Текст книги "Ретроспектива (СИ)"
Автор книги: Има Вирина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
глава 18
Чем более времени проходило, тем задумчивее становился Файлирс, руки его крепче, а ночи наши, да и не только ночи – жарче.
Вновь разлука близится. Прощается со мной голубь мой. Когда теперь вновь свидимся…
– Эля… – я только вошла опосля омовения, завёрнутая в холстину, приблизилась к Файлирсу, что ждал меня на кровати. – Иди ко мне.
Итак же к тебе иду? Споро отжала волосы и скинув мокрые тряпки недалече от растопленного камина, прижалась к горячему телу.
Родные руки сжали меня, не выберешься.
– Не злись только и не брыкайся. Спросить хочу.
– Спрашивай, – прикрыла глаза, устраиваясь на солёной груди. Его величество поленился помывочную посетить, – чего ж мне злиться.
– Может ли так статься, что ты ведьма? – и его руки на мне вмиг потяжелели, если бы и правда опасался, что брыкаться стану.
– Пусти, – вырвалось после нечаянного тонкого крика, что рот сам издал. Рванулаи душа из тела.
Не послушался.
– Я не виню и не сужу. Просто подумай…
– А коли так бы? Что? – сглотнула тяжесть, от самого вопроса, что задал он между прочим, хоть и испугалась сперва, да быстро успокоилась.
– Ничего, – даже плечами пожал. – Просто, если есть такая вероятность, надобно силы приложить, дабы скрыть это и тебя защитить
– Пусти-сяду, – сказала скороговоркой и всё ж вырвалась из рук. Как была, нагая, села около него, лежащего, сама позволила простыни сползти вниз и будто не заметила выглянувший коричневый сосок.
За те недели, что он здесь, слушая его скупые, но меткие слова мне, вспыхивая от взглядов голодных и утоляя этот самый голод при первой же возможности, я уже уверилась, что, кажется и раньше не была краше, пока не понесла.
Облизала губы и перекинула на укрытую грудь непослушную, мокрую гриву.
– Прав ты в своих домыслах. Ведьминский дар мне от матери передался, – сказала, следя за его лицом, что не дрогнуло. Не было ни страха, ни безразличия. Желание поделиться, как ни плохо, но взвалить на него этот груз. Он сильный, сдюжит. Он всё сдюжит.
– Уверена?
Кивнула.
– Нет у меня магического резерва, только природная сила. Это ещё причина, отчего я женой твоей стать отказалась. Тут книги на всё княжество – десять штук. Из них, восемь в замке. Про ведьм коли и помнят, так сказки, в коих давно правды не осталось, а приедь я ко двору, да ещё королевой – слишком много там сведущих, учёных у тебя, а ну как против воли захотят резерв измерить…
– Давно о силе своей прознала?
– С детства, – кивнула, – матушка всё рассказала, всему обучила, что сама знала и безопасным сочла.
– А я? – палец Файлирса коснулся моего соска и принялся по груди водить. Со мной говорит такие вещи серьёзные, а глядит на полушарие.
– А ты нынче маг с безмерным резервом.
– Уверена?
Кивнула.
– Стало быть, твоя сила, ведьмина любовь меня тогда за грань не пустила? – примерил грудь в ладони. – Я в толк всё не возьму, она, никак… ещё больше стала?
Я обомлела, не сразу даже поняла.
– Файлирс, неужто ты не злишься?
– За что? – он всё не отрываясь от груди, подключил другую руку, перекинул волосы на спину, скинул простыню, что промокла от волос.
– Как это? Что не сказала!?
– А как ты скажешь о таком? Почём ты знать могла, что я костры жечь не начну? Вопрос в другом теперь: коли дочь родится, надобно продумать, как её защитить да уберечь… Значит, выходит, ты жена моя пред миром и магией?
– С самой первой ночи, как к тебе пришла.
Так и есть у ведьм. Мужчина, которого ведьма выбирает, становится мужем, и как только ложе они разделят, сила ведьмы к нему течёт. Одна на двоих она теперь.
– И пока ты с другим не ляжешь, я твой муж, – проговорил задумчиво, – а ты вовек моя будешь. Выходит, жены у меня две, а мужа у тебя – ни одного…
– Мне и не надобно, – про себя подумала: да какая она тебе жена? Кукла на троне!
– Есть ли у тебя обряд какой, чтобы я, как и ты, был только твоим?
– Поискать надобно, но… оно мне не надо, я итак…
– Мне надобно. Чтобы ты не тревожилась про то. Как бы ни было – ехать в Келс придётся, а ты, здесь, не должна тревожиться ни о чём.
Одна рука его на груди так и осталась, а другая отправилась по телу: руки, плечи, шея. Словно привязанные, глаза его за руками следят, а мне от сухого кончика пальца становится щекотно.
– Поищи обряд, и Эля… не будет у меня детей от другой. Никогда, – а потом, невпопад, добавил: – а я всё думал: отчего рука не поднимается увезти тебя с собой, целительницу такую, не спрашивая, отчего так важно мне твоё добровольное согласие…
– Закон мира то.
– Верно. А про детей: два наследника мне надобно. Один сын Ондолию наследует, а другой Эстесадо, – и так он говорит это, тело наглаживая, что ни капли не сомневаюсь – всё решит, всё придумает.
Потому что никогда ни один ведьмин избранник не мог обидеть свою ведьму.
Считается, что первые ведьмы – дочери древней богини Шокех, которых она родила после инцеста со своими божественными братьями. И дочери эти, создания всемогущие, но среди богов места им не было, да и мать их, Шокех, что считалась богиней красоты, материнства и земли, вместе с тем была порочна и похотлива так же, как и красива. Одним лишь взглядом она видела все плотские, самые тайные желания любого – что бога, что человека. По легендам, эти желания она и воплощала днями и ночами. В обитель богов своих дочерей взять она не сумела, но на земле пристроила, среди людей. Так и пошла ведьмовская сила – от матери к дочери.
Ведьмы чтились и уважались простыми людьми. Пока в наш мир не пришёл тот, кого ныне создателем именуют. Он привёл с собой учеников и мечом они подчистую уничтожили всё, что было от древних богов. Как и самих богов. Ведьм не посчитали угрозой и оставили, как были.
Тогда и начался новый виток. Ведьмы, как создания сильные и вольные, тянули к себе первомагов. А у тех, в отличии от моих сестёр, силы мира не было, только лишь стабильного размера резерв, коий, ежели опустошить – ждать нужно, пока наполнится. Выяснилось, что при связи ведьма – маг, сила самого мира шла от мира – в ведьму, от ведьмы – в мага. Резерв его никогда не пустел, был постоянно полон. Ровно до той поры, пока ведьма с другим на ложе не взойдёт, тогда уже другого избранника напитывала силой.
Тогда же выяснился и ещё момент: нельзя ведьму принудить связь установить. Сам мир и магия будет отговаривать мага снасильничать над ведьмой, а ежели тот не поймёт и возьмёт её силой (случаев таких мало было, каждая ведьма за свою свободу будет сражаться до последней капли крови, а ежели и проигрывала – только за счёт численного перевеса магов), магия покидала его навсегда. Посмертное проклятье умирающей истинной богини мира – как бы порочна та ни была, дочерей своих пред смертью защитила.
Пробовали маги ведьм и приручать и искренне любили, да только женщины, что наделены безграничной силой, чаще вызывали страх и зависть в ограниченных магах. Так и выходило, что сперва запретили нам в городах селиться, после обязали в людное место шляпу надевать с длинным конусом, чтобы издалека видно было – идёт ведьма и люди успевали спрятаться, сбежать, али кинуть в ту яйцо.
А после стали россказни гулять, что ведьмы не годны ни на что, окромя как младенцев похищать да добрых людей проклинать. Тогда-то и появилась инквизиция, что принялась отдельные случаи разбирать, да суды вершить. Со временем, власть их возросла до того, что последнюю ведьму – королеву большой страны вытащили из супружеского ложа четыреста лет назад, и могучий король ничего не смог сделать, кроме как сойти с ума, видя как в огне умирает любимая.
– А инквизиция есть ещё в Ондолии? – спросила у задумавшегося Файлирса.
Ондолиец задумался, насупил брови, разгладил.
– Нет. Парочка осталось, что лишь номинально таковыми числятся, архивы сохраняют, – я прилегла чуть повыше него, присела, подоткнула подушку под спину. – Элькерия, а нынче, когда нет у нас секретов, когда известно уже, что и наследников ты сможешь родить. Теперь, пошла бы за меня? – теперь он глядит внимательно на моё лицо.
– Ты ведь женат уже… – я улыбнулась.
– Аннулирую брак.
– Экий ты прыткий. Брак аннулируешь, принцессу в Вотэрд отправишь, к отцу, что разгневан таким будет, – принялась я рассуждать, – он через залив от нас. Сколько они успеют сёл сжечь и людей увести, пока твоё войско подоспеет…
– Овдовею, аль ежели присоединить Эстесадо к Ондолии? – Не посмеют.
– Не посмеют, но согласятся ли эстесадцы?
– А что их спрашивать? Страну в одну соединим, браком скрепим.
– Гладко стелишь, подумать надобно.
– Подумай, а пока думаешь, поехали в Келс? Ты нынче княгиня, что создателем помазана, оставишь наместника, али совет – то лучше будет, да будешь моей гостьей в столице? Я спрячу тебя там ото всех, никто о твоей силе не узнает.
– Как гостья? И настаивать на браке не станешь?
– Не стану. Но наследником объявлю нашего сына. При любом раскладе.
– А Эстесадо?
– Присоединим, а ежели не захочешь, то ещё родим, и на Эстесадо, – Файлирс оголил мне живот, к коему припал губами, – эй, сынок? Ты королевством хочешь править, али княжеством? – обратился к животу, и тут же принялся целовать его, уводя поцелуи вверх, – ведьма моя… околдовала… подчинила…
Млея от поцелуев, что из невинных становятся горячими, я схватила его руками за голову и ондолиец мой, зарычав, принялся жрать грудь. Кусая, широко открывая рот, вмиг делаясь сам и меня превращая в зверя ненасытного.
– Эля… – прохрипел, оторвавшись, – и к тому обряду, поищи такой, чтобы груди твои не уменьшились, как от тягости разрешишься.
Я только засмеялась, направляя в себя его естество, чтобы прогнать из головы его мысли дурашливые. Да только соврала бы я, коли сказала бы, что хоть когда-то я себя чувствовала такой залюбленной и залелеянной, как в ту ночь. Когда ястребиный взор глядел на меня с восхищением, жёсткие губы обцеловывали каждый кусочек кожи, а хриплый голос шептал: "колдунья моя, ведьма…".
Разговоры говорились, планы строились. Лишь по первости Файлирс одёргивал меня – не требуется княгине законной самой мчаться в шахту, что обрушилась, никому и ничего не надобно мне доказывать, возможно лишь опосля уплатить компенсацию. Я же по своему поступала: хоть в шахту и не поехала, завал разбирать, но старателей навестила, не только звонкой монетой поддержала, но и зельями да настойками целебными.
Ястреб мой серчал, брови хмурил, да ворчал под нос, что природный правитель силой должен людей приручать, а не задабривать. Ну пусть думает, что сподручнее…
Присяга княгине, что клятвой верности сопровождалась и с подготовкой к отъезду было покончено, можно было в путь выдвигаться.
Наместником Вереха оставила, казну запечатала, пройдохе всё под отчёт оставила, чуток меньше, чем положено, не страшась – этот плут изловчится, справится.
А вот со свитой сложнее пришлось. И ежели в присутствии Алирика убедить ондолийца нелегко было, но я сумела, хоть и пришлось воину моему приватной беседе подвергнуться, после чего оба вышли серьёзные, но, главное, что успокоился король мой. Очами на сверкал более, стоило сотнику показаться, слов уничижительных не бросал.
С епископом он и вовсе, стоял насмерть. Я уже проведала, что всех церковников презирает Файлирс, ежели не сказать, что ненавидит. Так и священник на смерть стал: в Ондолии свои порядки, а у нас в княжестве власть светская над церковной не высится. Епископ глава церкви в княжестве и едет с визитом к Ондолийскому епископату. А ежели нет в нашем поезде для него места, он сам, свой поезд снарядит. Дело вновь чуть дракой не окончилось. И по тому, как собран и вытянут священник был, когда слово своё молвил, я опасалась, что на этот раз он побои не проглотит королю – ответит.
Обошлось.
Так и двинулись в путь, что занял четыре дня, то вина поклажи да кареты – не праздной мне верхом опасно, то я и сама понимала. Чем ближе к Келсу становились, тем суровее осень ощущалась. Ежели в моём Итвозе ещё только деревья позолотились да ветер с моря гнал долой летний зной, то в Ондолии непогода во всю хозяйствовала. Стоило глаза открыть, как в мутное оконце ничего не виднелось, окромя дождя. То сильнее, то тише.
С ним в компании мы и приблизились к городу моего ондолийца.
глава 19
– Я дом для тебя строю, – сказал Файлирс, севши ненадолго ко мне, когда с почтой управился и подмял меня под крутой бок, – знаю, не будет вам спокойствия при дворце, – погладил он живот под тёплым плащом. – Недалече от Келса, верхом меньше часу скакать. Зато окрест раздолье, простор. Лес и озеро рядом.
– Спасибо, – потянулась с поцелуем к колючей щеке, – люди есть там?
– О том и речь, не ведаю, как лучше поступить. Строительство главного здания завершено, жить там можно с комфортом, но устроить надобно. Дом новый, сама понимаешь. Челядь нужна…
– Не надо никого. Девушки мои есть, мы обживёмся, – я улыбнулась, накрыла его руку, что нервично кафтан теребит. – А ежели понадобится что – я попрошу.
– Дом большой, – как бы предостерегает он.
– Так и у меня людей полно. Алирик, – Файлирс поморщился, – да Епископ, он тоже мужской силой, с виду не обделён.
– Хочешь, чтобы с тобой он жил? – мне не видно лица Файлирса, лишь подбородок мне в макушку упёрся, но в голосе слышно недовольство.
Выгнула шею к нему.
– Надёжнее мне так будет. Дом большой, сам ты сказал, – прихватила губами колючую кожу. – Любимый мой, он создателев служитель, не соперник тебе, – поцелуями побежала по лицу, – да и никто не соперник.
– Знаю, – он прикрыл глаза, откинул голову, обнажая шею. – Да только Келс – не Итвоз. Не получится у меня там всегда подле тебя быть…
Поцеловала что дали.
– Тем паче. Как я одна буду? А они свои. Тебя не будет, они всегда подсобят.
– Ведомо мне, как они подсобят. Иди-ка сюда…
Король послал заклятье, что звук не пропускает, вместе с тем, усаживая меня на коленки.
– Как же тут? Неудобно ведь!
– Неудобно, да ночевать мне сегодня без тебя, – сказал, скидывая тёплый кафтан.
В тесной карете стало жарко, нестерпимо. Так жарко, что хоть и не понимая, как мы изловчимся, я сама плящ сняла.
– Откинься, – легонько надавил он мне на плечо, заставив улечься на широкое сиденье.
Ноги мои сам развёл, одну на себя закинул.
Ощущение что не одни мы, что пусть нас и не видят, но каждый может задуматься, чем в карете утешаются правители, не снижает накала. Наоборот. Нутро всё горит. Руки мужчины огладили мои ноги и не отвлекаясь ни на раздевание, ни на маленькие ласки, устремились к лону.
Глубокий, удовлетворённый вдох ондолийца, лишь пальцы коснулись естества. Мой судорожный выдох. Провёл снаружи туда-обратно, размазывая влагу, и под мой протяжный стон вошёл в меня пальцем. Медленно, словно смакуя. Я не выдержала и глаза закрыла, позволяя ему ласкать себя как вздумается. Не моё это тело – твоё.
Услышала, как его дыхание участилось, и увидала, что и собственный член он обнажил. Одной рукой меня ласкает, второй себя, тут же. И глаз не отводит.
Другим пальцем надавил на точку заветную и из горла моего крик вырвался, что он испил до конца своим ртом. И сильнее, и чаще пальцы внутри меня действуют. И мочи нет лежать вот так, от того, что самой хочется трогать, ласкать. Потянулась к нему, отринул руку.
– Сам хочу… ляг – на выдохе сказал.
И сильнее, и быстрее, пока не излился в свою ладонь, а там и моя разрядка следом.
– Никто… и никогда… я один… – бормотал бессвязно, когда уже всё окончилось и привалился он ко мне.
Больше не выходил он из кареты. Только лишь к вечеру уже, когда всадники поезда стали чаще мельтешить, нам постучали: приехали.
Вылезла я вслед за королём, что мне руку подал.
– Что же это? – ахнула, глядя на огромную стройку вдали.
Солнце опускалось не за горизонт, как водится, а за большое здание, что монолитом выстроилось. Центральное око и будто две руки загребущие, что и нынче, на закате, строят, не прекращают. А пред сундуком эдаким, гладь озера.
– Дворец. Краше и больше которого нет в Ондолии. И не будет. Эль-Кьери.
От неловкости сунула руки в карманы, да тут же спохватилась, высунула.
– Спасибо, – заглянула в очи ястребиные. – Будь мы одни, по-другому б отблагодарила, – прошептала, и Файлирс кашлянул. Неужто в смущении? – Никогда такой красоты не видывала.
А он, остался недвижим, только глянул искоса, будто слов моих недостаточно ему. Убедиться хочет.
– Это ты его ещё внутри не видала. Поедем?
Очень даже. Тем паче, что меня уже, кажется, продуло тут со всех сторон.
А внутри Эль-Кьери оказался ничем не хуже, чем снаружи. Потолки, конечно, чуть ниже, чем в Итвозе, зато входная комната с лестницей наверх… белая. А в Итвозе красная, из красного кирпича, да и до лестницы не так близко, пока дойдёшь, успеешь пройти тронный зал, большую гостиную, столовую. Полюбоваться. А тут, Файлирс открыл дверь, вошёл первым, зажёг магией большой фонарь и мне сразу предстала большой холл, откуда лестница виднеется. Вот так, без продыху. Устала с дороги, аль нет, сразу взбирайся к потолку.
– Свита направо, княгиня налево, – распорядился даритель на открытой галерее второго этажа.
Чем дальше мы шли по коридору, другой, уже закрытой галерее, тем смурнее становился король. А галерея тоже была красивой… белой. Только доска, коей пол вымостили, красная, как дома. А стена по правую руку, которую скрашивал единственный маленький камин, тоже была белой. Неужто таким камином можно весь такой зал протопить? Особливо, когда задует с поля тот ветер, в эти широкие окна. Их же, как есть, все продувает.
Наверное, Файлирс тоже о том же подумал, раз ещё более брови сдвинул. Здесь мы уже были одни, лишь три моих девушки в отдалении нагоняют. Я ускорила шаг и оплела рукой его руку.
– Здесь так красиво…
– Да… тебе нравится? – он замедлил шаг.
– Конечно! Он же волшебный! – молвила на выдохе, дабы повосторженнее. – Такой светлый, величественный! Очень роскошный!
– Пустой только… в толк не возьму, отчего мебели нет. Должны были всё к приезду привезти!
– Главное кровать, где спать. А остальное – пусть. Со временем.
Ондолиец мой бросил на меня короткий взгляд и, неслыханное дело! – отвёл глаза. Будто стыдно ему.
Будь предо мной простой мужчина – бросилась бы заверять, что знаю, как он старался для меня. Ведь правда, знаю. Такую работу проделать, таких мастеров собрать! Но нет у меня уверенности, что Файлирс хочет, дабы понимала я, что он из шкуры вон лез, хуже того, оплошал.
– Тебе правда ехать надобно? До завтра никак не останешься?
– Надо, Эля. А что? Не хочешь остаться тут сама? – нотки страха мне послышались в уверенном гласе?
– Хочу, – прижалась всем телом к нему, – а ещё крепче хочу за подарок такой тебя отблагодарить.
– Завтра приеду, погоди чуть с благодарностью… – однако, рука в моей руке крепче сжала пальцы.
Мы вошли в покои, и ежели, пока миновали гостиную, я была спокойна, то в спальне обомлела.
– Как это? – ладонь сама губы накрыла от удивления.
Спальня тоже была пуста. Ни кровати, ни, даже лежака солеменного.
– Едем в мой дворец, – сказал, как отрезал, развернулся рывком.
Я стоять осталась.
– Поехали, Элькерия. Непригоден дом этот для жилья.
– Пригоден, – я вознамерилась тут остаться. – Тут останусь. Вещи сейчас принесут, да и вообще… устала я, никуда не поеду, и уж точно в твой дворец.
– Элькерия! Не время для споров. Час поздний, ждут меня дела. Поехали.
– Милый мой, – протянула руку, по щеке его провела, – отправляйся сам. Я, как пол под ногами почувствовала, так и сразу силы кончились…
Файлирс грозился, я настаивала. Но по взгляду его нетерпеливому, по вестникам, что чуть не поминутно приходить начали я поняла: долго не выстроит и здесь и сейчас есть у меня возможность своего добиться.
А своего сейчас, это чего угодно, только бы не тот дворец, где люди его, двор, да жена.
И как бы он ни ярился, а всё одно – ехать надобно.
Уехал. В этом белом, большом, но таком пустом дворце такая тоска меня захлестнула – хоть вой.
Зачем только приехала? Что на меня нашло такое? Бросила княжество, людей…
Там всё – жизнь, хозяйство. А тут? Заместо куклы буду – ждать, рядиться да усладу хозяину даровать. Его радость – единственная моя здесь забота.
Покручинилась, всплакнула робко, да принудила себя думать о том, что на время я здесь. Погощу немного да домой. Ненадолго, совсем немного потерпеть.
Файлирс.
Келс – древний город. До него был другой город, что строился на остатках прошлого, который также стоял на древнем пепелище. И по сей день белокаменный город смешивается с фундаментом древних закладов, а камень, которого уже давно нет окрест, можно встретить в монолитах новых домов.
То естественный ход времени, течение жизни. Цивилизации сменяют одна другую, народности вымирают и на их место приходят новые люди. А задача правителя – чтобы текло то само, не допустить ни смерти столицы своей, ни народа. Чтобы и через тысячу лет стоял Келс. Пусть новый, пусть другой, но жил старый город, чьи камни будут помнить и самого Файлирса четвёртого, и его предшественников.
Файлирс со младенчества знал: он будет править. И науке той его обучали с тех пор непрестанно. Где младшого бранили за шалость и отпускали, дав яблоко, Файлирсу приходилось едва не часы слушать отповеди: к чему ведут такие шалости, какие последствия несут для самого наследного принца и народа. И ответствовал всегда он, и наказание нёс. То правильно было. Король – он не только благами пользуется, карает и награждает, ему пред создателем и ответ держать за вотчину свою. За каждого ребятёнка, что не доживёт до своей алебарды.
Он был не самым худшим правителем, хоть и скорым на расправу, да слишком вспыльчивым, отходил он так же быстро, как и воспалялся.
Но сейчас, в ночи своей столицы, что освещалась лишь редкими факелами, нёсся малый отряд во весь опор, курс держа на королевский дворец. Глава отряда вырвался далеко вперёд, и всё кипел от ярости, надеясь, что холодный воздух остудит пыл в скачке и сможет король спокойствие на месте изобразить.
Не выходило. С тех пор, как пришла к нему мышка, ублажить тело, да усладить душу, с той ночи и стало сложно государство ставить оперёд личного, мышкиного. Как тогда хотелось не разговоры говорить с дурой-бабой, что ерепенится, счастья своего не видит, что монарх своим вниманием и желанием её облагодетельствовал, через седло перекинуть и вся недолга. Не смог. Что-то внутри говорило – потухнет. Нужен ей край её, да свобода… Где было такое, чтобы король мчался в другую страну, чтобы увидеть, к себе прижать, да приласкать, бросив дела? По-государственному, это в Келс её навечно забрать и навещать, чтобы близко была, а не бросать всё. А там бы привыкла, да сама поняла правоту его. Она бы поняла, она сама по-государственному мыслит, не по бабьи… мудрая Полёвка…
Только больно уж ярко глаза зелёные горят, язык остёр, да ласки смелы. Так не повелителя ласкают, от воли которого зависят, так с равным себя ведут. Господина своего же всё ублажить стараются, но не исходятся в исступлении, дабы самой удовольствие получить. Приходила сама, не затем, чтоб утром попросить, а чтобы самой взять, что хочется… наглая Полёвка…
Никогда никто не смел перину поменять в покоях короля, без его приказа. А сам король и не вспоминал никогда о таком насущном, за делами. Как же чудно было спать на скрипучих, лавандой пахнущих простынях, ведая – то она позаботилась, пусть не саморучно, но проследила, чтобы постель чистая была, да пол в покоях вымыт… заботливая Полёвка…
Снедь, что сама, своими руками готовила – то и вовсе представить сложно. Как только освоила такую науку… искренняя Полёвка…
Могла бы при первом косом взгляде своих людей ему доложить, намекнуть лишь, что сила ей нужна, подмога – не стала, хоть и знает сама: одно её слово и снёс бы он тот Итвоз до основания… гордая Полёвка…
А теперь и наследника осмелилась понести, плод сохранила, не ведая, как примет он новость такую. Да и сам он ведал. Были уже у Файлирса бастарды. Как понесёт очередная пассия – приданное, замуж, да в дальние земли – счастье семейное строить. С мужними жёнами и вовсе проще, те мужья лишь рады, что жены их чести такой удостаиваются, греть постель сюзерену. Сколько таких росло в Ондолии, король не считал. То не его дети, то вассалы.
И когда в пути он начал понимать, догадки строить, что странно Полёвка его вела себя, что вполне может статься, что княгиня и ходила к нему, уверен был: коли она – настоит, чтобы избавилась от дитя. Ни к чему тот ребёнок – трон ондолийский ему не завещаешь, напоказ народу прижитого сына не выставишь – бастард и есть бастард, обречь только его на ненависть и презрение в мире, где захудалый виконт станет свысока смотреть, только от того, что родители его браком сочетались, в отличии от принца. Да и ей то ни к чему. Жена на то есть, чтобы жизнью рисковала да наследников рожала, она за то на троне сидит. Да и ведает каждый, что портится баба с родами, Файлирс, хоть и любитель форм, но Полёвка его до конца дней своих должна оставаться такой же гладкой и ладной. Не говоря уж про то, что в бремени не до утех женщине, та думает, как плод выносить, не навредить.
Не смог.
Как увидел её, такую взволнованную, бледную, иссхудавшую. Живот, что уже большой, кажется все силы вытянул из его женщины. И чего же только стоил он ей, и пошла сама на то, терпит и сносит. Хочет дитя его родить. Как можно лишить её того? А когда понял он, что не меньше его Полёвка голодает, и бремя ей нипочём… да пусть рожает, коли ей хочется! Неужто не придумает хозяин большой страны, как сына своего устроить? Как есть придумает! Да так, чтобы рядом были они. Великого короля воспитает из него, всему научит, как его учили. И больше даже! Отец Файлирса хорошее наследство ему оставил: крепкую страну, где всё отлажено и настроено, и Файлирс так же сделает, только у него поболее возможностей. Благодаря отцу, Файлирс может не работать денно и нощно, а опереться на советников, а сыну, окромя политической науки и другие дать. И на охоту свозить, и зверинец ему прямо во дворце устроить… и воду! Надобно плавать приучать мальца, чтобы здоровым рос, то Эля верно говорила, что хорошо в Итвозе, тем они и здоровы, что море рядом. В Келсе моря хоть и нету, но озеро, аль водоём прорубить Файлирс для сына сможет.
И чтобы не только об учениях, но и шалости позволять!
Но прежде, разобраться, кто ослушаться посмел. По чьей вине намедни пришлось глаза отводить да дураком себя чувствовать властителю ондолийскому!
