Текст книги "Ретроспектива (СИ)"
Автор книги: Има Вирина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
глава 12
Спустя время заметила, что действовать герцог стал осмотрительней, движения замедлились. Выдохся, голубчик. Тяжёлый, не для нашего лета армяк, словно к земле стал тянуть вельможу. А мой ондолиец, всё забавится с ним – атакует, уступит… Играется, тренируется… если бы не решалась тут судьба Тосэи.
Тосэя!
Он не устал, он к ней отступает!
Заворожённая, я гляжу, как два шага ему осталось до бездыханной девицы. Сила сама всколыхнулась, скорее, чем я и подумать успела, потоком воздуха отнесла его от Теи, да не углядела, не смекнула, что неожиданно он оказался слишком близок к Файлирсу.
– Моя! Моя она будет! – безумец с кулаками бросился на своего монарха. – Пусти! Пусти нас Фай! Я женой её возьму! Нет мне житья без неё, ведьмы!
Ответа не услыхала, лишь брань да удары. Бросилась к девушке, проверяя, жива ли вообще пленница. Жива… Холодна, не дышит… почти. Подлец не в сон – куда ему с тонкими целительскими чарами, – он в стазис её погрузил. Чтобы наверняка до своей цитадели довезти, а там уже пути назад не будет.
Вернула внимание к ондолийцам, а те на земле уже. Файлирс, принял правила, не спеленал своего смерда магией, мужицкой силой обездвижил.
Луна хорошо светит, даёт схватку разглядеть, лишь лица скрывает.
Ну что же он его так долго не одолеет? Возится, как с равным. Как не видит, что обезумел его человек?
Обезумел! Как есть обезумел, потому что в отчаянии, когда уже совсем у него выхода не осталось, сорвал с груди своего короля пузырёк с ядом. Откуда-то сила взялась и прыть, что не в себя он его вылил. За мгновенье крышку сжёг пламенем, перекатился, что Файлирс под ним оказался и одним движением влил в опешившего своего повелителя отраву. Тот, попытался было уклониться, дёрнул головой, но предатель пересилил.
Не онемела бы – взревела в тот же миг. Не увидала – почувствовала всем естеством, как тело, что ещё днём пылало жизнью напряглось струной и обмякло. Будто не Тосэя, а он в моих руках лежит. Ощутила последний вдох, что сделали те губы, с коими никак не могла нацеловаться… не выдохнул.
Жизнь покинула его в один миг. Если бы я не вросла в землю, ничего бы не успела. Брошусь сейчас – поздно.
Нет его больше. Ничего не сделаю я. Мёртвых к жизни никакой силой, окромя запретной не вернуть. Запретной… той, что требует плату особую. Живую.
Жизнь за жизнь.
И желать жизни он должен не меньше, чем я смерть отринуть.
Одна мысль осталась. Не должен так, по глупости, по честности своей, мир покидать человек. Такой человек. В нём же жизни… На всех с лихвой хватит. Женитьба его ждёт. Невеста. Деток нарожает ему, наследников. Страна большая как без преемника останется?
– Отойди от неё, княгиня, – слёзы льются, но и сквозь них виден безумный, невидящий взгляд, что предупреждает: лишнее движение, бросится и на меня. Не побоится. Ему теперь точно пути назад нет. И живой он меня не подумает отпустить. Что ему княгиня мелкая теперь…
Ни слова не говоря, поднялась. Стараюсь не смотреть на тело у его ног. Пока тело.
Обездвижь его, Мать-Земля святая! Дщерь твоя просит. Ничего в уплату не пожалею!
Впервые в жизни сила повиновалась так нехотя. Знает всё, ведает мои помыслы… не нужна ей грязная магия. Не нужны жертвы… Миру надобна любовь и забота, не кровяные реки.
Порыв ветра ударил в лицо, растрепал волосы, попытался склонить, но я устояла. Не глядя, на пленника, бросилась к Файлирсу. Нет в нём более жизни. Прижала к себе мёртвое лицо… хоть каплю тепла, последнего. Потому как, когда вернёшься, сам уже на меня не глянешь, не дыхнёшь…
Земля заходила под нами, предостерегая… Да без толку. Не могу пустить в тот чертог. Силы, мудрости не хватает отпустить. На миг представлю, что нет его больше. Совсем, нигде нет. Ни по какой земле он не пройдёт, и умирает во мне что-то…
Пусть лучше проклянут меня люди. Он сам проклянёт, и земля за кровь пролитую, но будет жить. А я издалека слушать про сурового, но справедливого короля. А даже и сожжёт меня пусть… мне, пустоцвету жить не для кого, а он княжество моё приглядит…
Вдохнула поглубже, совсем решаясь и отпустила его голову, только камень убрала, на котором лежал. Пусть на травке мягкой очнётся.
– Ку… да? – прошептали мёртвые губы.
Стёрла рукавами мокрую пелену с глаз, глядя, как приоткрылся рот у Файлирса.
– Полёвка… неужто бросишь меня теперь?
Схватила дурную голову, прижала к груди, целуя, поливая слезами неверия, счастья… Услышала дикий, продирающий тело крик.
Мой крик. Только сейчас голос ко мне вернулся. Кричу, продолжаю кричать, захлёбываюсь слезами и не верю, что всё на яву. Что вот он – уже смотрит на меня со страхом, живыми, чёрными, как эта ночь глазами.
Самая тёмная ночь, что была когда-либо.
Сначала прекратился крик. Стал хрипом и вовсе затих. Потом и слёзы высохли.
Усадил меня на колени к себе, обнял и сидит, ждёт, что успокоюсь…
– Ты… живой? – спросила шёпотом. Обернулась и ощупываю лицо… тёплое лицо. Кивнул. – Как же так? Ты же… я же видела… – вслух такое сказать даже не могу.
– Расскажу. И у тебя спрошу, спасительница моя неизвестная… На ночлег только устроиться надобно. Силы телесной во мне нынче, что в кутёнке… Ты ведь знаешь места? Где безопасно?
Прогнала из головы страх о том, как буду объясняться. Искры для аутодафе не высекает – и то хлеб.
– Ниже по реке заброшенный город пещерный. Чуть пройти надобно. Сдюжишь?
– С такой опорой грех не сдюжить. Ты иди, я сейчас… догоню.
Спорить не осталось силы, после пережитого ужаса тело, что каменное.
Файлирс нагнал меня у лошадей. Я даже не пыталась их отвязывать. И подглядывать не думала. Он подошёл не таясь, с Тосэей на плече, которую тут же свалил поперёк моей кобылы.
– По-хорошему, с ней кто-то бы сел, чтобы держал…
Тяжко вздохнула и подошла к нему, погладила лошадиную морду и попросила свою красавицу, чтобы везла ношу бережно, не роняя.
– Ревнивая Полёвка, – подхватил меня на руки и усадил в седло. Подпёр собой.
Никакая не ревнивая. Кажется, что после пережитого, я вообще ревновать его не смогу. Пусть что хочет делает, лишь бы по земле ходил, просто сил нет ни капли, и не верится всё ещё… пусть рядом будет.
– Поверить никак не могу, – лишь сказала тихо. Ондолиец мягко тронул поводья и конь потрусил в низину.
Монаршья длань прижала меня к себе, подтягивая за живот. Ткнулся мордой мне в волосы.
– Поехали со мной, в мою столицу, – сжал меня до хруста, – я разверну невесту, женюсь на тебе. Ты одна будешь у меня.
Заманчиво, но неосуществимо. Даже если и хочу, а хочу так, что ведать не ведаю, как буду, когда он уедет… княжество без наследника… поставить любого: растащат всё, что наживали предки своим трудом, пока я буду в столице ондолийской в королеву рядиться. Примут ли меня там? Такую королеву, чужеземку вдовую – так почти что девку гулящую. А хуже всего то, что королю надобен наследник. А такого я ему дать не смогу, как бы не хотела. Пусть едет. Каждому своё место. Его в своей столице, моё в каменном замке, с моими рощами и виноградниками. Отдала бы всё, не раздумывая за чудо, чтобы он поехал, а у меня частичка его осталась.
Но как ответить? Что за сила его вернула? Прознал ли он о моей природе?
– Как вышло, что… жизнь к тебе вернулась? – начала осторожно, – ты ведь… ты умер на миг…
– Умер, да не умер. Всё видел и слышал в ту секунду. А пуще всего, чувствовал, что сердце будто лопнуло в груди… и боль такую ощутил, что дышать не мог, так грудь сдавило, и думать ничего не мог, окромя как о боли той… я, когда родителей схоронил, так не болел… а тут… сверху всё видел. То не моя боль была, Эля. То ты так… не ведомо мне, как ты вытерпела то, но так болит, так дышать перестаёшь… не дышать тебе без меня…
– Не дышать, – я накрыла его ладонь своей, и вторую положила. Переплела пальцы с его, – ты живой теперь, то главное. Не серчай и не злись, но не поеду я с тобой. Разные у нас дороги. Я не приживусь при твоём дворе… А обрекать себя… назад ходу мне в свою волю не будет.
– Никто не осмелится…
– Прав ты, никто не осмелится, до тех пор, пока в милости у тебя буду. А так будет не всегда. Тебе со мной от того и ладно так, что ты мне не король, я свободная от тебя, а ложе с тобой делю, от того, что сама горю. А стану королевой твоей и опостылю, стой! Не перебивай, – хорошо так говорить, когда не сверлят ястребиные глаза, лишь конская грива перед глазами колышется. – Ялица я… – Файлирс напрягся весь, – восемь лет, что муж был жив, лишь раз понесла, да не выносила. Жена такая никому не нужна, а королева и подавно.
Раньше нужно было сказать. То я поняла по повисшей тишине и груди, что напряглась и вздыматься перестала. Давала, видать, ему ложную надежду, сама того не ведая.
Забрала повод, чтобы выправить коня к реке. Далее по берегу и аккурат ко входу в пещерный город.
Уже внутри развели костёр, да наломали лопатника. Тосэя под стазисом ещё сутки, не меньше проспит, уложили её аккуратно.
– Скоро ворочусь, – не ответил, лишь глянул исподлобья. Продолжил стягивать сапоги.
Ничего, сокол мой ясный. Не у тебя сегодня сердце раскололось. Тебе, может, я и люба, да только, коли выбирать придётся, ты всегда себя выберешь, не меня. А у меня, окромя себя, и нет никого. И тебя у меня нет, и не было.
А коли поддамся, наиграешься со мной и опостылю. Ты король большой страны, тебе любая женщина доступна. Оправишься.
А мне, уже впору себя по частям собирать.
Сегодня я уже узнала, что это – предать себя и свою жизнь ради мужчины. От жизни своей отказаться. От подданных, кои, окромя меня и не нужны более никому.
Страшно… опасность миновала, а ужас недалече пережитого бьёт по вискам. Страшно вспоминать ту боль. Не хочу больше. Не дай, Мать-Земля святая, пережить такое сызнова.
Воротилась когда, ондолиец не глянул на меня, ворошил угли в костре прутом. Я достала припасы – пирожки, что быстро в дорогу собрала.
– Поешь посытнее, да водица вот, – не стала ждать, стоять с рукой протянутой, оставила подле него.
– А вина не взяла?
– Нет. Тут хорошая вода, не опасайся.
– С каких пор вода стала хорошей? Мало заразы она разнесла? – я было развернулась от него, вновь воротилась.
– Я ручаюсь головой за ту воду! – гнева в голосе не сдержала, – чистая вода, из источника, пользы столько телу несёт, что вина и на год столько не выпьешь! – взъярилась, села на лежанке.
Смотрю на него, сквозь пламя. А предо мной чужак – не мой ондолиец, с орлиным носом и ястребиными глазами. Спесивый король могучей державы, что смотрит на меня, как на кликушу деревенскую.
– Не пей, коли не хочешь… – слова слетели вместе с воздухом. Перевернулась на другой бок, чтобы задавить желание глядеть на него. Со спины вертеться не сподручно. – Поешь сытно, утром выдвигаться будем, нельзя нам долго отсутствовать.
На ночь снова обратилась к Земле-Матери, молила, чтобы защитила нас от зверя дикого и люда лихого. А когда засыпала, чувствовала, что купол, глазу невидимый нас защищает.
Больно каяться, но душа в тайне желала, чтобы пришёл ко мне ночью ондолиец. Пусть без ласки, на которую сил у него нет, а так, для тепла души. Напоследок.
Не пришёл. Спал себе спокойно, лицом к тлеющим углям. Его не мучил лукавый смотреть на меня, тянуться.
Собирая утром лагерь я понимала: боль, что вчера пережила, никогда не забудется. И тем лучше. Теперь мне ведомо, как это умирать, но живой оставаться.
глава 13
– Целительница, про которую я речь вёл.
Я, а нынче, не совсем я, а княгиня Элькерия, кивнула Файлирсу, что по приезду в крепость, потребовал аудиенцию.
– Она поедет со мной.
Кусочек пергамента, что я теребили в руках, выпал из ослабевших пальцев.
– Как это…? – всё, что осилили губы онемевшие.
– Как угодно, – король могучей страны свёл растопыренные пальцы обеих рук, будто шар зажал меж ними. Откинулся в кресле. – Невеста, рабыня, гостья… выставляйте так, как вам выгодно. Невестой, всё ж сподручнее, если выйдет так, приданое сам уплачу.
– К… кому невеста?
– Королю Ондолии, – зыркнул, что ножом вспорол. – Не захочет невестой, пусть гостьей едет, будет ерепениться – усыпите, увезу живым товаром.
Кончики пальцев у меня онемели.
– Погодите. Ваше величество, это как же вы хотите… против воли?
– Послушайте, княгиня. Нет у простого человека воли. А уж у бабы и подавно. Вы, не случаем так долго княжеский венец держите. Всё понимаете. Желание правителя – закон для народа, – я открыла было рот, объяснить, что живу в мире и согласии со своими людьми, – довольно, – протянул руку, призывая к тишине. – Я вашей демократии тут наелся до сыта. Сказки про свободу человека оставьте для своих дружинников. Тем надо важность чувствовать. Девку я увезу. Сможете уломать – увезу женой, королевой сделаю. Не сможете – в стазис и вся недолга.
– А…
– А если ничего не сможете… расширю Ондолию на юг. Вы хорошо правите, я доволен вашей политикой… Да и отдохнуть у вас хорошо, – он поднялся, прошёлся за своё кресло, – не разочаровывайте меня… вы более других должны понимать, что свобода ваша – моя прихоть. Я не тщеславен, и пустые походы, что только казну истощают, мне тоже ни к чему… – расслаблено закинул локти на кресло, – но если отбыть мне придётся без девушки… я вернусь с войском магов.
Всё сказал и спокойно к выходу пошёл.
План родился в миг.
– Поклянитесь, что если целительница с вами уедет, вы не вернётесь сюда с армией, – я подскочила, дабы наверняка услыхал.
Обернулся, чужак – жестокий и злой, не мой сокол ласковый. Смерил меня взглядом, шепнул, чего не разобрать и прямо передо мной из каменного пола, расколов стол, вырос каменный кол. Острый, что лезвие, он дорос аккурат до моего носа.
– Ты, девка, видно не поняла… Я не прошу и не торгуюсь. Я своё беру. Она – моя. Пусть и сомневается. И княжество это тоже моё. А что ты сидишь – так я сам хочу.
И вышел. Дверь, что всё это время была открыта, он так и не закрыл.
Я осталась дурой таращиться на распахнутую дверь, перевела взгляд на пику у носа.
Первая мысль – поехать с ним, а после сбежать, отринула. Такой тиран и догонит, а опосля накажет за непослушание. Не меня накажет, Эстесадо.
Не мой это ондолиец. Мой суровый, но ласковый… мой бы никакой женщине не стал бы угрожать. Он сильный, справедливый.
Этот же зверь – могучий и беспощадный. Берёт что хочет и не думает ни о ком. Неужто я… своим отказом так обидела его, что зверя этого разбудила…
Страшно… не за себя… за людей страшно. Что, ежели взаправду войско приведёт? Ему и армия вся тут не надобна. Одного отряда магов-боевиков хватит с полнотой, чтобы город из осады выкурить. Даже всей моей силы не хватит, супротив их количества.
Да и верно ли… людей на гибель бросать. Магов-то у нас: раз, два и обчёлся. Их первых положат. А что потом с моими землепашцами и пастухами станет…?
Смерды мои – не воины, а дружинников надолго не хватит.
Ехать надо… а там отворотить его от себя, да и назад обернуться… только не смогу. Притворяться не умею, а уж, когда он рядом, всё о нём мысли. Послать кого заместо себя… рано или поздно маска спадёт, узнает и всё одно – придёт карательный отряд.
В ноги броситься, молить… правду рассказать, так взбеленится, что за нос орлиный водила.
Или… отвлечь его… невестой, или другой какой…
“Далече ты?” – кликнула Тулупчика.
“Заклинание ищу, что ты просила”.
“Королю намедни письмо пришло. Женское. На бумаге дорогой написаное. Розового цвета. Разузнай, кто послал”.
“От невесты то письмо, видал итак. Корабль готов к отплытию, пишет, что встречи ждёт, не дождётся с суженым”.
“Писал он ответ?”
“Не видал”.
Отворотное зелье месяц настаивать. Нету у меня столько времени. Да и нету уверенности, что сработает. Другая у нас связь, не людская, что и душа его из-за невозвратного порога обернулась.
Написала Епископу, что первый умелец руку в письме подделать. По-хорошему бы переждать, чтобы взвесить всё и дать дозреть решению, да только, вдруг, ещё чего Файлирс удумает.
– Вот это письмо, – придвинула лист задумавшемуся церковнику, – такой рукой написать.
Взгляд епископа скользнул по исписанному пергаменту…
– Что ж… возможно, это и сработает… не боитесь, что узнает наш гость о подлоге?
Я другого боюсь…
– Бумага… тонкая материя, ваше святейшество… да и когда невеста прибудет, им не до выяснений будет. О том я позабочусь.
Высокопоставленный рясник почесал подбородок.
– Я помогу вам, княгиня. Вы правы. Погостили, пора и честь знать.
Обняла себя руками, пока он переписывал бумагу. Не выдержала сидения в прошлась к окну.
Море и простор… до горизонта. А если сплохую – само время сотрёт и меня и княжество… всё перемелит и останется только великая Ондолия. Никто не вспомнит, про молодую, неумелую княгиню, окромя как про ту, что сдала свою страну. Потомки скажут, что дура была баба… слаба на перед, коли не устояла.
Есть ещё время. Как бы далеко не зашло… есть крайний случай: раскрыть ему природу свою, рассказать, что ведьма я, что сила моя от земли самой, без меры, и его теперь, через меня. Посулить ему навсегда, эту силу мою. Ни один маг от силы без границы не откажется.
– Готово.
– Спасибо, – склонила голову в поклоне. Не сильно, но оказывая уважение.
– Не за что. Я рад, что вы вспомнили обо мне… рад быть вам полезным, – внимательно проследил, как я убрала бумагу, – могу я попросить вас об услуге?
А то ж!
– Конечно. Чем могу помочь?
– Чаще посещать церковь, – это ещё зачем? – Я знаю, что дела государственные занимают вас чрезвычайно. Но ваше присутствие укрепило бы дух паствы. Хотя бы изредка. Понимаю, что вы прогматик, не человек веры, но простому люду нужен бог…
– Я постараюсь бывать чаще на мессе…
– Этого мне более, чем достаточно.
За сим и откланялся.
Я же внимательно просмотрела первое письмо – королю Вотэрда. Срок аренды моей шахты, где они уголь добывают, окончился год как. Только платил он исправно, а перезаключать – очередного принца или герцога их спроваживать. Невелика цена за свободу – потерпеть очередного претендента в князья-консорты.
Отправила через почтовую шкатулку, как и подобает официальной бумаге.
А вот второе письмо, что личное, любовное, послала магией, предварительно наглядевшись на портрет принцессы. Всей душой молила, чтобы флёр мага-Файлирса остался.
Да… тебе быть королевой Ондолийской, тебе жизнь делить с моим любимым и рожать тех, кто опосля вас на престол великий сядет… моя доля другая.
Если всё выйдет, если не придётся мне качать силу Файлирсу остаток века, приближу Алирика. Али вообще: жениха примусь себе искать.
И, пока не передумала, отправила письмо невесте, что, небось, на сундуке уже сидит, ждёт команды к отплытию.
Вотэрдское королевство через залив от нас. День пути по морю, к ночи завтра будет здесь она.
Мне же надобно подготовиться. Притирки и умасливания, платья из газового шёлка – не то, чтобы в изобилии, но и в моих сундуках такое водилось.
Когда же они приехали, делегацию встречать отправился Епископ, да Верех. Принцесса славится своей набожностью да благочестием, как и надобно будущей королеве. Я смотрела на маленький корабль из окна своей башни и душу мою рвало на части. Ненависть… вот что это за новое чувство. Ненависть и ревность, да не по капле, а распирает так, словно душу вытесняют.
На месте не сиделось, что зверь в клетке, металась я по замку: к покоям Файлирса – одним глазом глянуть его, ни о чём не ведавшем, за работой, да назад, к морской глади…
Ничто во всём виде его не выдавало смятения иль колебания. Собран, дюже сосредоточен. Не человек – монарх, коему чуждо мирское, людское.
К вечеру, когда корабль Вотэрда уже не казался игрушечным, подошёл он к пристани Итвоза, смешиваясь с десятком других кораблей. Верех гостей разместил, об угощении позаботился. Так позаботился, что мужеская половина делегации сегодня спать будет без задних ног.
“В бытность мою земную, служил я магом…” – завёл Тулуп любимую песню.
“При знатном боярине…” – продолжила за него, щедро подмешивая снадобье в начинку для пирогов.
“Ты слушаешь, да не слышишь, Эля. Я жизнь прожил…”
Мораль сей басни такова: владетель, у коего Тулуп служил в дружине, был ума среднего. Вместо того, чтобы грамотно поручения служивым людям давать, он норовил сам во всё вникнуть. Чуть ли не лично соглядал, как места отхожие копают. Бывший вояка, а нынче мой фамильяр, такой подход не приветствовал категорически.
Считает, что у меня, как и у бывшего его господина: ум хозяйственный, не государственный. Не умею я людей подбирать, оттого и приходится самой всё делать. Ежели была бы я не княгиней, а вдовицей служивого мужа, то и с поместьем бы аккурат управлялась. А вот княжество не тяну.
“И кому ты предлагаешь мне поручить сонным зельем короля накормить? Знаешь таких, кого он проверять не будет?”
“А из твоих рук, значит, не глядя съест?” – крыс, он хоть и мёртвый маг, всё одно – крыс.
“Нет в то веры, но и поручить такое никому не могу”.
Вот и пришлось самой идти к ондолийцу. А ну как, в последний раз.
Тепереча постучала в дверь. С таким королём, кто армией угрожает, в игры страшно играть.
– Входи.
– Вы, нынче к ужину не спустились… – зашла вслед за подносом, – я вам тут пирожков собрала.
– Пирожки… – отодвинул бумагу, что чёркал. Небось, указ какой-нибудь. – Кто же это пирожки такие печёт? Неси.
– Сама я… – затая дыхание подошла к столу и поставила поднос. Про себя моля Землю-Мать, чтобы не надумал Файлирс еду проверять. – Отдохнули вы, ваше величество?
Не притронулся к угощению, сидит, смотрит, как я стою перед ним, что кобыла на базаре.
– Отдохнул. Мне, после той ночи любое дело отдых, – откинулся на стуле, писчий артефакт по столу покатился, – говоришь, сама пекла, – завёл руки за голову, – это ж надо было такой дельной уродиться… и магия у тебя всяко-разная, и дела сама ведёшь, ещё и стряпать успеваешь… – вроде и хвалит, а будто издевается. – Тебе, княгиня твоя, просьбу мою передала?
Надо же… просьба! Кивнула.
– Что решила? – глянул на поднос, снова на меня.
– Разве ж тут выбор есть? – усмехнулась невесело.
– Ты не ершись, – взял верхний пирожок, – просто подчинись. Так всем легче будет. И дому твоему и нам с тобой. Мне виднее, как сподручнее. И не ври, что не люб я тебе. За того, кто не по сердцу, оно так не рвётся, – откусил пирог. Я выдохнула облегчённо. – Не думай ни за что, в моём государстве нет не согласных с моей волей. Приданое тебе я сам куплю. Всё будет чин по чину, – первый пирог съел в три укуса, принялся за второй, – ты-то сама… обедала сегодня? С лица что-то бледна?
– Обедала, ваше величество. Умаялась просто. Дел много перед отъездом.
Неужели он взаправду поверил? Совсем, отказа не ждёт?
– Отведай сама своей стряпни. Да и сядь уже, – придвинул поднос на середину, – вкусные они у тебя, в жизни таких вкусных не ел. Будешь в столице мне такие стряпать, – откусил ещё, – хотя нет. Повара научишь. Негоже королеве самой на кухне возиться.
– Я люблю возиться, – сказала только лишь, чтобы он замолчал. Потому что такой Файлирс – наглый король, что привык всё получать, а не мой мужчина, что ночью спасал мою рощу, – мне думается хорошо, когда стряпаю, да и нервы успокаиваю так…
– Ты более нервничать не будешь, да и думу думать тебе не над чем будет. Ешь, сказал, – подтолкнул ближе, – тебе, может помощь какая нужна с делами? Я человека дам, – я уже взяла пирожок, оттягивая момент, чтобы не есть. Файлирс – здоровый, что конь. Неужто не берёт его сонное зелье? Быть того не может. – Завтра помолвку подпишем в храме. А свадьба и коронация в Келсе будет, как полагается, – я села напротив. Он немного пожевал и прибавил: – это правильно, что ты сейчас уважительно говоришь. Привыкай. При людях теперь только на “Вы” ко мне и говори, – потянулся за кушаньем. Я во все глаза глядела, как заволокло взгляд его, и в один миг тяжёлая голова упала на стол прямо.
Потянулась магией, уверилась – спит глубоким сном.
– Зря я тебя пожалела… такого павлина надобно было огреть посильнее, а не провизию расходовать.
