

Я развернулся, чтобы обрушить на новую волну тварей, хлынувшую из Разлома, огненный шторм. И в этот самый момент, когда всё моё внимание было сосредоточено на враге впереди, острая, ледяная боль пронзила меня под левой лопаткой. Она была настолько неожиданной, настолько чужеродной в этом пекле, что я на долю секунды замер, не веря собственным ощущениям. Это была не когтистая лапа твари. Не случайный осколок камня. Это был выверенный, точный, профессиональный удар клинка. Удар, нанесённый с силой и знанием того, куда нужно бить.

Мир качнулся. Огненный вихрь вокруг меня дрогнул, потерял форму и опал, как сдувшийся пузырь. Я пошатнулся, и только инстинкт заставил меня удержаться на ногах. Медленно преодолевая сопротивление разорванных мышц и оглушительный шок, я обернулся.

Григорий стоял в одном шаге от меня. Его меч был в моей крови. А в его глазах…

Это были не глаза моего друга. Не глаза воина, с которым мы делили победы и поражения. В них плескался холодный, чужой свет Разлома, и не было ничего, кроме застарелого, ядовитого презрения и фанатичной уверенности.

– За нового бога, Михаил, – прошипел он, и в его голосе я услышал то, чего никогда не замечал раньше: зависть. Густую, как смола. – И за мир, в котором не будет таких, как ты.

Кровь ударила мне в голову, заглушая боль. Это было не просто предательство. Это было кощунство. Осквернение всего, во что мы верили.

И прежде чем я успел что-то сказать, его гвардейцы, те, что стояли с ним плечом к плечу, развернулись и с холодной эффективностью ударили в спины нашим солдатам, защищавшим малый круг. Лязг стали смешался с короткими, удивлёнными хрипами тех, кто ещё секунду назад доверял своим товарищам.

– Миша! – крик Лизы пронзил даже грохот боя.

Я видел ужас и неверие на её лице, видел, как она рванулась ко мне, но ритуальное поле, державшее Разлом, вспыхнуло, приковывая её к месту. Она была якорем этого мира и не могла его бросить.

В тот же миг, повинуясь инстинкту, Агафья, стоявшая у края круга, ударила ладонью о землю. Перед Лизой взметнулась стена из переплетённых, шипастых корней – отчаянный, инстинктивный барьер. Верницкий увидел это. Его губы скривились в усмешке. Он понял, что до Лизы ему так просто не добраться. И тогда он повернулся ко мне, и в его взгляде я увидел торжество. Сейчас целью была не Лиза, а я.

– Всегда в твоей тени, Михаил! – выплюнул он, и его голос дрожал от ненависти. – Великий Белозёров! Герой Приграничья! Даже она… даже земля выбрала тебя! Но сегодня ты умрёшь здесь, на коленях, как собака. И я лично вырву твоё сердце!

Ярость выжгла боль дотла. Я вырвал его меч из своей спины, отшвырнув его в сторону, и взревел, как раненый зверь. Мой собственный клинок вспыхнул с новой, неистовой силой.

– Ты сдохнешь за это, мразь! – прорычал я, бросаясь на него.

Мы сошлись в жестоком танце смерти. Он был быстр, его удары, усиленные мощью Разлома, были тяжелы, как удары молота. Но я дрался на чистой, незамутнённой ярости. Кровь заливала мне глаза, каждый вдох отдавался острой болью в пробитом лёгком, но я не замечал этого. Мой мир сузился до его фигуры, до его ненавистных глаз. Мы рубились среди хаоса, бывшие друзья, ставшие смертельными врагами.

И тут произошло нечто странное. Воздух вокруг меня, Лизы, Дамиана и Агафьи дрогнул, исказился, словно отражение в воде, по которой провели рукой. Рёв битвы вдруг стих, превратившись в глухой, далёкий гул. Я увидел, как твари и предатели замерли в неестественно медленном движении, будто попали в густой кисель.

Дорохов стоял чуть в стороне, его единственная здоровая рука была вытянута вперёд, пальцы сложены в сложный знак. Вокруг его ладони пространство мерцало и плыло. Он создал «карман», временной пузырь, вырвав нас из потока битвы на несколько драгоценных секунд.

– Лиза! – его голос прозвучал спокойно и властно. – Лечи!

Она не заставила себя просить. Её ладони легли на мою спину, и я почувствовал не просто исцеление. Это был удар. Мощный, почти невыносимый поток чистой магии Жизни хлынул в меня. Это была не тонкая струйка, латающая рану, а бурная река, наполняющая меня до краёв. Боль отступила, сменившись пульсирующим жаром. Ткани стягивались, кровь останавливалась. Но вместе с этим в меня вливалась чужая, дикая сила. Сила самой земли. Я чувствовал её, как огонь в венах, как грозу, запертую в груди. Я стал сосудом, который вот-вот разорвёт от этого дара.

– Отойди от него, мразь! – услышал я голос Дамиана. Он выскочил из нашего «кармана» и встал между мной и Верницким, отвлекая его на себя. Его серебряный клинок засиял, отбивая удар за ударом. Но Григорий, обезумевший от близости цели, не обращал на него внимания.

– Ты не скроешься, губернатор! Бездна ждёт твою душу! – рычал он, пытаясь обойти инквизитора.

Я поднялся на ноги. Силы покидали меня, перед глазами плыли тёмные круги. Но под этой слабостью, под болью, бурлила сила Лизы. Подарок и проклятие. Энергия, которой не было выхода. Я сделал шаг, выходя из-под защиты Дорохова.

Мир снова обрушился на меня всей своей звуковой и зрительной яростью.

Верницкий увидел меня. На его лице отразилось хищное торжество. Отшвырнул Дамиана в сторону и бросился ко мне, занося меч для последнего, рубящего удара. Он видел перед собой раненого, истекающего кровью врага. Но не видел заряд, который в меня только что заложили.

Но я был быстрее. Вложил в этот удар всё, что у меня осталось. Позволил силе, что дала мне Лиза, смешаться с моим собственным огнём. Сжёг всё: боль от предательства, ярость за павших товарищей, свою отчаянную любовь к женщине за моей спиной, остатки своего магического резерва и её дар. Всё до последней капли. Я не стал использовать клинок. Просто вытянул руку вперёд.

Огненный хлыст, плотный и яркий, как расплавленное солнце, сорвался с моих пальцев. Он был не просто багровым. В нём пульсировали зелёные искры жизни, и он двигался с яростью самой природы. Он просвистел в воздухе, оставляя за собой шипящий, обугленный след, и ударил Верницкого точно в шею.

На мгновение его голова отделилась от тела и повисла в воздухе, окружённая огненным ореолом, на лице застыло удивлённое, почти детское выражение. А потом тело рухнуло на землю, а голова покатилась в сторону, оставляя за собой дымящийся след.

Сила оставила меня окончательно. Опустошение было абсолютным. Словно из меня вырвали не только магию, но и саму душу. Ноги подкосились, и я упал на колени, а затем завалился набок. Рана в спине, наспех залатанная Лизой, снова открылась, и я почувствовал, как горячая кровь впитывается в холодную землю. Тьма подступала к краям сознания.

Последнее, что я увидел, прежде чем всё померкло, как Иван Дорохов встал надо мной, закрывая меня своей широкой фигурой от остального мира. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах горел холодный огонь.

– Я прикрою, – услышал я его тихий, уверенный голос. И мир погас.