Текст книги "Каменный пояс, 1974"

Автор книги: Илья Миксон

Соавторы: Борис Рябинин,Анатолий Рыбин,Юрий Шпаков,Нина Кондратковская,Александр Павлов,Лидия Гальцева,Рамазан Шагалеев,Михаил Шанбатуев,Василий Еловских,Виктор Алексеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

И он поднял топор.

Лаптев был уверен: Саночкин не ударит его топором, не решится, но очень уж распаляется и крепко пьян, трудно сказать, что будет через две-три минуты.

– Убери! – сказал Лаптев.

Лезвие синевато поблескивало, на середине его глубокие вмятины, похоже, когда-то этим топором рубили гвозди или толстую проволоку. Не просто держать на весу топор, а пьяному – особенно.

– Ах ты!.. – Он грязно обругал Лаптева. Топор дернулся и опустился к плечу Саночкина; чтобы ударить, Митька должен был снова поднять топор и замахнуться, но ему уже не хотелось угрожать, грязная ругань удовлетворила его, как бы приподняла в собственных глазах, и, довольный собою, смачно плюнул на ботинки директора.

Все это взбесило Лаптева, и он, скрипнув зубами, уже, не сдерживая себя, ударил Саночкина в шею. Знал, что удар в шею болезнен, и, ударив, подумал со страхом: «Что я делаю?!» Митька попятился и полетел, сбив бачок с водой. Как это часто бывает при необычных обстоятельствах, у Лаптева мелькнула посторонняя, пустяковая мысль: «Ставят бачок черт знает куда – на самое бойкое место».

Дело на том не кончилось; Митька орал, плевался, пинал бачок и табуретку и, пытаясь подняться, снова схватил топор, глядя уже совсем зверски. Лаптев, вытянув из Митькиных брюк ремень, связал буяну руки, грубо толкнул его к стене, с первых секунд почувствовав, что Саночкин жидковат, слабосильный, хотя и верткий.

Однако скандал с Саночкиным страшно огорчил Лаптева, он был недоволен собой, понимал, что вел себя дурно, неумно и только усложнил, запутал все. Другой бы на месте Лаптева позвал милиционера, а позднее – пригласил следователей и представил дело так, будто Митька и впрямь хотел пустить топор в ход.

Иван Ефимович ругал и оправдывал себя: что можно было сделать, – убежать? Как бы он тогда выглядел в глазах Саночкина: у хулиганья свое мерило, они распоясываются, когда видят, что кто-то боится их, убегает. Да, но ему, Лаптеву, захотелось именно самому укротить буяна, он помнит это. Помнит те секунды. Нехорошо! А почему нехорошо?

Отдать Митьку под суд? Нет, такая мысль у Лаптева не возникала, и если б кто-то предложил ему сделать это, он удивился бы: ни к чему! Однако надо было какие-то меры все же принять. Лаптев рассказал обо всем Весне, и они решили вызвать Саночкина к концу рабочего дня. Но тот появился без вызова утром, постаревший и сильно прихрамывающий, видимо, крепко вчера ударился о бачок. Рядом шагала женка, маленькая, сердитая, бросавшая на Митьку злобные взгляды. Оба конфузились, не зная, куда деть руки; Митька морщился и отводил глаза.

Люди как-то не принимали всерьез Саночкина, он у них авторитетом не пользовался. Говорили о нем: «А, это тот – забулдыга…» и при встрече цедили: «Как живешь, Митька?» Нельзя сказать, что это не обижало Митьку. Только дурашливых ребятишек звали так – Витька, Васька, Петька, а из взрослых один он такой – Митька.

Напоит, накормит компанию, Саночкин не жаден, и все одно: «Давай, Митька…», а друг другу: «Ты че не пьешь, Степан Иваныч?», «Я хочу с тобой поговорить Петро».

Не раз себя спрашивал, почему все принимают его не то за шалопая-парнишку, не то за дурака, и приходил к неутешительному выводу: как-то не так ведет он себя; трезвый – еще ничего, а как напьется, колобродит, сквернословит, придирается к людям, лезет в драку. Худо, худо! Давал себе слово не пить, употреблял одно молоко, старался быть солидным, таким, как Птицын, Утюмов или Лаптев, надевал галстук и модные штиблеты, а потом опять срывался. Когда напивался, обиды, большие и маленькие, ворочались в его голове и распирали мозг.

Вчера в контору он зашел случайно; надо было в лес сходить, две жердочки срубить – Саночкин, даже будучи пьяным, что-нибудь да делал: или колобродил, или возился по хозяйству, но, увидев через окошко директора, сидящего в кабинете, решил поговорить с ним «обо всем и вообще…».

Проснулся сегодня, и волосы дыбом: мать моя, тюремная-то решетка квадратная прямо перед глазами мельтешит, топором хотел директора зарубить. Положим, никогда бы не зарубил, не таков он, Митька, да откуда людям-то знать?

– Иван Ефимович, простите, если можете. Век буду помнить.

– Не такой уж он плохой, Митька, – добавила женщина. – Ей-богу, он не такой плохой!

Лаптев не жалел о времени, а его ушло часа полтора…

Опять, как было когда-то зимой, подумал: знакомая у Митьки фамилия, в ней есть что-то такое, что кажется Лаптеву приятным, основательным.

Странное восприятие, весьма странное. Нет, эта фамилия ему где-то встречалась.

Мелочи, мелочи!.. В дни уборки они обрушивались на него лавиной.

Позвонили из райисполкома:

– Сколько вам послать горожан на уборочную? Так, исходя из реальных возможностей…

– Нам горожан не надо, – ответил Лаптев.

– То есть, как не надо? Совсем не надо?

– Пришлите грузовики с шоферами и больше никого и ничего не надо.

– Хотите все сделать вовремя своими силами?

Лаптев сказал намеренно многозначительно:

– Надо привыкать все делать самим. Мы не можем пойти на такие большие расходы, которые приносят нам горожане.

– А вы не подсчитывали, какие будут убытки от погибшего хлеба?

– В таких подсчетах надобности не будет. Хлеб гноить мы не собираемся. Повторяю, горожан нам не надо, мы просим прислать только шоферов с грузовиками.

Совхоз переживал нелегкие дни. Трудности были не только из-за того, что все лето лили спорые густые дожди, нагнетающие тоску и страшно мешающие уборке, что в Новоселово работали новые люди (а новички, как известно, всегда сталкиваются с какими-то трудностями). Здесь было много, пожалуй, слишком много перемен, перестроек, взялись сразу за все, а необъятное не обнимешь.

Но Лаптев потом упрекал себя лишь за одно: не надо было нынче отказываться от горожан, взять хотя бы половину того, что предлагали, ну пусть треть, а полностью отказаться в следующем году. Тогда бы все прошло глаже, легче.

Поторопился. Штаб – директор и главные специалисты – были готовы к новому порядку, а отдельные фермы – нет.

В те дни администратор Лаптев был против теоретика Лаптева: совсем не желая того, Иван Ефимович начинал скатываться к старому, утюмовскому стилю работы. Это почувствовалось еще до уборочной. Выступление его на экономическом совещании напоминало накачку:

– Составьте подробный рабочий план… Механизатор должен твердо знать, где он будет работать, каково его задание на смену и на весь период уборки… План работы обсудите на собрании, пусть люди вносят свои изменения и дополнения…

Дня через три спросил по телефону Вьюшкова:

– Провели собрание?

– Провели! – радостно проворковал Вьюшков. – Хорошо поговорили.

– Мне бы надо посмотреть ваш график косовицы и обмолота. Составили?

– Про… продумали.

Понятно: в Травном, как обычно, поговорили «в общем и целом». А пора бы знать конкретно: кто, где, что и как.

– Вот так раз! Послушайте! Нельзя же все пускать на авось.

– Да, определим, продумаем, не впервой… – В голосе Вьюшкова испуг и упрямство.

Перед уборкой Лаптев испытывал чувство тревоги и бодрости; нечто подобное бывало с ним в армии, во время операций против лесных бандитов, хотя там примешивалась еще злость к врагу. А здесь кто враг? Осыпание зерна, ненастье? Он усмехнулся этому наивному сравнению.

Иван Ефимович решил побеседовать с каждым комбайнером в отдельности. Нет ли каких жалоб. Пусть механизатор выезжает в поле довольный, с легким сердцем. Встречался с ними на квартирах, в конторе, в поле, в мастерской – где придется. Больше слушал. Батеньки мои, сколько было просьб, претензий: один хотел бы работать не там, а тут; другой не знал, куда девать больную мать; третий жаловался на больную печень; четвертый просил бревен для пристроя к дому; пятый… Лаптев подметил, жалобщиков больше всего на Травнинской ферме. Вьюшков!.. Боясь утонуть в массе этих, в сущности, весьма важных мелочей, Иван Ефимович подключил к работе Мухтарова и Весну и наказывал помочь, кому требуется. С хорошим настроением пусть комбайнер выезжает в поле. К тому же надо помнить – эта первая уборка без горожан!

Как всегда, во время серьезных трудностей стало видно, кто чего стоит.

Зайдя в кабинет главного агронома, Иван Ефимович услышал размеренный голос Мухтарова:

– В степных совхозах хлеба поспевают одновременно. Там поля огромные. А у нас леса, и поля маленькие. Хлеб поспевает не одновременно. Зерно по влажности получается разным. То, которое намолотили рано утром, значительно более влажное, чем то, которое намолотили днем. Что надо делать? Утреннее зерно гнать на элеватор, а дневное – на семена. Понятно?

– Кому вы читаете эти прописные истины? – спросил Лаптев.

– Да… Вьюшкову. Звонит каждый день по нескольку раз. Ничего не может решить сам.

Вьюшков начал было и Лаптеву названивать по всякому поводу, но, получив строгую отповедь, переключился на Мухтарова.

– О чем же он спрашивает?

– Он спрашивает, какой хомут на Карьку надеть и что во время завтрака выпить – чаю или молока…

Пашни у совхоза было немного, главное дело новоселовцев – свиней разводить. Но все же сеяли и пшеницу, и рожь, и овес, и ячмень, садили картошку – все было, и хотелось урожай сохранить, без доброй пищи какая свинья.

Что-что, а уж уборка в Новоселовском совхозе всегда проходила неплохо; правда, не лучше, чем в других совхозах, но и не хуже; Утюмов, по его собственному выражению, в страду «не знал ни отдыха, ни сна», деревни наводнялись горожанами, шум, гам, спешка, и хотя за качеством уборки не шибко следили (за это новоселовцев каждый раз критиковали газеты), но убирали хлеб «в сжатые сроки». За такое же время управились и нынче.

Декаду конторы пустовали, все были в поле, на уборке. Лаптев провел три планерки, давал задания и спрашивал, почти так же, как когда-то Утюмов, только собирались на короткое время и начинали минута в минуту. Новый директор ходил хмурый, осунувшийся. «В конце концов не в форме дело, а в существе, – успокаивал он себя. – Хотя опять разжевываем, опять командуем по мелочам. Но ведь управляющие те же, что и при Утюмове, не скажи, не покажи – завалят. Это последние общесовхозные планерки. Все утрясется, все уладится». А что утрясется? «Иван Ефимович, как тут быть?», «Иван Ефимович, что мне делать?..» – вопросы, вопросы, без конца вопросы, три четверти которых сущие пустяки, – какой хомут на Карьку надеть.

Вьюшков вконец забегался, даже прихрамывать и задыхаться начал, а дела между тем в Травном шли так себе – ферма больше других отставала с уборкой. Однажды Вьюшков прокричал в телефонную трубку сумасшедшим голосом: «Шесть свиней подохло!..».

Лаптев выехал в Травное.

Все во Вьюшкове раздражало его: неуемное многословие, болезненная суетливость, страшная неряшливость и особенно ему надоело слышать, что сегодня он не успел пообедать, вчера недоспал, а позавчера ухайдакался так, что еле-еле доплелся до дому…

– Что же мне делать? – спросил он у Лаптева.

– Подайте заявление об увольнении. Думается мне, что вам лучше будет поработать шофером.

Иван Ефимович опять почувствовал жалость к этому неврастеничному человеку…

Управляющим фермой стала Татьяна Максимовна Нарбутовских. Когда Лаптев сказал Вьюшкову, чтобы передал дела ей, тот поглядел удивленно и непонятно усмехнулся. Усмешка озлобила Ивана Ефимовича, и он, уже не чувствуя к Вьюшкову никакой жалости, подумал: «Видать, уверен в своем превосходстве».

Сама Татьяна Максимовна в ответ на предложение быть управляющим произнесла с улыбкой:

– Надо же! – помолчала и вдруг, просветлев, добавила: – А что – и пойду!

Лаптев нередко видел перед собой ее насмешливые, искрящиеся глаза, ничего более, только глаза… Изумлялся этому, говоря самому себе, не часто ли он наезжает в Травное, не часто ли беседует с новым управляющим. Кажется, и люди начинают что-то подозревать. Усмехался: вот еще чего ему не хватало, седому, лысому…

Вьюшков, став шофером, работал за двоих, старый грузовичок блестел как новенький. Наблюдая за ним, Иван Ефимович думал: иногда люди подобны мухам, бьются о стекло, не видя открытой форточки – настоящего места в жизни.

Всего неприятнее – чувство ожидания; Лаптев не любил ждать, особенно тогда, когда впереди одна неясность, неопределенность – то ли да, то ли нет. А дни его директорства были полны бесконечными ожиданиями, ожиданиями конца перестроек. Быстрого конца вроде бы не предвиделось, и он понимал, что это чувство у него уже перерастает в нетерпеливость, а нетерпеливость смыкается со слабостью, она почти то же, что и слабость. Сознание же этой слабости усиливало неприятность ожидания.

7

После хлебоуборки заменили еще двух управляющих, один подал заявление сам, другого сняли. Оба – утюмовские винтики.

Все складывалось благоприятно: почти везде на руководящих должностях в совхозе были дельные люди, и Лаптев радовался этому. Он сразу почувствовал облегчение, как будто бы половину служебных обязанностей сбросил с себя. Теперь у него бывали минуты, когда он, сидя в кабинете, мог спокойно посмотреть газеты и о чем-то неторопливо подумать. В одну из таких минут он, позвонив в Травное, начал давать Нарбутовских советы, которые страшно любил Вьюшков, – все-таки Татьяна Максимовна молодой управляющий и совет не будет ей помехой.

– Да разберемся, разберемся, – недовольно отозвалась Татьяна Максимовна и засмеялась, поняв, что недовольство тут ни к чему.

Как-то сказал Лаптеву директор соседнего совхоза, с которым соревновались новоселовцы:

– По легкому пути идешь, Иван Ефимович! Что делаешь? Собираешь отовсюду лучших специалистов, лучшие кадры, мозговой центр создаешь.

Мозговой центр, придумает же! И что значит, собираешь отовсюду? Управляющими он назначил своих же совхозников.

Директор говорил дружески, вроде бы даже шутливо. Во всяком случае, хотел показать, что шутливо: я, дескать, понимаю, солидарен с тобой, молодец-мошенник! Но это больше всего оскорбляло Ивана Ефимовича.

У Лаптева были хорошие помощники. Такого, как Мухтаров, не надо учить и воспитывать; тих, незаметен вроде бы, а все агрономы и управляющие с почтением к нему. Не ругается, а лишь качает головой: «Ай, я-яй, а еще называешься управляющим, ты же там хозяин!»

Во время уборки хлебов Лаптев выезжал в область на совещание. Вернулся в совхоз, и Мухтаров ему говорит:

– Комбайнеры жаловались: не вовремя доставляют горячую пищу. Я проверил. Теперь доставляют вовремя. Теперь комбайнеры, трактористы и шоферы завтракают, обедают и ужинают бесплатно.

– Как, как?

– Им дают пищу бесплатно. Сколько хочешь, столько кушай. – Поднял на Лаптева темные, колючие глаза. – Жаловались комбайнеры. И я решил… выдавать пищу бесплатно. Супы, котлеты, компоты, хлеб – все, даже мед, масло и яйца даем бесплатно. Затраты эти будут покрываться за счет фонда директора. До конца уборки осталось дня два-три, пусть кушают на здоровье! Не так уж много средств пойдет!

Конечно, Мухтаров не должен был делать все это без ведома директора, и он чувствовал, что переборщил и, видимо, потому смущенно вздыхал.

– Бесплатно кормите и того очковтирателя-плотника?.. Ну того, который расходовал на каждый полевой домик по четыре кубометра теса? Его на период уборки шофером поставили.

– О нем вчера Нарбутовских звонила. Сказала: «Забирайте его, я не буду этого человека держать у себя ни минуты». Татьяна скажет, как отрубит. Сильная женщина. Раньше, когда свинаркой была, дерзила, а сейчас нет… Вызовешь, в минуту придет.

– Минута в минуту…

– Да! Слов немного, – хорошо. На четвертой ферме было чэпэ. Там комбайнер вышел пьяный на работу. Не допустили, конечно. Я сказал, чтобы у него высчитали за бесплатные завтраки, обеды и ужины. Я знаю, я не имел права… фонд директора…

Зря он оправдывался. Это нововведение понравилось Лаптеву; пускай механизаторы питаются бесплатно и в посевную, и в уборочную.

Осенью Мухтаров ездил в отпуск на Алтай и купил там несколько десятков породистых хряков, сообщив Лаптеву об этом, как о деле уже решенном. Сумма значительная, и Мухтаров не зоотехник, за животноводство вроде бы прямой ответственности не несет, но Иван Ефимович и тут не сказал ничего против, только попросил:

– В другой раз позвоните или пошлите телеграмму. На всякий случай… Договорились?

Был доволен он и секретарем парткома. Весна многие годы жил в городе. А родился в деревне. И молодость его прошла в деревне. Работал техником на заводе, был секретарем цеховой парторганизации. Дисциплина, закалка рабочая, что надо…

Он же был и секретарем парторганизации в цехе. Только одна щербинка: слишком громкоголосый. На собраниях – ничего, даже хорошо, а в других случаях плоховато: говорит с одним – десять слышат…

Однажды Птицын при Лаптеве и Весне вызвал по телефону кого-то из областного управления сельского хозяйства: «Ты зазнался, дорогой мой. Даже старых друзей забываешь. Скоро я буду в отпуске, тогда поговорим… Как чувствует себя Римма Петровна?.. Готовь армянский коньячок…» Говорил долго и чувствовалось, что его устали слушать, а Птицын все напирал: «Подожди! Я тебе говорю, подожди!..»

– А ведь это болтовня с расчетом, – сказал потом Весна Лаптеву. – «Вот как мы близки к начальству»…

И в другой раз… Птицын, начищенный, наглаженный, говорил Весне слащавым голосом о том, что надо бороться с дурными манерами и неучтивостью новоселовских парней.

Весна с бесстрастным лицом выслушал его и прошумел:

– Да, с такой хреновиной надо кончать…

Эта грубоватая фраза, произнесенная с намерением задеть Птицына, рассмешила Лаптева, и он спросил не без желания оградить секретаря парткома от неприятностей:

– Что у вас за библия?

– План работы моего предшественника. Ловкач! – Весна хохотнул коротко и сердито: – «Начать работу по организации совхозного кабинета политпросвещения». Заметьте, начать! Этот вопрос расчленен на пять пунктов: дескать, смотрите, как мы основательно за дело беремся. Писали два года назад. Все мои старания найти какие-либо следы хотя бы одного из пунктов ничего не дали. А дело это очень нужное. Я читал… в колхозе «Россия» Курганской области давно уже создан кабинет политического просвещения. Отдельный дом из четырех комнат. Библиотека. Штатные работники. У них там больше двадцати школ и кружков по повышению политических и экономических знаний. Учатся и коммунисты и беспартийные. Не только колхозники, но и рабочие и служащие, проживающие на территории колхоза. Хозяйство это самое лучшее в Зауралье. Почему бы и нам не организовать такой кабинет политпросвещения? Я был в райкоме. Там согласны. А потому, – Весна подал Лаптеву лист бумаги, – прошу подписать. Отдайте под кабинет политпросвещения особнячок Утюмова.

Семья Утюмова переехала в город, и квартира пока пустовала.

– Но это же квартира!

Весна по-детски дернул плечом.

– Деньжонок надо на ремонт, Иван Ефимович. В докладной все написано. А план работы кабинета политпросвещения обсудим послезавтра на парткоме…

…Нет, Мухтарова и Весну, да и новых управляющих фермами не надо подталкивать. Хуже с Дубровской. С отличием окончила институт, дело знает, неленива, но какая-то нерешительная… Часто приходила к Лаптеву: «Посоветуйте…», «А как вы сами думаете?» Отвечает правильно. «Ну, – улыбается Лаптев, – вы и без меня все прекрасно решаете. Действуйте!»

Вместе с тем в Дубровской сильно развито чувство нового.

– Труд рабочего мы стали учитывать точнее. Дополнительную оплату установили большую. Но все это, как бы сказать-то… в зародышевом состоянии. Нет, не то! Все это по-настоящему еще не налажено. Спустим директиву и – конец. А директива-то не живая, не гибкая. Конечно, теперь свинарка знает, каково ее задание на месяц и на день; знает, сколько должна получить привеса и при каких нормах, сколько заработает, если выполнит нормы. И все другие рабочие получают задания. Но!.. Расценки и нормы не должны быть застывшими. Условия на разных фермах разные. Где-то свинарник новый, хорошо механизированный, а где-то развалюха. И земля не одинаковая. Конфигурация, размеры полей тоже разные. На одном лугу много травы, на другом мало. Все это надо учитывать при определении норм и расценок. Их следует периодически пересматривать, так как условия, от которых они зависят, все время изменяются. В нормальную погоду – одно, в засуху – другое. Хлеба полегли, и нормы комбайнерам, естественно, следует снизить. Надо, чтобы на фермах ежемесячно составляли краткий отчет о работе каждого совхозника. То есть подводить итоги. По каждому рабочему и по ферме в целом. Взвесить, подсчитать решительно все затраты, вплоть до стоимости медикаментов и величины амортизационных отчислений, определить, во сколько обошелся центнер привеса. Так у свинарок. У людей других профессий – свое.

«Какое у нее умное лицо! Эта девонька себя еще покажет, дай срок».

– Вы можете сказать, что подобной практики, такого подробного анализа итогов работы еще нет нигде в совхозах…

– Зачем говорить, – засмеялся Лаптев. – Только дело вот в чем… Наши управляющие и бригадиры едва ли смогут по-настоящему провести такой анализ… Без вас им не обойтись. Что вы скажете на этот счет?

Она усмехнулась:

– Ваши вопросы похожи на экзаменационные.

– Ну зачем же!.. Все же что думает Чапай?

– Надо подготовить что-то вроде краткой инструкции. Ну, пусть это будет называться, к примеру, формами экономического анализа. В общем, рассказать и показать, что делать и как делать. А на экономическом совещании обсудить.

«Молодчина!».

– У вас есть набросок?

– Да как я буду? – пожала плечами.

Опять неуверенность. Он тут же решил: поручить все это Дубровской. И доклад на экономическом совещании пусть тоже делает. Понаблюдать, как пойдет у нее…

…Полмесяца спустя, уже после того, как прошло совещание с докладом Дубровской, когда все, что надо было, обсудили, что надо сделали, Лаптев услышал через открытые двери низкий голос главного экономиста:

– Вы что, не доверяете мне? На совещании молчали, будто в рот воды набрали. Почему не спросили, если не ясно?

«Управляющего отчитывает, – подумал Лаптев. – Действительно, чего сидел, зевал?»

– Нужен анализ, точнейший учет всех затрат труда и средств на единицу продукции. И глубокое, по-настоящему научное выяснение причин отставания. У одной свинарки большие привесы и экономия во всем, у другой привесы маленькие и перерасход. Расскажите отстающей, почему у нее мал привес, почему гибнут поросята, почему она слишком много расходует кормов. И если что-то не сможете сделать, позвоните, приеду.

«Пошло… пошло!»

Была одна «мелочь», которой он занялся с большой охотой.

Лаптев привез книги по истории Сибири, приобретенные им за годы работы в музее, и однажды вечером начал снова просматривать их, чувствуя, что это ему интересно, – работа в музее все же заронила тягу к истории, к краеведению. Взгляд его быстро скользнул по желтоватым порванным страницам красной книжонки, изданной в Тюмени более полвека назад, и вдруг замер: «Саночкин Степан Иванович». Он сначала даже не понял, почему среди множества фамилий, перечисленных в книжке, именно эта заставила его остановиться…

«На подступах к Тюмени разгорелись кровопролитные бои. Особую смелость и отвагу в борьбе с беляками проявил красногвардеец-пулеметчик Саночкин, Степан Иванович, бывший крестьянин-бедняк из деревни Травное… Погибли смертью храбрых. Похоронены в братской могиле…»

Да!.. Он вспомнил, теперь он хорошо вспомнил: в краеведческом музее хранятся старые газеты со статьями о пулеметчике Саночкине. Есть!.. А есть ли?.. Есть, есть… фотография, на которой рядом с другими красногвардейцами стоит и он, Саночкин. Это вспомнил, а как выглядит Саночкин, как выглядят его друзья, – убей! – не помнит, видимо, ничего особо выделяющегося в их внешности не было.

Надо узнать отчество у Митьки. Нет, Митька никак не может быть его сыном – слишком молод. Молод?.. Если человеку все трын-трава он не шибко стареет… Сколько же ему лет?

На другой день Лаптеву доложили: Митька по отчеству Петрович. Отец погиб в Отечественную, тогда же умерла мать. Митька воспитывался в детдоме. У него нет никакой родни.

У Лаптева было по горло дел, наступил один из тех окаянных дней, когда на счету каждая минута и – хоть разрывайся на части, но он решил отставить все и посвятить часок, другой сумасбродному Митьке.

Подал Саночкину книжку:

– Читайте! Тут вот… Не ваш ли это родственник?

Митька повертел в руке книжку.

– Дед, выходит.

– Как «выходит»? Он в Травном жил?

– Там.

– Вы знали, что он был красногвардейцем?

– Говорили, что служил в армии и погиб. А уж где погиб и как, я не знаю.

– А отца вашего как звать?

– Отца? Петр Степанович.

– В Травном, кроме ваших родственников, кто-нибудь еще носил фамилию Саночкин?

– Не, только мы…

– Отец погиб на фронте?

– Там… На памятнике его фамилия.

Да, Лаптев читал фамилии рабочих совхоза, погибших в Отечественную войну, высеченные на гранитном пьедестале нелепого громоздкого памятника, стоящего возле конторы, но эту, видимо, машинально упустил.

– Отец награжден?

– Есть…

– Какие?..

– Не знаю. Штук пять или шесть, ордена и медали.

– Да как же это так, слушай? – Лаптев вышел из-за стола и встал возле Митьки, большой, угрожающий. – Люди знают твоего деда и почитают его, а ты, выходит, никогда не интересовался им. Ты даже не можешь сказать, какими орденами награжден твой отец. Какой же ты сын и какой же ты внук, черт тебя дери?!

– А что вы на меня кричите? – спросил Саночкин, спросил грубо, но в грубости этой Иван Ефимович уловил – вот чудно! – какую-то несомненную теплоту и близость.

Лаптева злил этот человек: из такой семьи, а занимается частной торговлей, пьянствует, колобродит и слывет в поселке за шута горохового. Говорить с ним надо было дружески и в то же время строго, с недовольством и обидой.

Перед Октябрьскими праздниками он увидел Саночкина в Доме культуры у стенда «Борцы за Советскую власть». Митька рассматривал фотографию трех пулеметчиков, в числе которых был и его боевой дед. Фотографию эту прислали в совхоз по просьбе Лаптева из музея. Красногвардеец чем-то напоминал внука: такой же широколицый, как луна, такие же веселые глаза и улыбка, будто собирается кому-то сказать: «Давай, не заливай!». В эту минуту Митька был серьезен, даже хмур. Повернулся к директору:

– Да!..

Лаптев, конечно, и думать не думал, что несколько бесед исправят Саночкина, и он станет, по собственному Митькиному выражению, «парнем на все сто», но ведь когда-то надо начинать это исправление.

8

Давным-давно прошла суетная страда, отшумели бесконечные, тягучие осенние дожди, отсвистели ветры ранней зимы, гнавшие редкие иглистые снежинки по иззябнувшим, голым, одиноким полям и деревням, и однажды ночью на землю незаметно пал ослепительно белый мягкий снег, и стало тихо, покойно. В деревне по-зимнему тяжело запели застывшие ворота, весело и громко заскрипел под ногами снег, дым из новоселовских труб бесконечными ровными столбами тянулся к небу, серый цвет дыма на фоне свежей белизны казался пугающе-черным; уже по всему угадывалась долгая морозная зима с шумными и ослепляюще-снежными сибирскими вьюгами.

Зимние дни не внесли облегчения; как и летом, у Лаптева было много дел.

А все же интересно складывается жизнь… Ехал сюда зоотехником, мечтал о научных опытах, о диссертации. Видимо, мечта так и останется мечтой, а опыты… Что ж, опытов было много, только не по животноводству, как он предполагал, а по управлению производством, – так получилось. Да и можно ли назвать это опытами? Здесь он все старания прилагал к одному: наладить руководство совхозом, определить, какова роль руководителей хозяйства, каково их место в коллективе.

Как ни старался Лаптев вечерами и по воскресеньям отвлечься от мыслей о работе, это ему не удавалось. План выполняют, но… нужен ритм, упорядоченность. Надо сдавать мясо равномерно, каждый месяц, а сдают когда как: то густо, то пусто. И с кормами не решили… Маловато их. Комбикормов придется попросить у начальства. Но и с этим постепенно уладится…

Уже не текут, подобно осеннему грязному потоку, общие фразы и на собраниях пустомели не упражняют языки, не сжигают попусту время, трибунщики остались без трибун…

Лаптев знал: уйди он сейчас, исчезни куда-нибудь на месяц, на два, на три – ничто в совхозе не изменится, управленческий механизм настроен, каждый делает то, что он должен делать.

Позвонил секретарь обкома. Голос его, приглушенный телефонным гулом, был, на удивление, спокоен и ровен:

– Сколько вы в этом году продали мяса государству?

– Тридцать восемь тысяч центнеров. Даже чуть побольше – тридцать восемь тысяч восемьсот.

– А план у вас тридцать тысяч?

– Тридцать.

– А в прошлом году было продано?..

– Двадцать четыре тысячи.

– Да, помню, было значительное недовыполнение. Я подскажу редактору областной газеты, чтобы они написали о вашем совхозе. Мне сообщили, что вы даже и сейчас содержите свиней в домиках-дачках.

Очень большой вопрос затронул секретарь обкома, не по телефону говорить об этом, по телефону можно только подтвердить, и Лаптев подтвердил.

Еще на первом экономическом совещании решили они продать государству тридцать пять тысяч центнеров свинины. Поспорили тогда, кое-кого брало сомнение:

– Где размещать будем? Все свинарники и без того заполнены.

– Знаю, – сказал тогда Лаптев. – По-настоящему механизированных свинарников у нас почти нет. А ждать нельзя. Стране нужно мясо, и я думаю, мы сможем дать тысячи центнеров мяса сверх плана. А раз сможем, значит, должны. Получим прибыль, прибыль не малую, и тогда начнем строить настоящие животноводческие помещения.

– А куда все же свиней девать?!

– Используем подручные средства.

Армейское выражение «подручные средства» пришло ему в голову в последний момент. Что он имел в виду?

На фермах совхоза было много дощатых домиков-дачек, расположенных в поле, у леса, недалеко от деревень; издали они походили на садовые домики, какие строят вблизи городов и поселков, только без окошек, без дверей, проще, грубее и по размерам намного меньше, в каждом свинья с поросятами размещалась. Здесь свиньи жили летом, когда свинарники ремонтировали, проветривали и сушили.

– Построим тысячи две таких домиков-дачек, это недорого.

– А если холода? Ведь поросята будут…

– Утеплим, – ответил за Лаптева Мухтаров.

– Да, матами утеплим, соломой укроем, оставим только проходы. Тепло будет, вот увидите. Конечно, надо следить…

– Так со свиноматками. А как со свиньями на откорме?

Вопросы задавали управляющие, зоотехники и рабочие, деловые вопросы, и Лаптев радовался, что люди хотят все знать, все выяснить: полсотни тысяч центнеров свинины можно дать только при усилии всех и при инициативе каждого.

– Построим навесы из жердей и соломы, подведем водопровод. Такие навесы сделать нетрудно, и стоить они будут тоже недорого. В утепленных домиках-дачках можно держать свиноматок и зимой. Это безо всякого сомнения. А навесы для зимы, конечно, не годятся. Да нам зимой они и не потребуются. Используем их только в теплые дни.