Текст книги "Песнь копья"

Автор книги: Илья Крымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– Необыкновенная, – подумал Кельвин вслух.

Тяжёлая рука сжала его плечо, белый орк был рядом. Он склонил голову и ударил тайахой о палубу. Погружённые догнали корабль, – понял наёмник. Всех повело вправо, потому что «Предвестник» вдруг резко стал забирать левее. Закричал рулевой:

– Капитан, руль заклинен!

Самшит стояла у передней мачты, сжимая Доргонмаур, подле неё собрались Огненные Змейки в полном боевом облачении, с луками в руках; там же были Пламерожденные. А вокруг них ощетинилась металлом толпа моряков.

Кельвин Сирли украдкой сдвинул повязку на лоб и поднял веко. В его правой глазнице сидел бронзовый глаз со зрачком, мерцавшим бирюзовыми отблесками. Тот протез, наёмник получил давным-давно от своей боевой подруги, – великой чародейки-мастерицы артефактов. Глаз, который мог видеть ровно на одну секунду вперёд.

Маргу скинул плащ из акульих шкур, остался в коротких штанах скатовой кожи и просоленной жилетке на голое тело. Прямо меж лопаток из спины белого орка рос острый плавник, лицо, изуродованное акульей пастью, казалось безжизненным, тёмные глаза поглощали свет, вместо носа – две вертикальные щели, вместо ушей – две дыры. Нефритовый наконечник тайахи ядовито светился.

На долгие мгновения всё замерло, корабль совершал поворот, который вскоре должен был замкнуться правильным кругом; команда изготовилась к бою, метеомаг парил на уровне рей, пистолеты и мушкеты были заряжены… и тогда Погружённые наконец-то полезли из воды.

Их бледная чешуя блестела от влаги, когти цеплялись за обшивку «Предвестника», топорщились перепончатые гребни на головах. При виде чудовищ, перелезавших через фальшборт с саблями и кинжалами, моряки издавали первобытные вопли ярости, пробуждая в сердцах храбрость. Истекавшие морской водой Погружённые отвечали булькавшими звуками, от которых раздувались алые жабры на их шеях. Началось.

Первыми устремились в атаку наёмники Безумной Галантереи, огромный орк раскручивал над головой тайаху пока не вскрыл одному из рыболюдей череп, после чего безмолвно ввалился в самую гущу тел. Кельвин с мечами в каждой руке тоже совершил самоубийственный шаг, – один, без помощи и прикрытия, он стрижом запорхал меж врагов, взрезая их животы, рубя руки и сухожилья, разминаясь со смертью на расстоянии толщины волоска.

– Ни единого промаха! – приказала Нтанда.

Огненные Змейки спустили тетивы и длинные тяжёлые стрелы наполнили воздух свистом. Каждая находила цель, а когда эмберитовые наконечники оказывались внутри тел, происходил взрыв и отродья бездны превращались в ошмётки. Звенела сталь, предсмертные крики и стоны раненных перемешивались с бульканьем, трещала плоть и хрустела кость, холодная и тёплая кровь щедро орошали доски палубы, бешено отбивался, прижатый ко второй мачте Эскобар.

Рядом с моряками бились и Пламерожденные; один из них всегда должен был оставаться при Верховной матери, зато двух других Самшит отпустила в бой и рогатые башни из бронзы тяжело ступали среди мечущихся тел, сыпали ударами, от которых лопались головы. Им не нужно было иное оружие, только собственные кулаки, обитые металлом; с удалью неимоверной телохранители рвали Погружённых на куски, ломали их тела, вырывали хребты, а порой сжимали в объятьях, отчего те рассыпались пеплом. Кристаллы в телах Пламерожденных горели ярко, они втроём могли бы закончить этот бой в единый миг, но тогда и экипаж, и сама шхуна превратились бы в плавучий погребальный костёр.

Надо всеми летал Хуанито, который непрестанно сыпал проклятьями из-за творившейся внизу неразберихи: моряки и Погружённые перемешались на тесной палубе, бой кипел повсюду от носа до кормы, через борта то и дело переваливались новые враги, а он никак не мог применить Искусство, боясь задеть своих. Наконец метеомаг сплёл в небе небольшую чёрную тучу, и та громогласно исторгла молнии прямо в воду. С восторгом волшебник видел, как всплывали на поверхность трупы чешуйчатых тварей.

– Так вам ярыть…

Острая боль пронзила спину Хуанито, – сильный толчок, мир перевернулся несколько раз, а когда он вновь понял, где верх, а где низ, успел заметить лишь крылатый штрих, уносившийся прочь со смехом. Висса-пираты заполнили небо, их стало больше с прошлого раза и теперь среди мельтешивших летунов парила фигура крупнее, человек в мантии, сжимавший руке посох. Он стоял на конце извивистого смерча.

«Сдавайся, – услышал вейя в своей голове, – они обречены сдохнуть, но ты можешь жить! Нам всегда нужны сильные маги. Сдавайся и сбереги свою жизнь!»

От такой наглости Хуанито пришёл в ярость.

– Кабы мне было не погадить на мою жизнь, я не хлебал бы дешёвое пойло бочками и не плавал бы с этим человеческим огрызком, вместо того, чтобы служить на королевском флоте! – взорвался крылатый карлик. – Кто неумело летает, – тот падает, дылда!

В небесах зазвучал визгливый смех вейи, взвывшие ветра заколыхали его седые волосы, бороду, воздух наполнился запахом грозы, а шаровые молнии заплясали вокруг коротких пальчиков. Пиратский чародей тоже поднял посох и над «Предвестником» загремел гром.

Внизу же битва была в разгаре. Белый орк успел сломать свою тайаху, и теперь в каждой его руке плясало по узкому ножу. Их лезвия вспарывали чешую Погружённых как ситец, отделяли мышцы от костей, выпускали на свободу потроха, секли нервы и сухожилия. Удары орка обладали страшной мощью, а сабли и короткие копья врагов оставляли на его шкуре только кровоточившие отметины, но никак не могли пробиться к самой плоти. Нелюдь срубал головы, сбивал с ног, ломал и терзал пастью, – искалеченные тела валились на скользкие доски с зиявшими рваными ранами, лишь чтобы орк переступал через них, тут же позабыв.

Правый глаз Кельвина видел то, что левый мог увидеть лишь секундой позже. Разница была ничтожной, однако ушли годы, чтобы превратить это крохотное преимущество в оружие победы. Он всегда видел, откуда придёт следующий удар, враги за ним не поспевали, клинки не дотягивались. Два коротких меча описывали совершенные дуги, отнимая одну жизнь за другой. Однако даже в самом пылу битвы, когда связки и сухожилья горели, мышцы разрывала боль от слишком быстрых движений, наёмник не забывал следить за нанимателем. Длинное копьё служило ему знаком, что Самшит за спинами опытных воительниц.

Погружённых удалось прижать обратно к фальшбортам, их заметно поубавилось, призрачная победа словно вот-вот могла упасть теплокровным в руки! Так казалось пока за чешуйчатыми спинами тварей не появились фигуры вдвое выше и шире. Они медленно взбирались на «Предвестника», одна, две, пять, семь. Каждый из гигантов был не похож на остальных, по-своему ужасен: тот, что имел голову рыбы-молота сжимал в могучих руках секиру на длинном древке; из плеч другого вместо рук росли длинные мурены; третий, прозрачный как медуза, выбросил щупальца и одним касанием убил трёх матросов; всякий следующий гигант был ужаснее предыдущего.

Маргу немедля напал на молотоглава, вонзив ножи тому в грудь и вцепившись зубами в горло, два огромных тела покатились по палубе, давя всякого, не успевшего бежать. Сирли метнулся к муренам и закрутился между ними, полосуя мерзкие зубастые морды. К моменту, когда наёмник смог вонзить клинок в мозг врагу, направив его сквозь нижнюю челюсть и нёбо точным ударом, баланс сил изменился. Новые чудовища заставили команду дрогнуть и только на воителях Ур-Лагаша теперь держался «Предвестник».

Пламерожденные вступили в отчаянную схватку, Огненные Змейки расстреляли все чудесные стрелы и взялись за копья со щитами, а Самшит была среди них. Отвергая мольбы поберечь себя, она оказалась против громадной твари, походившей на глубинного удильщика. Чудовище попыталось нанизать деву на трезубец, но Н’фирия перехватила смертельное оружие, а Самшит ударила монстра Доргонмауром в живот. Тот на глазах распался морской пеной.

– Именем Элрога Пылающего, – загремела жрица, наступая на Погружённых, – изгоняю вас в пучину морскую, где место вам, проклятым на вечное гниение! Во мрак! Во хлад! Во забвение! И да прибудете там во веки веков, отродья Клуату!

Её глаза наполнились внутренним огнём, искренняя ярость раскаляла воздух вокруг Верховной матери и даже чёрное копьё потеплело. В снулых рыбьих глазах Погружённых зародился страх, они пятились от волнистого лезвия, от копья, от тонкой, измождённой плаванием женщины, которая его держала, от почти истаявшей пены морской под ногами той женщины. Погружённые, как малые, так и громадные, падали за борт, оставляя корабль в покое. На несколько мгновений возникла тишина; выжившие, измученные и раненные, замерли среди мёртвых, забыв об усталости и страхе.

– Славьте господа, – выдохнула Самшит, – славьте спасителя…

– Рано! – С небес упал Хуанито, весь растрёпанный и мокрый, он только что расправился с врагом там, на высоте, измотался так, что даже парить не мог, шлёпнулся на окровавленную палубу, чуть не убившись. – Смотрите!

Пока маленький вейя летел вниз, он успел заметить то, на что охваченные лихорадкой боя не обратили внимания, – пиратские корабли нагнали кружившийся «Предвестник». Они поймали момент в его замкнутом движении, чтобы оказаться с обоих бортов единовременно; теперь слева шёл грозный фрегат, а справа – торопливая шхуна. Орудийные порты кораблей были распахнуты, наружу торчали пушки.

– Госпожа! – Н’фирия повалила Самшит и накрыла собой.

Многие везучие тоже успели лечь среди трупов, а те, кто не успел, превратились в кровавое воспоминание о самих себе, когда грянул картечный залп.

///

Андрес де Га, командовавший «Скверной молитвой», улыбнулся, вдыхая пороховой дым, и приказал заряжать ядра.

– Капитан, – крикнул старший помощник, – они вернулись!

Через левый борт переваливалась абордажная команда, Андрес пересчитал их и удивился тому, как сильно проредили экипаж на этой утлой лодчонке! Плохо. А ведь когда дело стало затягиваться он даже Пучинных послал в бой, однако и их полегло больше половины. Очень плохо. Капитан Дектро спросит у него: «Андрес, почему ты не бережёшь моих людей? Андрес, может мне протащить тебя под килем? После третьего раза ты, возможно, образумишься». Кожа и мышцы, что де Га стёр о донные ракушки во второй раз, только успели отрасти, и после третьего он потеряет право командовать кораблём, а вместе с ним, может быть, и жизнь. И откуда только взялась эта скорлупка посреди открытого моря в самое ненужное время?!

– Где мастер квартердека? – крикнул капитан с юта.

Один из абордажников хлебнул поднесённой пресной воды и рыбье обличие стекло с него, оставив на палубе раненного человека.

– Убит, сеньор капитан!

– Как?!

– На корабле белый орк, сеньор капитан! Тот самый! И какие-то великаны и… и… там женщина с копьём…

– Что ты несёшь, тварь?!

Андрес де Га посмотрел на вражеское судно, пороховой дым уже рассеялся, стал виден изуродованный борт, иссечённые тела, кое-где робко занялся пожар. Ещё один залп и шхуна отправится к Глубинному Владыке… но что это? Среди обломков, среди трупов, выжившие стояли на коленях, словно в мольбе. Молили они не о пощаде, – руки моряков были обращены к тонкой фигурке, опиравшейся на копьё, к фигурке, чью голову окутывало пламя. Женщина подняла длинное оружие над собой, и пират содрогнулся. То тёмное и страшное, что жило внутри де Га, то, что он принял, став служить Солодору Сванну, из чего черпал силу и что вскармливал кровью убиенных, тонко закричало в страхе. Ему стало так дурно, такая слабость парализовала тело, что капитан никак не мог отдать приказ канонирам. А даже если бы и смог, то разбитые немощью пираты не исполнили бы его. Испуганные глаза Андреса неотрывно следили за копьём, которое светлело.

///

Доргонмаур в руках Самшит сбрасывал тысячелетнюю черноту, хлопьями и мутной коркой опадавшую с древка, с бронзового дракона, с потускневшего кристаллического лезвия. Глаза Верховной матери пылали плазменным светом и копьё перенимало его, ослепительно яркое, вымарывавшее все иные цвета, сияющее, горячее как драконье пламя!

– Lenmegen n’dehy olavit mahaff! – провозгласила жрица, направляя оружие Сароса Грогана против «Скверной молитвы». – Latum!

Доргонмаур выпорхнул из ладони и на мгновение повис в воздухе как пёрышко, не знающее, куда направить свой беспечный полёт… а затем превратился в луч раскалённого света, прошивший пирата насквозь и устремившийся к горизонту. На несколько мгновений мир побелел, наступила тишина; спокойствие и тепло окутало всё и вся.

Когда глаза выживших вновь стали зрячими, они смогли увидеть пиратскую шхуну, на всех парусах бежавшую прочь; останки погибшего фрегата; Верховную мать Самшит, лежавшую в окружении свиты без сознания. Чёрное копьё Доргонмаур было рядом с ней и уже почти остыло.

Глава 4.

День 2 эпира месяца года 1650 Этой Эпохи, о. Ладосар.

Мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати бежал по тропке, над которой вздымалась отвесная стена камня, а под ней был обрыв. Далеко внизу море билось о прибрежные скалы, полдень жарил плечи и голову сквозь накидку, а разъярённые харпески ловили крыльями ветер и осыпали человека проклятьями. Они ненавидели всех, кто приближался к их гнездовью. Мальчишка бежал, пока в груди его и мышцах пылал огонь, а по лицу градом катился пот. Разгневанные летуньи падали с небес, выставляя когти, но он избегал их, ловкий и стремительный как сам ветер. В прежние времена светлая ткань его одежд не раз пропитывалась кровью на этой опасной тропе, но не теперь.

Путь взбирался выше, к небольшой площадке, с которой открывался безумно прекрасный вид на Седое море. Там мальчишку ожидала фигура в тёмном плаще с капюшоном. Бегун наконец достиг цели и сделал ещё несколько шагов, прежде чем смог остановиться. Он опёрся на дрожавшие колени и старался не упустить дыхание, не глотать воздух слишком жадно.

– Разве я позволял отдыхать?

Тёмная фигура подбросила в воздух длинный железный лом, который вонзился в камень рядом с мальчишкой. Тот едва успел вырвать тяжёлую ношу, шепча слово, пробуждающее чары, когда противник надвинулся на него. Магия придала сил, и отрок смог воздеть своё оружие. Два лома встретились с лязгом, боль прокатилась по рукам, но пальцы не разжались. Он отпрыгнул и перекувыркнулся в воздухе, уходя от второй атаки. Приземлившись, мальчик успел занять боевую стойку, но вновь пришлось бежать. Огромная тёмная фигура наступала, вертя своим ломом «мельницу», тяжёлое оружие словно потеряло вес, превратилось в прутик, так легки были движения.

Противник преследовал неотступно, стремительный и лукавый, его обманные выпады и захваты сулили боль, стоило лишь допустить ошибку. Но мальчишка скользил как угорь, упархивал беспечным мотыльком… пока собранные щепоткой пальцы не ужалили в грудь. Из отрока выбили дух, боль отдалась во всех рёбрах, кожа в том месте лопнула и сквозь светлую ткань проступила кровь. В следующий миг лом противника замер у виска.

– Оби, Оби, Оби, – укоризненно проговорил тот, – мастер по боям без боя. Убегать, уворачиваться, отводить удары, всё это ты освоил великолепно, однако, пока не станешь нападать, победы не одержишь.

Названный Оби, морщась, встал.

– Я не ищу побед, учитель, мне достаточно защищаться.

Усталый вздох.

– Одним щитом не отмашешься, не накроешь ни себя, ни кого иного. Упреждающее нападение – лучшая из всех защит, я сам понял это слишком поздно, однако должен передать науку тебе, спасти годы твоей жизни от заблуждений. Если битвы не миновать, Оби, бей первым. Бей сильно и беспощадно.

Отрок поднял глаза на своего учителя, и в этих огромных зерцалах души отражалось лишь упрямство. Человек с такими глазами примет тысячу ударов, но не пожелает ударить сам. Неистовая сила, заключённая в противоестественной доброте.

Обадайя осенил себя знаком Святого Костра.

– С божьей помощью, оборонюсь, учитель!

Тому оставалось только покачать головой.

– Кажется, я перестарался. Рёбра целы?

Мальчик опустил взгляд на пятно крови, приложил к нему мозолистую ладонь, и та засветилась. Рана под одеждой исчезла, свежая кровь превратилась в бурую корку. Действие усиливающих чар окончилось и лом стал для Оби непомерно тяжёл, так что учитель забрал его.

Они скинули капюшоны.

Обадайя, подросток с наливавшимся силой юным телом, тёмными вившимися волосами, и глазами, что горели внутренним светом. Свыше ему была дарована нежная красота, очаровательная в пухлых губах, пушке, что никак не мог переродиться в щетину, и длинных ресницах. Даже немного сколотый резец казался милым в этой картине.

Его учитель, облачённый в тёмное, был намного выше и очень широк в плечах. Ликом своим мужественный; хоть и не старый, он имел белые волосы, с единственной вороной прядью, заплетённые в косу. Твёрдое лицо выражало покой, но в глубине нечеловеческих глаз застыла печаль. Их радужки походили на ярко-жёлтый янтарь, а от солнца зрачки превратились в тонкие вертикальные щёлочки.

Майрон глубоко и размеренно дышал, раздувая грудь как кузнечные мехи. Он подставлял лицо касаниям ветра и слушал крики чаек, а также брань харпесок, которые боялись подлетать близко. Учитель Оби был столь меток, что брошенный камень всегда настигал цель и разил насмерть. Но на глазах ученика он старался проявлять смирение.

– Сегодня, – сказал Майрон Синда, – будет хорошая ночь. Подходящая. Сегодня мы пойдём в рощу. Ты ждал этого, ученик?

– Очень ждал! – воскликнул Оби, расцветая улыбкой.

– Значит, обойдёмся без дыхательной практики. Бежим обратно, тренировка ещё не закончена!

Учитель ринулся по тропке над скалами так резво, что Оби смог нагнать его лишь когда дорога углубилась в лес, покрывавший большую часть острова Ладосар.

Извилистые дорожки, проложенные некогда, обегали самую чащу, ту часть, где деревья росли непомерно великими. Некоторые пути взбирались на скальные хребты Ладосара, – прибрежные и внутренние, – огибали озёра и перебирались через ручьи по выгнутым мостикам. За те семь лет учитель даром времени не терял.

Посреди холмистых лесов, укрытая от глаз всего мира, стояла усадьба. Каменная стена окружала большой двор, где был просторный и уютный дом о двух поверхов, с красной черепицей и белёными каменными стенами. Из крыши поднимался высокий дымохода, под окнами росла, переползая на дом монастырская роза, а часть двора укрывал навес из виноградных лоз. Стояла там конюшня для небесных скакунов, оранжерея, баня, кузница, отдельная алхимическая лаборатория и амбар.

Когда хозяева приблизились, ворота сами распахнулись.

– Сегодня занятий не будет, – сказал учитель, направляясь в кабинет, – отдохни, нам обоим понадобятся силы.

Оби остался в приятном волнении и предвкушении, но глядя в широкую спину, он понимал, что учитель волновался едва ли не сильнее.

С тех пор как Обадайя стал учеником Майрона Синды, и тот привёз его на остров, жизнь мальчика подчинялась строгому распорядку. Он жил тренировками и уроками магии, проводил дни в кузнице и в лаборатории, слушал лекции в домашней библиотеке и практиковался внутри магического круга. Иногда учитель брал его в глубь острова, чтобы вместе искать редкие ингредиенты для зелий, изучать бестиарий; и совсем редко они переправлялись через пролив. Дикая Земля, что раскинулась на юге, была суровым испытанием, но и там он продолжал учиться. Старая Эгге многое могла поведать и ещё больше показать.

Искупавшись в бадье с колодезной водой, которую натаскали самоходные вёдра, и утащив с кухни обеденный поднос, Оби поднялся в свою комнату. Там, среди книжных полок и шкафов с лекарствами, на кровати он подкреплял силы и читал свой гримуар. У каждого мага должен быть гримуар, а ещё ритуальный нож атам и, разумеется, посох. Или жезл, или волшебная палочка, если маг ещё совсем неопытен. Приятное волнение заставляло Оби улыбаться.

Свежий весенний вечер опустился на мир. С балкончика, что выходил на запад, мальчик проводил светило и спустился во двор, одетый в чистое. Книга заклинаний висела на его поясе рядом с ножнами. Учитель пил воду из колодца, разглядывая домишки для духов и пташек, что висели на ветвях деревьев снаружи усадьбы. Теперь его плащ был не чёрным, а красным, капюшон же отцепился от ворота и превратился в широкополую шляпу с пером. Порой он делал так, ибо являлся, суть, мимиком, – живым и волшебным существом.

– Ты отдохнул?

– Да, учитель!

– Тогда идём.

– Мря!

К их ногам подкатился Лаухальганда, который тоже отдохнул за трое суток беспробудного сна. Живой мяч чёрного упругого «каучука» имел только широкий рот и пару кошачьих ушей, но прыгая и катясь, мог мчаться быстрее лошади. Он высунул язык необычайно далеко, снял с воротных столбов одну из ламп и передал Майрону.

– Держим походный шаг, выйдем к роще до полуночи.

Они редко покидали уютные стены дома по ночам, ибо в ту пору из чащоб выходили прежние хозяева Ладосара. Раньше они разгуливали и днём, если деревья давали густую тень, пытались изловить чужаков чтобы съесть, но тогда Майрон объявил им войну. Он был в силе, он был жесток, он убил многих древних, а прочих заставил присягнуть ему и отдать истинные имена в обмен на жизнь. Теперь выжившие прятались в чаще при свете дня, а ночью им позволялось разгуливать, ибо могущественный волшебник мог проявлять милость.

Люди шли быстро, не вглядываясь во тьму снаружи светового круга. Они чувствовали взоры из-за деревьев, слышали голоса, которые нельзя было услышать, если в душе не пылал дар магии, даже понимали их немного, но не останавливались.

Вдруг близ тропы затрещали ветки. Кто-то большой ломился сквозь кустарники, порыкивая и шипя. Майрон сурово сжал губы, дёрнул левой рукой – из рукава плаща в ладонь выпал Светоч Гнева.

– Мурчалка! – воскликнул мальчишка радостно, когда на тропу вырвалась рысь огромная как медведь.

Величественная кошка изобразила удивление. Через миг белое одеяние ученика покрылось слоем линялой шерсти, а на лице появились ссадины от шершавого языка, Мурчалка обожала Оби. Когда-то мальчик выходил и вырастил её, но теперь уж рысь считала его своим котёнком.

– Мурчалка тоже хочет с нами, учитель!

– Что ж, видимо, семья в сборе. Спасибо, что присоединилась.

Кошка пренебрежительно дёрнула на Майрона ухом и продолжила громко мурчать для того единственного в мире человека, до которого ей было дело. Катавшегося в ногах Лаухальганду она сильным ударом отправила во тьму.

Их вела выложенная камнем тропка, в чащу, туда, где тысячелетние деревья возносились исполинскими башнями, туда, где среди их корней, ютилась маленькая, но такая драгоценная рощица. Её границы охраняли словно гридни кадоракары – красные ели. Древесина и смола этих деревьев были дороже злата, а яд, что наполнял иглы, сулил смерть любому.

Они предупреждающе зашелестели, уронили на усыпанную хвоей землю несколько шишек, но гости всё равно приближались. Воздух наполнялся крепчавшим ароматом, дивным, пряным, целительным, магия разливалась вокруг, а угроза росла. Иные легли бы замертво, пронзённые ядовитыми иглами, а они прошли под сень деревьев, слушая как те успокаивались, узнав чужаков.

– Интересно, – тихо заговорил ученик, – они правда пришли из других миров?

– Так считается, – ответствовал Майрон, который видел за стволами елей нарождавшийся свет. – Кадоракары могут расти только в местах, переполненных сырой магической энергией. Их священный долг – защищать златосерд… а вот и он.

В центре рощи, там, где присутствие магии было особенно сильно, окружённый синими травами и цветами рос молоденький дуб. Его кора отливала слоновой костью, а листья на ветвях сверкали сусальным золотом. Поразительной, неземной, возвышенной красоты растение, углубило корни в полную магии землю и ею питаемое, уже семь лет крепло.

– Сегодня он… вы оба достаточно сильны, – сказал учитель, кладя тяжёлую длань на плечо ученика. – Лаухальганда, Мурчалка, останьтесь здесь.

Следуя за Майроном, Обадайя вспоминал себя, совсем ребёнка, на этом месте около семи лет назад. Тогда здесь не было никаких сосен, лишь синие травы и мхи, странные растения, чуждые миру Валемар. Тогда наставник старательно обучал его особому ритуалу, а как пришло время, вложил в руки золотой жёлудь и привёл сюда. Оби помнил, волнение, помнил, как присутствие наставника вселяло уверенность, как болел палец, пораненный до крови.

Они приблизились к юному златосерду и сели подле него, ещё тонкого, но уже такого крепкого. Дуб поприветствовал людей своим тёплым светом, тихонько зазвенел листвой.

– Помнишь, что я говорил тебе? С ростом этого дерева, будет расти и твоя сила. Он связывает тебя с магией нерушимыми узами, он будет поддерживать тебя и питать до того дня, пока один из вас не умрёт.

– Я чувствую, что он узнал меня, учитель, – сказал мальчик, нежно гладя шершавую кору.

– Хорошо. Прежде, чем начнём, давай попробуем заручиться удачей. Она не бывает лишней, верно?

Майрон достал откуда-то изнутри своего плаща большой кусок волшебного янтаря, внутри которого застыла тонкая фигурка. Маги называли этот материал лаком обновления и творили его при помощи одноимённого заклинания. Применений у лака было множество, и один из них, – сохранение внутри всякого.

Обадайя задохнулся от восторга:

– Она… настоящая?!

– Самая, что ни на есть настоящая фея из сопредельного слоя бытия. Они не очень любят наш мир, им здесь нечем дышать из-за нехватки магии в атмосфере, а ещё может случиться вот такое пленение.

Мягкий свет златосерда танцевал на янтарных гранях.

– Феи считаются властными над удачей и неудачей, они соблюдают свой особый закон и не терпят долгов. Я долго ждал возможности обязать её. Руку, ученик.

Волшебный инклюз оказался в пальцах отрока, а снизу его ладонь поддерживала длань учителя. Потоки энергии потекли по твёрдой материи, лишая её стабильности структуры, рассеивая бесследно. В руки волшебников улеглось невесомое тельце. Очертаниями оно походило на женское, но все формы были тверды хитином, в огромных фасетчатых глазах не теплилось жизни, стрекозиные крылья не блестели.

– В книгах писано, – зашептал Майрон, – что они способны это пережить. Такие как мы погибают в Лаке, не обретая бессмертия, однако феи – иные. Древние маги утверждали, что бессмертие этого народца сопоставимо с бессмертием самой магии. Если не здесь, то нигде.

Время шло, а узница тысячелетнего сна не просыпалась. Что-то было неправильно в этом. И пока Обадайя чувствовал неправильность, вглядываясь в крохотную изящную фигурку, Майрон вглядывался в него. Он знал, чего ожидать, он видел в ученике свет и считал вспышки. Свет иной, чем магия, иной, чем звёзды, иной, чем душа златосерда. Чистейший свет, – тот, что носил это слово как имя.

В Оби вновь воспылал Свет.

Вместе с магией в крошечное тельце потекла живительная сила Света. Хитин приобрёл блеск, глаза засверкали самоцветами и воссиявшие крылышки дрогнули. Фея приподнялась на тонких руках, впитывая гурхану всем своим существом, и воззрилась на двух великанов. Словно полностью проснувшись, вскрикнула, взлетела и принялась кружить среди златой листвы. Она казалась растерянной и голосок, звеневший серебряными бубенцами, оглашал поляну. Никто не пришёл на зов, и тогда фея вновь обратилась к людям. Смысл её слов остался тайной. Бросив последний взгляд на великанов, малютка рассекла ткань пространства, чтобы пройти сквозь прореху в иное измерение. Вскоре та затянулась бесследно.

– Говорят, – Майрон опустил голову, – тот, кто спасёт фею, будет облагодетельствован королевой этого бессмертного народца. Пусть сегодня это поможет нам. Оби.

Юный волшебник достал из ножен атам, откованный из серебра, – металла целителей и некромантов. По тонкому клинку пробежали светящиеся глифы и, читая заклинание нараспев, отрок поднялся. Он произносил словоформулы, перетекавшие из одной в другую, подбирая ветвь, с которой желал связать свою судьбу. Она должна была иметь достаточную длину, быть молодой и гибкой, но уже крепкой. Выбор свершился и атам быстро отторг веточку от тела дуба. Кадоракары угрожающе зашелестели, наполняя воздух запахом смолы, но златосерд не взывал о помощи. Он отдал часть себя доброй волей. Обадайя припал к ране губами, зарастил её своей силой и слизнул горький сок. Его астральное тело переполнилось чистой магической энергией.

Ещё живая ветвь перешла в руки старшего мага и тот принял её как вызов для своих нынешних возможностей. Линии, сплетавшие заклинание, окружили его под звук хриплого голоса, чары меняли суть ветки, превращая её в настоящую волшебную палочку, прямую, гибкую, хлёсткую, с двумя маленькими листочками и жёлудем на кончике. Зачарование прошло успешно.

– Последний штрих, Оби. Ты выбрал руку?

Ученик сжал основание палочки левой ладонью и Майрон быстро перешёл к завершению. В тот миг он больше всего боялся, что утратит контроль над плетением, испортит всё, но удача действительно не покинула серого мага, ведь Обадайя вздрогнул от боли. Он стойко держался, пока волшебная палочка врастала в плоть основания ладони, пока живая древесина и кора лезли под кожу и соединялись с ней. Мало-помалу, артефакт целиком ушёл в руку, и свежая ранка заросла.

– Сделано, – выдохнул Майрон с великим облегчением и впервые за долгое время улыбнулся. – Частица одного живого существа стала частицей иного, палочка, которая является частью мага, – самая верная, самая сильная. Она никогда не предаст тебя и никогда не уйдёт к врагу… Больно?

– Нет… совсем нет!

– Призови её, мальчик. Предупреждаю, это будет мучительно в первый…

Оби взмахнул рукой и в воздухе блеснули рубинами капли крови. Палочка вытянулась на всю длину и легла в пальцы, после чего мгновением ока исчезла внутри руки. Она появлялась и исчезала так быстро, что глазу было не поспеть. Хлёсткими взмахами волшебник рисовал в воздухе пентаграммы, выводил линии энергопроводящих потоков, молодой, сильный, восторженный.

Его учитель достал из кармана трубку и закурил крепкий табак, он устал, но был доволен, на душе стало чуть легче.

– Молодец, ученик.

На обратном пути Майрон напевал себе под нос старую солдатскую песню и казался… счастливым. Мурчалка ушла в ночь, её ждала охота, а людей в натопленном светлом доме ждал обильный ужин, накрытый домашними духами-прислужниками.

Они наслаждались пищей, светом и теплом, отмечая вступление в очень важный этап жизни юного волшебника. Обадайя не знал дня своего рождения, он и года-то не знал, но когда учитель предложил ему выбрать дату, чтобы они могли праздновать, отрок отказался. Это было не важно. Зато теперь, он верил, что познал ту радость, которую иные люди испытывали ежегодно. Прекрасный, прекрасный день!

Ложась в кровать, он долго смотрел на танец светящегося мотылька под потолком, прежде чем развоплотить его, и тихо улыбался, засыпая… пока уха не коснулся звук. То открылись ворота конюшни.