Текст книги "Ретроспектива (СИ)"
Автор книги: Има Вирина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
глава 20
Моя первая ночь в Келсе миновала… миновала. Не устраивала я себе благ, и людям своим приказала кой-как лечь на ночлег. Пусть. Всё после, наперво отдохнуть. А пред тем, как опочивать, побеспокоилась о надёжности и прошла по головному крылу дворца, пробуждая камень, оживляя, делая из простого дома ведьмин. Замкнула защиту на своём же украшении, что взяла на всякий случай. Старинная золотая цепь, да подвеска выкованная неведомым мне мастером.
Теперь мой это дом, меня слушается и мне всё показывает. Замок мой ревновать не станет.
Только, когда дом я пробуждала и землю эту услыхала, что ждёт, томится без хозяйки, что вьёрнов-разбойников к порядку призвать не может, что силой плещет, а взять её – не берёт никто. Давно нога ведьмы не ступала на эту землю, али боятся сёстры мои, внимание привлечь да ответственность за этот край на себя взять. Став хозяйкой места своего, ведьма сильнее становится, сама землица ей помогает, только и за бесчинства на своей земле и страдать той ведьме, и если в княжестве своём я любую беду людскую могу коли не предупредить, так пережить помочь, то здесь… уеду я, а боль земли с собой повезу.
Обдумать надобно. Опрометчиво такие решения не принимаются. Наспех всегда успеется.
А утром подумала я, что беда случилась и пищаль прямо в комнате, где мы на полу, на вещах устроились, палит. Глаза открыла и услыхала грохот да брань с улицы.
То обстановку дворцовую привезли, прямо с утра. И весь день везли, сваливали всё в холле, потом растаскивали. Я, было поучаствовать взялась, дабы сразу несли всё по местам, да главный у них, что распоряжался, сперва взглядом меня смерил таким, что вмиг домой бечь захотелось, а потом и вовсе промолчал, так и не удостоив ответом. С Алириком тоже говорить не стал, как и с епископом.
Не хозяйка ты здесь, Эля. Гостья. Гостьей и будь, хозяин этот, видать, раз спесивый такой. Ну пусть хозяйничает, не надолго я в этом доме. Скоро к себе, там и похозяйничаю.
Таскали они, гремели часов десять к ряду. От зари, да пока солнце не стало к горизонту клониться, а после побросав всё в небрежности, пропали, как не было их. Так никому из свиты слова и не сказали.
Теперь и мы принялись за работу. Растаскивали всё до глубокой ночи, а когда уже сил не было ни на что, постели застелили и разошлись.
Файлирс прискакал один, в ночи. Кажется, только что, сквозь открытое окно я слышала гул ветра в поле, и вот уже стук копыт, открылась дверь, шорох одежды и горячее тело надо мной.
И будто скучал он за сегодня так, как и в разлуке не скучал, брал и брал своё, как если бы не верил, что вот она я – здесь, рядом.
И так доволен он был, что дворец заполнился мебелью, что спальня с кроватью большой теперь, что и не спрашивал что, да как.
А утомившись, уже глубокой ночью, когда лежал он подо мной, что сытый лев, перебирая мои волосы на своей груди, да гладя дитятко в животе, спросил:
– Люд где разместила?
– Ммм? – я даже глаз не сумела открыть.
– Обстановку привезли, да работы тьма ещё. Покои, опять же, обставить надобно.
– Завтра, небось, приедут, – я уже засыпаю, все силы меня покинули.
– Погоди. Уехали они?
– Угу.
– Эля! Толком мне объясни, – королевский глас посуровел, – рабочие, что мебель привезли, должны были остаться да обставить всё, как положено, зачем ты их отослала?
Пришлось просыпаться.
– Не отсылала я никого, – приподнялась, чтобы на него смотреть, – они приехали, принялись…
– Покажи, – перебил меня.
Я коснулась его висков и всё показала: как обозы на заре приехали, как ходили мужики по дворцу, чуть не на пол беломраморный плюя, как главный их обхамил меня, ни слова не сказав – хотела скрыть, да не сдержалась. Не чужда мне всё же обида за небрежение.
Почувствовала, что чужое сознание ещё что-то хочет. Не принуждает, просит открыться. Я пустила дальше – ночь сегодняшняя интересовала короля. Как и с кем спала. Глупый мой. Разве ж нужен мне теперь другой?
– Спи, Эля. Спи.
Сказал, и словно по команде навалился сон на меня.
Файлирс.
Король не спал. Король думал. Злился, негодовал, хотел, было вскочить и ехать в столицу, как только Эля уснула, но вспомнил то, как его женщина, с пузом наперевес, как батрачка таскала, пусть не мебель – вещи полегче. Как ко сну пошла только когда и люди её разошлись, что работать ей пришлось вровень со всеми…
И хорошо, что не вскочил. Время было ярости улечься и вспомнить.
Историю вспомнил, которую всегда любил и уважал. Вспомнил про то, что нельзя заставить смерда любить господина, но можно заставить уважать. Бояться. Эдакий язык челядь знает и понимает. Даже если челядь та – распорядитель королевского дворца, что зажрался на своей должности, раз посмел так с женщиной короля себя держать.
Элькерия.
Просыпаться не хотелось отчаянно. Тело, изнеженное периной требовало отдыха, сонный разум помнил утреннюю, быструю близость, после которой Файлирс отбыл, а я вновь в сон провалилась.
Если во дворце теперь можно жить, и даже безопасно, то сам собой возник вопрос с провиантом. Запас, что остался с пути, вчера был съеден, и, если кухню мы вчера устроили, и хладное место полно припасов, то вода для питья кончалась.
Вино, сколь не было бы оно разбавлено, я и раньше не жаловала, а нынче и вовсе – от одного лишь запаха боюсь, вывернет меня.
Вода, что благодаря магии подаётся во дворец, для питья непригодна.
В сопровождении Алирика я вышла из дворца. Был бы тут ритуальный зал, эх! Давно уже запретили церковники сердце магии в доме помещать, лишь в старинных замках и остались они. Придётся к земле идти, слушать воду.
Поданная к крыльцу карета сопровождалась вчерашним чиновником, коий, нынче, за лакея был. Услужливо, с улыбкой распахнул дверцу, а сам пластом наземь лёг.
Оторопь не только меня взяла, но и Алирика.
Дружинник взгляд мой понял, подошёл к лежащему, за плечо потрепал. Голова человека, что дно кареты разглядывала повернулась к нам:
– Заместо ступенечки я. Будьте любезны наступить и в карету сесть, – чудно, всё так же улыбаясь, объяснил свою прихоть.
Не стану я по живому человеку топтаться! То взглядом и показала.
– Приказ его величества: быть ступенькой для ваших ножек. Коли бы вы верхом двигались, я бы спину тож подставил, а коль на карете, то вот как, – объяснил он, с места не сдвинулся.
Алирик попытался убрать горемычного, а тот намертво лёг.
И как быть? Во мне ж весу, что в тёлке молодой, даже если мораль отринуть. Переломлю болезного.
“Ступай, Эля. То служба его”:
Короткий ответ Файлирса, когда я написала, что человек его двигаться мне мешает.
Долго не думала, пришлось пешком идти. А в чистом поле идти до той поры, пока рабочие, что боковые крылья отстраивают, не увидят, изрядно.
Так и шли, ветер в открытом поле чуть не сносил и меня и дружинника, и вроде, тепло оделись, но продирало, казалось до костей.
– Передохнёте, может, княгиня? Чай, устала, путь такой проделать? – спросил Алирик, который, как мог, старался от ветра меня укрыть. Только ветру, что зиму чует, человек – что тростинка.
– Опосля.
Тем хуже, что когда зашли далеко, оказалось, что зря всё – вода наружу просится лишь в одном месте окрест, где строителей барак стоит.
Придётся после, как отдохну немного, к ним идти.
А назад, я сил не рассчитала, утомилась и продрогла так, что остаток пути меня дружинник нёс на руках, так, будто и не вешу я ничего. Как подхватил, стоило мне присесть на землю, так и нёс.
Я противиться не стала. Не до вежливостей, когда живот с дитятком к земле тянет. Страшно, что по глупости могу лишиться его, так и не увидав ни разу пальчики крошечные, да глазки маленькие своей кровиночки.
Всю дорогу до покоев о том лишь и думала, кабы с малышом всё хорошо было. Лежала, боясь шелохнуться, себя, дуру такую, кляла. Далась мне вода та! Хоть из реки буду пить, лишь бы младенчик мой со мной был. До ночи так и лежала, встать боялась, лишь, когда внезапно, зашевелился он в животе, я не выдержала и разрыдалась. От счастья! От облегчения, что хорошо всё с дитятком и рожу я здоровую дочку, себе на радость.
Что буду в косы шёлковые волосы плести, да в платья её наряжать, что будем вместе гулять окрест крепостных стен и научу я её землю слушать, воду чуять, травы распознавать. А когда время придёт, поведаю ей, что нет ничего важнее её, что весь мир в ней, важно лишь дорогу свою найти и идти по ней, не бояться оступиться, потому что рядом с той дорогой я буду идти. А я поймаю её, подняться помогу, коли упадёт.
И легче так стало, как если бы вечно мечущаяся душа моя к берегу прибилась. Стоит один раз представить просто, что потерять могла, и понимаю – ничто того не стоит.
Пять дней владетель земли сей меня вниманием не жаловал. На шестой, по-тихонечку мы закончили работы по рубке скважины позади дворца, на удивление мастеровым, что глядели на меня, как на блаженную, когда вчера на рассвете, Алирик под моим надсмотром принялся магией воду выводить. Два дня возились. Теперь родник бьёт прямо под окнами дворца, что при желании и в озерцо можно обрамить.
Прикрыв глаза, я погружала и вынимала пальцы из теста. Взбивая, сдабривая. Чтобы не только сытость пироги мои людям несли, но и здоровье для тела и бодрость для ума. Утробу набьют они и сами.
А по-другому здесь ветер шумит. Тот же странник, что и в Эстесадо, да только там вторит ему моря шум, здесь же степь усиливает песнь, громче её делает, быстрее, хоть и чуть печальнее. Несёт дыхание мира так далеко, как только сможет. Перепрыгивает через холмы, огибает озёра.
А я словно ветром тем лечу по просторам Ондолии, вижу поля, что к зиме готовы, хоть и половину не уродили того, что могли бы, реки, чьи русла чуть повернуть и зарыхлела бы землицы, а под тем лесом, коли холм приподнять, аккурат деревья укроют деревеньку, и меньше они станут от кочевников страдать, загодя видя приближение их и зовя соседей на подмогу.
Нет здесь хозяйки. И части не даёт землица того, что хочет людям дать, да они просить и брать разучились. Простым запретили – поди, скажи, что по календарю луны поле своё сеешь, на костёр взойдёшь, а магам и вовсе неведома наука эта. Они только подчинять да приручать стихию могут, никак не в унисон жить.
Мурашки побежали по рукам, что открыты. На кухне, вблизи очага, теплее, чем в Итвозе в летний полдень, только дорожку соломенную раскатала, поостереглась босыми ногами на камень пола стать. Пусть я и ведьма, но чем Земля-Мать не шутит. А кожа всё щекотится и зудят пальцы в тесте и ноги сами переминаются – присесть, да к земле воззвать, себе на услужение её поставить, да самой ей в услужение стать.
Нельзя. Есть тут хозяин, что озлобиться может, коли я порядки свои чинить возьмусь.
– Для кого ты стряпаешь? – прозвучало тихо, но зловеще. – Да и нарядилась… – распахнула глаза, отгоняя транс. – О ком думаешь, что улыбаешься так?
– О тебе, чувствовала, что скоро навестишь меня… – глянула на него, как на пороге он стоит, о проход опершись.
И против воли, сама не желая, ещё шире улыбаться начала. От того, что скучала по нему. Ведаю, занят он крепко был, раз не ехал. Да и я не гуляла, и в ожидании не кручинилась.
– Как узнала, что сегодня приеду?
– Иди ближе, покажу, – он и подошёл. Стал рядом, а я шар из теста оставив, руки о себя отёрла и ладонь его к своей груди прижала, – здесь ведала, чувствовала, что не меньше моего ты встречи ждёшь, да дела ко мне не пускают, – широкий нос задышал часто-часто, большой кадык дёрнулся, а пальцы сжали грудь. Моя ладонь сверху легла.
– Ждала, значит?
– Ждала.
– Отчего не написала ни строчки? Да и не крепко ты грустила. Пироги стряпаешь, наряжаешься…
– Так… – я растерялась. Пусть и начала как шутку, что для него всё. Я никак знать не могла, что он явится сегодня. Просто и правда, нравится мне интерес его, любование. Понимала я, что рано аль поздно явится и не желала, чтобы в виде неприглядном он меня застал.
– Али не меня ты ждала? Врёшь мне? – груди стало немного больно от сжатия, но вопреки ожидаемому то не оттолкнуло, наоборот – в животе полыхнуло. – Когда ждут письма пишут, о встрече просят, а не снуют по округе мужикам на забаву, – сквозь зубы, будто сам себя сдерживает.
– Какая ж тут забава? Коли я размером с корову? – усмехнулась, провела ладонью по его щеке. Колючий.
– Не играй со мной, Эля, – схватил, с силой сжал запястье. Потянул руку вниз. – Ты лучше моего ведаешь, что и непраздная – краше всех других, – другая рука его вцепилась в мой подбородок, – али забавляешься так, доводя меня? Характер показываешь – не напишешь сама, не позовёшь. А кабы не приехал я? И дальше бы тебя твой вояка на руках унёс? А поп подсобил бы?
Желваки уже гуляют на скулах, да и весь он какой-то злой, яростный.
– Я испугалась тогда, – вывернулась и прильнула губами к ладони, что миг назад больно сжимала, – за ребёночка, силу не рассчитала… устала, больно стало. Он понёс не как мужчина, как солдат, пойми… А если бы по-другому: один ты у меня господин и над душой и над телом, прекрати изводиться и сомневаться.
глава 21
– Как не изводиться с такими доносами?
– А разве, когда в Итвозе я была, не доносили?
Успокаивается, затихает. Очей не отводит от губ моих, что целуют его ладони.
– Другое то совсем, – тихо молвит. – А когда здесь ты, рядом совсем… мука. Вроде здесь, а всё одно – далеко…
– Близко… – губами невесомо коснулась его губ, – всегда близко…
Поцелуй стал долгим, а ладони мои принялись рубаху с него стягивать. Остальную одежду он уже сам скинул… Провела по каменной спине, что стала влажной, прижимая его к себе ещё ближе. Горячее, прерывистое дыхание, как в бреду. Король мой одним махом задвинул всё в бок с широкого стола, усадил меня.
Поцелуи с губ перекинулись на шею, грудь, которую он из платья выпустил. Руки в растрёпанную, косматую голову – сделать ближе. Острее… Без всякой скромности и стеснения сама ему подставляюсь, понимая – мало! Сколько ни дай – мало.
Поддалась порыву и отстранилась, отнимая грудь, и встретилась с осоловевшим совсем взглядом. Сжала сама полушария, провела по соскам кончиками пальцев, закатила глаза от удовольствия…
– Эля… – наконец он скинул оцепенение и рывком придвинул меня ближе, оставляя так же сидеть.
От удовольствия, когда проник в меня, не выдержала – заскулила, чувствуя долгожданные удары внутри. Волна поднялась и накрыла с головой. Тяжёлый взгляд из-под полуприкрытых век, быстрые толчки, частое громкое дыхание – не одной мне хорошо…
Пик, который был так близко настал неожиданно, обескураживающе… Файлирс не дал мне им насладиться, догнал меня в один миг.
– Пойдём в опочивальню… я до самого утра нынче…
Так и повелось – частые встречи, когда на ночь он мог остаться, а когда и прилетал один, под покровом ночи, десять минут имея меж делами.
Мягко поднимал ту тему, что всё удобнее стало бы, коли в его дворце я была, подле него, да не настаивал. И сам понимал, каково там мне будет…
По каждому облетающему двор листочку я видела, как отступает осень, уступая место зиме. То, что пора мне ехать понимали оба – король и я.
Разговор подняла лишь однажды, на что услышала:
– До родов надобно здесь побыть, – он весь напрягся, словно к битве готовясь. – Наследника народу надобно будет показать.
– А коли наследница?
– И наследницу. Кто бы ни родился – то моя кровь и всё по уму требуется обставить, чтобы всё положенное у них было.
Мы сидели на пустой дворцовой кухне, грея руки о чашки с горячим настоем.
– Как же ты это всё сделаешь, если не жена мать этого ребёнка? – от волнения кровь забила в горле, мешая дышать.
– Никто того не узнает, – как набатом прозвенело. – Дабы никто в будущем на престол сына не покусился, каждая крыса в Ондолии должна верить, что королева его мать.
– Как же я? – спросила, задыхаясь. – Родить дитя и отдать его… – я поставила чашку, потому как руки затряслись. Слова проталкиваются с трудом: – а он… и ведать обо мне не будет…
– Эля! – громыхнул Файлирс. – То не просто твой сын! То страны наследник! Отродясь не было такого, чтобы будущий король при матери рос. Так и меня воспитывали в родовых землях и отца моего и его отца. Только там, не у мамкиной юбки король сможет узнать и страну свою, и народ!
Он специально отвернулся, чтобы не видеть, как слёзы льются по моим щекам. Волю свою показывает.
– Не забирай моё дитя… – прошептала, сама не веря, что и на колени стать готова, лишь бы не расставаться.
– Эля! Никогда такого не было…
Одна пелена перед глазами, но я подбежала к нему, замершему посреди зала.
– Любимый мой… – шепчу, целуя его ладони. – Ты ведь всё можешь! Ничего для тебя нет небывалого да невозможного…
– Эля! – вырвал руки из моей хватки, обхватил лицо. – Ведомо мне, что ты делаешь. Штучки твои… я много тебе спущу, коли хочешь. Но не страну, – глядит, аж пробирает до костей и голос, чужой будто, – мне для всей власти двух вещей не хватало: жены для серьёзности и наследника для уверенности народа. Женой ты сама стать не захотела. Пусть. Не стану неволить, раз сама того желаешь, но здесь не уступлю: наследников моих тебе рожать. Другому не бывать. Смирись. Один у тебя путь.
Как бы не так! – било в голове при взгляде на широкую спину.
Столько лет уверять себя в мысли, что не суждено мне испытать ту радость, когда своё дитятко к груди прижимаешь, смириться, чудо изведать и отдать?
Сколь не было бы важно для меня государство, как не любила бы я свой Итвоз, как не радела бы за него – не стоит ничего из того и одной слезинки мальца, что без матери растёт, которому на коленку некому подуть, да перед сном не поцеловать.
Коли не отведала бы я, что то чувство, когда во мне он живёт, шевелится – на волю просится, глядишь и отдала бы, а так… Поди ещё, жена его вздумает на ребёночке моём, который, вовсе дочкой будет, отыграться. Это о меня она зубы поломает…
О том, что чиновник тот просто недоглядел за дворцом, я ни в жизнь не поверю! То была диверсия спланированная и цель чёткую имела – меня унизить, а может и вовсе домой вернуть… Ведала бы она, как именно мой мужчина хотел вопрос тот решить… не обрадовалась бы, в своём дворце меня потчевать.
И хоть умом понимаю – сама виновата. Сама его к ней толкнула, а только сердцу мало такого успокоения.
Как и того, что должен наследник дворянами воспитываться, а не матерью! Это ежели сейчас он собрался ребёнка у меня отнять, дальше что будет?
Собираться в путь я начала не спеша. Чтобы и внимание соглядатаев не привлечь и короля суетой не насторожить. Во всю отводила глаза строителям, да снующим слугам, которые нет-нет, а затесались во дворец.
Файлирс приезжал всё так же, я все силы прикладывала, чтобы не насторожить его. Была ласкова и почтительна. Между тем, плод носить становилось всё тяжелее и о ласках никаких уже больше месяца и речи не было. Здесь изнутри что-то подсказывало – положенный срок в два месяца, я не доношу, осмотрительнее следует быть, кабы беды не случилось.
И он, словно чувствовал – о близости и не думал, но внимателен и заботлив был как никогда прежде. Как если бы молчаливо просил прощения за то, что с ребёнком меня разлучить вздумал.
Тот разговор больше не поднимали.
Хоть я и понимаю, что рассердится он, а всё же как он хочет поступить не могу. Однако, и представить страшно, что он сделает, когда узнает.
Тулупчик со мной согласен: загостились мы, пора домой.
Девять дней оставалось до запланированного отъезда, когда во дворец пришли люди. Мужчина и женщина. Совсем молодые.
“Помыслить не могу, как они прорвались через охрану, если только не маги…” – гудит крыс в моей голове, пока я с животом наперевес спешу навстречу гостям. Не успею – развернут ведь. А люди зачем-то проделали весь путь.
“Или ведьма”.
Их, как я и разумела, выставить хотели. Да подоспел вовремя епископ.
– Княгиня, – он меня поприветствовал кивком. – Тут люди пришли…
Люди на колени бросились так резво, что я оторопела.
– Поднимитесь! – попыталась поднять, да куда там, с животом. Не присядешь. Алирик помог.
– Госпожа, простите, что мы вот так, к вам… – слово взял мужчина. Оба они, в запыленной, дорожной одежде. Уставшие, если не изнемождённые… распорядилась о еде, и пригласила в дом. На предупреждения Тулупчика не изменила своего решения – от праздности крестьяне в дорогу не тронутся… – Ваш… замок… первый, что нам встретился за пять дней пути. Простите госпожа, что мы вот так… явились, только выхода у нас не было, как из деревни бежать…
Страшная болезнь начала косить селян. Люди, кто по одному, кто целыми семьями, вспыхивали как факел, ни с того, ни с сего… сильная лихорадка, кашель, боль в сердце и… волдыри…
Пока он говорил, мы, уже всё понявшие, не перебивали этого человека, сумевшего вырваться из проклятого круга болезни…
Люди сгорали за три-четыре дня. Почти у всех шла горлом кровь. А после смерти, тело заражённых стремительно чернело.
Я быстро просмотрела мужчину: он здоров. Потянулась к красивой, но измученной девушке: та почуяла и вскинула на меня взгляд. Открылась. Ведьма. Теперь, как день ясно, как им удалось пройти через круг королевской охраны, а в том, что дворец охраняют – я не сомневаюсь. Иначе уже давно потянулось бы паломничество к новому владетелю земли из окрестных селений.
Если не успеем ничего сделать, то уже и не потянутся. В Ондолию пришла чёрная смерть.
Два месяца ныне миновало, с тех пор, как когда-то в порт Итвоза пришёл первый корабль. Первый мёртвый корабль. Только благодаря вьёрнам, море, гонимое ведьминской силой, развернуло судно, а после и погребло в своей пучине.
Смерть была на том корабле. Страшно и мучительно болезнь сожрала всю команду, оставив лишь крыс, да и блох.
Шесть таких суден побывало в моих водах. Все они и сгинули в заливе. Купцы сказывали всякое. Кто посмеивался, что невиданная болезнь пошла по миру, да только Келс и Эстесадо, хранятся создателем… Кто-то напужался, да торговлю покамест приостановил. Как я. Не столько забоялась, сколько решила поостеречься. Да и закрыла порт. Что бы в мире не творилось, мы на своих запасах покамест продержимся, а там – видно будет…
Первые вестники полетели к Вереху. С приказами закрыть все границы строго-настрого, лекарей снарядить и в народ пустить, особливо – в приграничье.
После Файлирсу. Пусть уже и не в приказном тоне, но расписала я королю своему, что зараза пришла в его земли, что надобно очаги все найти и перекрыть…
Чудится мне, всерьёз он мои опасения не воспринял. Речами паточными успокоил, отчитал, что челядь в дом пустила, повелел гнать взашей. Да сказал, что к ночи прибудет. Я запретила. Не от того, что сама не желала свидеться, а от того, что понимаю – зараза это. И передаётся она как-то от человека к человеку, то мне ясно, а значит, чтобы не заразиться, нужно людей избегать. И всем так повелеть. А особливо, самому ему скрыться от такой напасти.
Когда же гости мои отдохнули на людской стороне, я наведалась к ним.
– Вас хворь эта не зацепила, – начала, присаживаясь на лавку, подле пришлой ведьмы. – Но то не гарантирует, что так всегда будет. Зараза, скорее всего расползается. Не только вашу деревню скосила…
Я предлагала им остаться.
Потому что не ведаю сама, что делать пред лицом такой опасности. Сколь сильна не была бы ведьма – супротив такой, неизведанной болезни, ей делать нечего. Только зелья варить да пробовать на больных. Но сколько я таких больных переживу, коли сама врачивать их возьмусь?…
Страшно мне. Как бы не было людей жалко, а своего ребетёнка жальче других.
– Спасибо, госпожа… – поклонился этот человек, закидывая на плечо свой тюфяк. На дорогу мы им припасов собрали, но на собственном горбу много не унесёшь. – Негоже прятаться, когда беда такая на землю нашу пришла за грехи людские… мы дальше пойдём. В деревне вымершей мы не перезимуем, урожаю и не собрали почти в этом году…
Лето это выдалось в Ондолии дождливым. Файлирс делился в письмах, что не было ни дня, чтобы не было дождя. Он, то моросил, то лил, но трава ни разу не просохла. Оттого и продало Эстесадо в Ондолию рекордный запас зерна.
А дождь означает, что люди по домам скрывались. Большими семьями теснились, да по гостям ходили, ежели кто прихворал – заразу разносили.
– Тем паче, что королева наша в тягости…
– Королева в тягости? – мой глас надломился. Карканье вырвалось.
– Точно так! – мужичок так засиял, ведьму свою к боку прижимая, словно сам лично виновник королевской радости. – То объявляли, госпожа…
– Леди… – невпопад его одёрнула, стараясь унять дрожь в руках.
– Леди, – он без усилий поправился. – А раз так, то надобно уже до столицы идти. Свечку за здравие поставить…
– Я бы не советовала вам идти в Келс, – стала с ведьмой говорить, на неё и гляжу. – Самый большой город здесь. Не может там не быть болезни…
– Куда же нам идти? – она поняла, услышала и прониклась.
Кабы я знала…
– Туда, где нет много людей, куда зараза могла не добраться.
Только нет такого места в Ондолии. Да и во всём мире. А в Итвоз свой я через всю страну не отправлю, не ведаю, чего вы туда принесёте.
Они ушли и ничего я поделать не могла. Да и не старалась. Не известно, сколько времени мы здесь просидим, каждый рот на счету.
Послала Алирика объехать охрану – запретить отныне впускать и выпускать кого бы то ни было. И самим не сменяться, только с моими людьми. Приехал дружинник злой, что демон преисподней. Растрёпанный, со свежим шрамом на щеке. И с королём Ондолии.
