Текст книги "Проспект Героев (СИ)"

Автор книги: Илона Волынская

Соавторы: Кирилл Кащеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Хроники-3. Проспект Героев

Хроники-3. Проспект Героев

Проспект Героев

Мистико-топонимический экшн с сексом и насилием

– Ка-аторый час? – большой голубой глаз с остатками подплывшей туши глянул на Романа из белого вороха взбаламученной постели.

– Семь утра. Ты спи, – Роман на мгновение замялся, а потом коротко потрепал ее по белокурым волосам. И этот хозяйский жест преисполнил его блаженным самодовольством.

Но она не стала спать. Подперла кудрявую голову рукой, потянулась, выгибаясь рыбкой. Роману аж жарко стало, такая она была чистенькая, розовая, холеная, среди кружевного постельного белья, пахнущего ее духами, пролитым вином и их долгим, острым сексом. Такого роскошного секса у Романа давно уже не было, среди ночи ему даже показалось, что мир содрогнулся, затуманился, поплыл, словно бы смещаясь на иные рельсы, и замерев, стал уже не таким как прежде!

Она нежно улыбнулась в ответ на жадный Романов взгляд и приглашающе выпятила грудь. Тонкая шелковая простыня соскользнула, открывая розовато-коричневый сосок. Роман засмеялся от удовольствия… и сильным движением выбросил себя из широченной кровати.

– У-уходишь? – протянула она, с некоторым даже огорчением.

– Мне на работу пора, малыш, – глядя на нее сверху вниз, ответил Роман, чувствуя как в душе его мешаются мимолетное сожаление – и впрямь, неплохо бы остаться, но надо идти – и пьянящий щенячий восторг. Ой как ему все нравилось! И эта барышня, голубоглазая и блондинистая, и ее квартирка в элитном доме, похожая на бонбоньерку, а главное, он сам себе нравился – сильный уверенный мужчина, при работе и деньгах, проводящий редкие минуты досуга на закрытой вечеринке в ночном клубе. И ничего удивительного, и совершенно естественно, что такие же сильные и уверенные в себе приятели знакомят его с такой вот дочкой богатых родителей, и он вполне способен напоить барышню коктейлем (пятнадцать долларов коктейль, мать моя, аж совестно перед собственным бюджетным прошлым!). А потом его финансов хватает и на такси – и ничего особенного, все так, как и должно быть. На своей машине было бы стильней, но в конце концов, он же выпивши, а машина у него еще будет, все впереди, и нищеты больше нет, и эта девушка, как символ его новой жизни…

Он еще раз окинул блондинку благодарным и восхищенным взглядом, а потом нагнулся и с чувством поцеловал в губы.

– Тебе та-ак па-анравилось? – спросила она, заглядывая ему в глаза.

– Все было потрясающе, – совершенно искренне ответил Роман.

Она на мгновение крепко прижалась к его груди, а потом принялась выпутываться из скользящего шелка простыней:

– Я-а тоже встану! Эта-а так за-абавно – в семь утра встать! – она хихикнула, закатив глазки, голубенькие, невинные, как у старинной фарфоровой куклы – Де-евчонкам потом расскажу! Так и ска-ажу: я сегодня в семь утра встала! Они а-абалдеют! – она опустила ножку, нашарила напедикюренными пальчиками шелковый тапочек с перьевой опушкой. Поднялась, манерно играя всем телом.

Роман глядел вбок, тщательно пряча усмешку. Было в ее женственности нечто художественно-гомосексуальное, так в комедиях изображают пассивных геев. Стянув со стула пеньюар и окутав розовенькое розовеньким – нежно-розовую себя в прозрачно-розовую ткань, – блондинка двинулась к ванной.

– Ты ту-ут не скучай! Я-а бы-стрень-ко! – помахала ему пальчиками и скрылась за дверью. Роман успел заметить в проеме бело-золотистый финтифлюшистый столик, сплошь заваленный баночками и флакончиками, потом дверь захлопнулась и зашумела вода. Роман с комической горестью вздохнул и поплелся на кухню – в «быстренько» ему не очень верилось.

М-да, а нелегко, похоже, быть такой вот богатенькой девочкой, бело-розовой зефирной. Служение себе требует полного самоотречения.

Роман несколько ошеломленно пялился в громадный двухкамерный холодильник, где пара баночек натурального диетического йогурта без консервантов сиротливо тосковали среди дивизионов тюбиков, баночек, флаконов и флакончиков с косметикой. Тоже, судя по всему, натуральной. Диетической, без консервантов.

О-хо-хо, грехи наши тяжкие! Ну ладно, хозяюшка красой своей любуется, тем и сыта бывает, но ему-то, мужику бесчувственному, после ночных эротических трудов да перед тяжкими испытаниями грядущего дня, жратеньки охота! Ой, охота! Роман обвел кухню хищным взглядом. Среди космического изобилия бытовой техники глаз уперся в знакомый предмет. Ага, кофеварка! Примерно как у них в отделе. Порядок, чашка кофе уже подспорье в годину испытаний! Еще бы хоть парочку тостов… Интересно, есть здесь какие-никакие три корочки хлеба, или барышня не допускает проникновения на свою территорию гнусного агента целлюлитных отложений?

Но полузасохший ломоть все-таки сыскался, как раз рядом с тостером. Роман бережно затолкал хлеб в щель тостера – не сжечь бы, другой еды нет и не будет, во всяком случае, пока он не доберется до родной буфетной на работе. Роман даже на мгновение зажмурился, представив себе офис, второй этаж, пышнотелая тетя Зина за прозрачной стойкой, а там, под стеклом: печеное мясцо ломтиками, розоватые и зажаристые куриные пулочки, бесстыдно-эротичные, как ножки его подруги…

Появившуюся из ванной блондинку встретил такой голодный мужской взгляд, плотоядно скользнувший по ее ногам, животу, груди в полураспахнутом вороте, что девушка смутилась, зарозовелась, и хлопнув ресницами – аж ветер поднялся – протянула:

– Ну-у, ка-акой ты!

Пеньюар она, естественно, сменила. Тот, прозрачный, был «для после секса», на проход от ложа до ванной. На выход из ванной предполагался другой – коротенький шелковый, нежно-голубой, с ручной вышивкой по подолу.

Роман смущенно нырнул вглубь холодильника и оттуда пробубнил:

– Кофе будешь?

– А-а знаешь, буду! – явно удивляясь своей отчаянной смелости, заявила блондинка, – Та-ак девчонкам потом и расскажу: я-а встала в семь утра, выпила чашечку кофе…

Ну и слава богу, что кофе! Обычно она, небось, сок пьет, апельсиновый, свежевыдавленный. Могла бы попросить – надави апельсинчика, дорогой! – а он понятия не имеет, с какого конца к той соковыжималке подходить. Что, конечно, неловко и нарушает имидж стильного мачо. Хотя… Настоящий мачо на соковыжималки плюет, настоящий мачо утренний сок для любимой давит исключительно твердыми, мозолистыми пятками. Хочешь, дорогая?

Хрюкнув от сдержанного хохота, Роман добыл из холодильника пачку масла и на всякий случай внимательно прочитал все надписи на обертке. Еще обмишуришься, намажешь на тост какое маслице для укрепления корней волос… Хорошо, если на голове…

А ему на работу!

Роман разлил кофе в крохотные, геометрично-угловатые чашечки и тут же сунул в кофеварку вторую порцию. Может, барышне наперсток в самый раз, а ему бы кружку. Его мысли постепенно удалялись от блондинки и вчерашних легкомысленных радостей, переключаясь на предстоящую ему малоприятную процедуру. Барышня, между тем, прихлебывала кофе глоточками столь крохотными, что в чашке и не убывало – может, просто губы смачивала, с нее станется – и увлеченно щебетала:

– А-а ты классный! Не-е та-акой немножко, не-епривычный, но все равно классный! Не-е то, что этот, ка-азел!

– Какой козел? – рассеяно поинтересовался Роман.

– Ну-у, с которым я-а пришла! Па-ашла па-адкраситься, возвращаюсь, а он уже с ка-акой-то целуется. Я ему: ты что дела-аешь? А он мне: это моя сотрудница. Что я са-авсем, дура, что-ли-и?.. – не знаю, что са-атрудницы по клубам не ходят? Ну-у, я па-ашла потанцевала, а он, ну ва-аще козел, то с одной постоит, то с другой. Я ему: ты поа-аккуратней, поаккуратней, со мной нельзя так! А он мне: дорогая, я же для нас стараюсь!

Роман коротко хмыкнул. А поскольку он, твой козел, оказался козлом, ты тут же нашла меня на замену. Не слишком лестно. Пожалуй, пора сваливать. Если хочешь получать удовольствие от сладкой бело-розовости, не позволяй, чтоб ее было слишком много. Роман привычно прикинул какая маршрутка довезет его до суда, и тут же стыдливо покосился на нежно улыбающуюся блондинку. Бой-френды холеных красоток на маршрутках не ездят, и если уж не на своей рассекают, то хоть такси заказывают. Тут он снова устыдился: во, позорище, он теперь что, свою жизнь под эту девушку-чупа-чупс подстраивать будет? Вообще сейчас троллейбусом поедет, снобизм растрясти надо.

Роман глянул на часы, раздраженно поморщился – троллейбусом он фиг успеет, а опаздывать нельзя – и все-таки вызвал такси. В конце концов, как сказал кто-то из великих «не плыви по течению, не плыви против течения, а плыви туда, куда тебе нужно». А ему нужно – в суд. По делам противным, имущественным.

Кутаясь в коротенький полушубок голубой норки, барышня трогательно махала ему ручкой с балкона. Видно, такие проводы входили в ее представление о раннем деловом утре. Распахнув дверцу такси, Роман помахал в ответ. Где-то далеко, позади строя элитных домов, в небо поднимался густой столб черного дыма.

– Пожар, что ли, – с равнодушным любопытством бросил таксист.

Роман неопределенно пожал плечами, устроился на заднем сидении и вытянул из кармана официальный бланк повестки. Резким, злым движением расправил на колене. Мерзость какая! Нет, отец совсем ума лишился! Все же при последнем их телефонном разговоре Роман был почти уверен – выкрики о суде не больше чем истеричный понт. И надо же… Роман брезгливо передернул плечами. Еще недавно ему казалось, что нет и не может быть ничего страшнее маминой смерти. Он старался не думать. Не вспоминать маленькое, высохшее, будто старушечье тельце на белой больничной кровати, в котором он не мог, никак не мог опознать свою всегда элегантную, совсем еще молодую маму. Но стоило ему остаться одному и два лица: мамино веселое, оживленное, и то, старушечье, желтое, неподвижное, являлись ему, наплывали одно на другое, сливались… Боль становилась острой, нестерпимой. Неизбывной. А теперь эта боль словно бы подернулась гнилостной пленкой отцовского поступка.

Да что же ему надо-то, ведь не старый еще мужик, и работа вполне денежная, даже сбережения всегда были! И квартира у отца есть, роскошная! Ну неужели жадность такая неуемная, что нужно обязательно оттяпать у сына жалкую однокомнатную в спальном районе и отправить его …куда? На улицу ночевать? Другого жилья у Романа нет и разлюбезному папе это прекрасно известно. А может, он как раз и хочет, чтобы Роман оказался на улице, может, отец просто за что-то его возненавидел? Но за что? Денег Роман у него не просил, даже в самые тяжкие времена, наследства после мамы не требовал. Да какая разница! Роман почувствовал как тоскливая желто-фурацилиновая горечь жжется под диафрагмой. А причины-то какие отец подобрал гадостные!

Роман с ненавистью посмотрел на разложенную на коленях официальную бумажку. Больше всего ему хотелось порвать ее в клочья и выкинуть за окно. От невозможности выполнить свое желание Роман гневно засопел и отвернулся к окну, чтоб хоть не видеть пакость эту. Машина притормозила у светофора. Роман рассеяно смотрел как утренняя рабочая толпа валит через дорогу.

– Ну ни фига себе! – вдруг охнул водитель, на мгновение прильнул к окошку, и вдруг быстро-быстро завертел ручку, опуская боковое стекло. Хлынул холодный воздух, белый морозный пар заклубился по салону, а водитель высунул голову из окна и пристально уставился на другую сторону улицы.

Роман проследил за его взглядом. Действительно – ни фига себе! На противоположной стороне улицы красовалась хорошо знакомая вывеска сети видеомагазинов «Эдем». Роман разглядел даже привычные плакаты с рекламой фильмов на витринном стекле. А сразу позади них начинался настоящий эдемский сад. Именно такой, каким Роман видел его на рисунках в старинных книгах. Изящный и в то же время полный сочной зеленью бесконечно экзотических растений. Сверкающий чистыми, незамутненными красками и излучающий некое запредельное, томительное очарование. Роман почувствовал, как сладко и болезненно защемило у него в груди.

Огромный, но в то же время хрупкий и легкий цветок, похожий на розовый подсолнух, приник к стеклу над зловеще-багровым плакатом «Властелина кольца».

Роман покачал головой. Эту витрину оформлял гений, каких еще не случалось на земле. Роман почувствовал себя даже неловко – было нечто недостойное, даже кощунственное в том, что такое завораживающее чудо сотворено всего лишь ради увеличение продаж компакт-дисков. Но эта мысль промелькнула и забылась, осталось лишь желание выскочить из машины, войти внутрь, очутиться среди этих невозможно прекрасных цветов и трав, вдохнуть их запах… Судя по нетерпеливо переминающимся у входа в магазин людям, подобное желание обуревало не одного Романа.

Молоденькая продавщица в коротенькой пушистой шубке нервно тыкала ключом в замочную скважину, от волнения все время промахиваясь. Она обеспокоено поглядывала то на собравшуюся толпу, то на ярко-лазоревую бабочку, что распластала трепещущие крылышки по стеклу – прямо над плакатом с лужами крови и разодранным в клочья женским телом…

Наконец девушка с трудом отперла замок и, едва приоткрыв дверь, принялась задом протискиваться в образовавшуюся щель, одновременно отрицательное размахивая руками и что-то с жаром втолковывая напиравшим следом людям.

Воздух разорвал яростные вопли автомобильных гудков. Шофер такси прерывисто вздохнул, словно приходя в себя, и отвел глаза от эдемского сада. Поглядел на уже мигающий ему зеленый сигнал светофора, и так и не согнав с губ мечтательной, завороженной улыбки, бросил в напирающие сзади машины:

– Заткнитесь, сволочи! Чтоб вы еще понимали… – и резко выжал педаль газа.

Машина почти перепрыгнула перекресток. Романа вцепился в сидение… В этот момент дверь магазина захлопнулась за юркнувшей внутрь продавщицей… И тут же послышался отдаленный расстоянием и стеклом отчаянный женский вскрик и дружное восторженное «ох!», разом вырвавшееся у качнувшейся к витрине толпы.

– Во выпедрились, а? – чуть смущенно похмыкивая, спросил водитель у глядящего в заднее стекло Романа. – Во сколько ж им это встало?

– Может, и не так много, – задумчиво предположил Роман, наконец отлипая от заднего стекла и потирая затекшую шею. – Может, это у них компьютерный эффект.

– Думаешь, просто экран за стеклом? – в голосе водителя звучал явный оттенок разочарования.

– Что-то вроде… – пробормотал Роман.

Ну действительно, на шмыгнувшей внутрь продавщице – шубка, джинсы, сапоги, еще наверняка свитер, белье… И если сквозь захлопнувшуюся за ней стеклянную дверь она видится вдруг абсолютно, первозданно голой – значит, точно эффект. Эффектный такой.

Вылезая из такси возле здания суда, Роман попытался выкинуть недавнее зрелище из головы. Что он, рекламы не видел? Сейчас дела посерьезнее.

Хорошо хоть приехал вовремя, минута в минуту, пока найдет кабинет, как раз полдевятого и будет. Держа развернутую повестку, словно жабу, на вытянутой руке, Роман двинулся к казенному зданию. Надо просто собраться. Всякое переживали и это переживем. В конце концов, он крутой или где? Он нечисть пачками мочит, что ему дурацкая попытка отца оттяпать завещанную мамой квартиру. И все отцовские обвинения тоже яйца выеденного не стоят, просто глупость. Похоже, судья и сам все понимает, иначе повестку прислали бы сразу на заседание, а не, как тут сказано… «неформальную встречу». Может, опытный в законах человек приведет отца в чувство, и никакого суда не будет вовсе? Приободрившись и уже чувствуя невольную симпатию к разумному судье, Роман шагал по тускло-серому коридору к тоскливо-казенной дерматиновой двери. Потянул ручку…

– Опаздываете, молодой человек. Судья уже здесь, дожидается, а ответчик изволит где-то гулять. – немолодая дама средней комплекции восседала за обшарпанным канцелярским столом.

Роман непроизвольно глянул на часы, потом на повестку:

– Простите, но сейчас ровно…

– Меня не интересуют ваши возражения! – в ее голосе появились едва слышные визгливые нотки, но даже визгливость была какой-то официальной, юридической, – Я трачу, между прочим, свое личное время, на ваши, молодой человек, дела! Мне оно все триста лет не надо!

– Так мне, собственно, тоже, – стушевался Роман. Ну никогда он не мог держать удар, когда на него наезжали вот такие тетеньки, вот в таком тоне. Мама-покойница называла их «выдвиженщинами». Ох, мама, мама, видела бы ты!..

Роман покосился туда, где по другую сторону судейского стола восседал отец со своим адвокатом. Они казались родственниками: оба немолодые, вальяжные, чуть грузноватые, в строгих костюмах и с портфелями. Только адвокат буйно волосат и даже бородат, а отцовскую залысину стыдливо маскировал «внутренний заем»: зачесанные с затылка жиденькие пряди.

Еще разок, для закрепления, испепелив Романа пронзительным взором, судейская дама цепкой лапкой подтянула к себе официального вида бумаги и монотонно завела:

– Я хотела бы напомнить сторонам, что данная встреча является неофициальной, предваряет судебное разбирательство и основной целью ставит примирение сторон.

– Да я бы и сам с удовольствием решил дело миром, – добродушно пророкотал отец и его пухлые щеки разошлись в улыбке. Разошлись-сошлись, как створки крепостных ворот. – Если сын перестанет упорствовать в присвоении чужого имущества, я его вообще простить готов! Кто старое помянет…

– Знаешь, отец, у меня такое чувство, что ты болен, – тихо сказал Роман, не отрывая взгляда от поверхности стола. Смотреть на отца у него не было сил.

– Ну вы сами видите, – протянул отец, его скорбно вскинутые ладони взывали к судейскому сочувствию.

– Плохо начинаете, молодой человек, – тоже тихо ответила Роману судья и перелистнула страницу, – У нас здесь речь об устранении от права наследования согласно статье ххх Гражданского кодекса. Данная статья гласит, что завещание может быть признано недействительным, если оно не отражает истинной воли завещателя. По заявлению истца, ответчику может быть вменена также статья ххх, пункты «б» и «г» – умышленное препятствование внесению изменений в волю завещателя и уклонение от помощи наследодателю. Истец имеет что-нибудь сказать?

– Да, конечно, – мгновенно преисполнился энтузиазмом адвокат, – Завещание, передающее ответчику квартиру супруги моего клиента, было написано в больнице. Мы утверждаем, что завещательница в этот момент не вполне отвечала за свои действия. Ответчик всячески уклонялся от оказания завещательнице какой-либо материальной поддержки, тем самым ухудшая ее физическое состояние. При это он оказывал моральное давление на тяжело больную женщину, вынуждая составить завещание в его пользу, и в конце концов, принудил отписать ему квартиру, ущемив интересы мужа завещательницы. Факт давления очевиден, поскольку у завещательницы не было никаких причин оставлять ответчику квартиру, не имевшую к нему ни малейшего отношения.

– Не было причин? – Роман растерянно глядел на адвоката. Он даже злости не чувствовал, лишь глухое недоумение. – Она моя мама. Я – ее сын. Мне жить негде было, а маме от бабушки квартира досталась в наследство. Да я и раньше в этой квартире подолгу жил, с бабушкой еще! – до Романа начало медленно доходить, – Погодите, что значит я «оказывал давление»? Я на свою маму какое-то там давление оказывал? Да вы соображаете вообще…

– Во-первых, молодой человек, я вам слова не давала, – тяжело, будто ворочая камни, объявила судейская дама, – Говорить будете, когда я вам разрешу. И будьте любезны не позволять себе высказываний вроде «вы соображаете», «вы больны». Вы в суде находитесь, а не с приятелями на танцульках.

– Но это же бред! – Роман вскочил, – Они чуть не впрямую говорят, что я довел маму до смерти, чтобы получить эту чертову квартиру! Мою маму!

– Хватит, ответчик! – судейская ладонь с силой припечатала поверхность стола, – Сядьте! Немедленно!

Роман опустился на свое место, настороженно глядя на судью. Ну неужели эта женщина не видит как все обвинения мерзки, глупы, оскорбительны!

– «Моя мама»! – презрительно процедила под нос юридическая дама, – Лирику оставьте девушек очаровывать! У вас есть что конкретно возразить по существу представленных обвинений?

Роман глядел в ее спокойные глаза, на дне которых тлел огонек пренебрежения, и его буквально корчило от стыда. Как смешон он был только что, со своим мальчишеским гневом, со своими криками про маму! Тут все взрослые и нету ни папы, ни мамы. Роман буквально чувствовал, как с тихим, бессильным шипением сгорает его детство: кино с родителями, и как он рукав на отцовой сорочке измочалил – так за героев фильма боялся, кафе-мороженое, и как он заболел, мама сидела рядом всю ночь, а потом стало хуже, и папа на руках нес его к скорой… В прошлом оставалась огромная, зияющая пустота. Тот, кто был его отцом, сидел напротив, через стол, и пылая искренним, праведным негодованием, стремился вернуть свое имущество. А мама умерла: и голос ее умер, и улыбка ее умерла, и ладони ее – тоже. Осталось лишь недвижимость, которую надо правильно реализовать.

– Пока мама болела, я помогал ей всем, чем мог. – раздельно произнес Роман, – Я ни о чем ее не просил, и тем более, не оказывал на нее никакого давления. Она сама вызвала в больницу знакомого нотариуса! Он может это подтвердить!

На красных полных губах отцовского адвоката промелькнула удовлетворенная улыбка:

– Да, мы тоже не отказались бы выслушать господина нотариуса! – адвокат весело переглянулся с отцом, – Думаю, он расскажет немало интересного!

В груди у Романа зашевелился неприятный холодок. Нотариус, составлявший мамино завещание, тоже был вальяжным немолодым мужчиной с округлым благополучным пузиком. Рядом с отцом и его адвокатом смотрелся бы вполне органично, прям как еще один брат многодетного семейства самоуверенных господ средних лет. Мама позвонила ему, потому что был он вроде семейного приятеля. Появлялся в доме на всяких празднованиях и междусобойчиках и сбросив пиджак, со вкусом рассуждал с отцом о спорте и международном положении, заедая все это салатом оливье. Роман вспомнил, как вымотанный до предела очередными поручениями бывшего шефа, притащился к маме в палату под вечер. Мама казалась измученной больше обычного, а у прикроватной тумбочки явно раздраженный нотариус собирал документы в портфель. При появлении Романа вся его фигура изобразила крайнее неодобрение. Не прощаясь, он вышел вон, возмущенно печатая шаг. Но хорошо, даже если он отговаривал маму завещать квартиру сыну, не станет же он теперь врать, что Роман маму заставлял?

– Мама оставила квартиру мне, потому что у меня не было жилья! Я и не знал, что она собирается… Меня там не было. Она сама все решила, сама платила нотариусу…

– Вот! – немедленно вскинулся адвокат, – Извольте, крайняя степень цинизма: единственные средства, которыми располагала эта обманутая, больная женщина, были заработки моего клиента! Фактически, молодой человек обобрал своего отца за его же собственные деньги!

– Будьте любезны, адвокат, не перебивайте противоположную сторону, – со снисходительной укоризной попросила судья.

Потом поглядела на Романа и тот мгновенно ощутил, что он действительно – противоположная сторона, причем именно что перебитая. Напрочь.

– Как это понимать: у вас не было жилья? – желчно поинтересовалась судья, – Вы же не детдомовский. Мама у вас, отец вот… – она поглядела на отца с некоторым сомнением, тот благостно закивал, и она продолжила, – Да, отец… Вы с ними в детстве где-то проживали?

– После того, как я окончил университет и поступил в аспирантуру, отец потребовал, чтобы я «жил своим умом», – ответил Роман. Да попросту выставил за дверь! Роман отца в ту пору начал почему-то сильно раздражать. Впрочем, Роман знал почему, и всегда тщательно скрывал от себя это знание, сам себе верить не хотел. Ведь это же папа, его папа, разве может он… Да чего уж там. Может. Запросто. Соперника отец в Романе увидел. В маленьком не видел, а во взрослом – увидел. И испугался, что тот пойдет дальше, сможет – больше. Обойдет, переплюнет. Переживет. Естественный страх старого самца перед молодым. Ау, папа, мы же вроде с тобой не стадо! Выходит, стадо.

– Университет местным аспирантам общежития не давал, и я вынужден был переселиться к бабушке, в ту самую квартиру, о которой речь, – добавил Роман, – Так что я там давно живу, меня еще бабушка прописала.

– Как вы это прокомментируете? – брюзгливо поинтересовалась судейская дама. Роману показалось, что даже с ее точки зрения выставить сына из дома было не вполне нормальным, и он слегка приободрился.

– Мой клиент вынужден был попросить сына съехать, надеясь, что это хоть немного его образумит, – вскричал адвокат.

– Образумит? – обалдело переспросил Роман.

– Да, сынок, я думал, ты опомнишься! – отец поджал пухлые губы гузкой, – Эти твои гулянки… Ты возвращался полночь-заполночь, дома практически не бывал. Мы с мамой с ужасом понимали, что ты скатываешься в пропасть!

– Я в аспирантуру тогда поступил, и подработку нашел! Я работал днем, а по ночам в компьютерном клубе сидел, из Интернета материалы для диссертации тащил!

– То есть вы признаете, что ваши долгие отлучки вполне обоснованно могли беспокоить вашего отца, – удовлетворенно заметила судья.

Роман изумленно воззрился на нее, а адвокат поспешил вставить свои пять копеек:

– Прошу обратить внимание, что ответчик уже тогда пытался добиться рассматриваемого имущества. Он настоял на прописке, и вероятно, собирался вытребовать завещание в свою пользу, в обход законных наследников. Но видно, старшее поколение покрепче оказалось: бабушка на ваши происки не поддалась, так вы за мать взялись, молодой человек?

– Потише, потише, – добродушно покачала высокой прической юридическая дама.

– Да, конечно, но поймите и моего клиента! Каково ему было приходить в больницу и узнавать от жены, что сын запугивает несчастную женщину, что она боится. Постоянные угрозы…

– Как вам не стыдно врать! – снова не выдержал Роман.

– Опять? – грозно свела брови судья, – Сказано вам было – держите эмоции при себе! Суду нужны факты, а факты пока свидетельствуют против вас!

– Какие факты, нет же никаких фактов, одна ложь и все!

– Бедная женщина просто боялась говорить о ваших угрозах! Рассказала только мужу! Но один свидетель все-таки нашелся! Уборщица в больнице слышала, как завещательница говорила, что боится! – адвокат стремительно перерыл свои бумаги, вытащил листок и провозгласил, – Вот! Собственные слова завещательницы: боится, что никогда больше сына не увидит!

– У-п-с, – подавился воздухом Роман. Ощущение, что он находиться в доме для умалишенных стало просто непреодолимым.

А голос адвоката торжествующе звенел:

– Вы постоянно давили на бедную женщину, угрожали ей, что она вас больше не увидит, и в результате добились нужного вам завещания!

Три пары глаз – отца, адвоката и судьи – обличительно вперились Роману в лицо.

– Она умирала. Умирала и поэтому боялась, что не увидимся, – слабо пробормотал Роман, уже понимая, что все возражения бесполезны. Ему казалось, что он тонет в вязком, засасывающем болоте. Каждое его слово оборачивалось против него, и главное, все, вроде бы, правильно. Отец выставил его, потому что он приходил поздно, а он и впрямь приходил поздно. И бабушка его в квартире прописала, и мама боялась, и все это его вина, все это сделал он – ради квартиры.

Судейская дама внимательно поглядела в его опустевшее лицо и вдруг сказала:

– Истец, вы не могли бы нас оставить на минутку. Кажется, мне следует переговорить с ответчиком наедине.

Отец гневно-недоуменно воззрился на юридическую дамы и медленно наливаясь свекольным соком, открыл было рот. Но адвокат коротко ткнул его локтем под ребро и рот захлопнулся, отец проследовал к дверям. За ним, суетливо подхватив бумажки, выкатился адвокат.

Судья некоторое время молчала, пристально, словно неживой объект изучая сидящего перед ней Романа. Тому страшно хотелось поинтересоваться: может, мне встать, повернуться, вы еще сзади посмотрите? Но конечно же, не посмел, а вместо этого улыбнулся ей слабой, искательной улыбкой, за которую ему немедленно стало стыдно.

Но видимо, как раз эта улыбка и удовлетворила юридическую даму. Поизучав Романа еще с минуту, она вздохнула и тоже попыталась выдавить из себя что-то вроде ответной улыбки. Сочувственной.

– Надеюсь, вы понимаете, молодой человек: дело ваше совершенно провальное. – взмахом руки остановив пытавшегося возразить Романа, она продолжила, – Стыдно. Сильный, молодой, хорошо зарабатывающий мужчина, и пытаетесь обобрать своего пожилого, небогатого отца…

В ее голосе была такая искренняя укоризна, что Роман даже засомневался. Может, и правда? Может, отец потерял свою квартиру? Сгорела она. И банк с его сбережениями лопнул. С работы отца уволили. Такой вот тотальный личный апокалипсис, в котором единственное спасение – Романова квартира.

– Мне кажется, это вы не совсем понимаете… – осторожно начал Роман.

– Я понимаю значительно больше вас, ответчик. Я тут сижу для того, чтобы понимать. – она гневно листнула страничку дела, – У нас три пункта претензий. Вполне обоснованных претензий, – она кинула на Романа строгий взгляд.

– Что же там обоснованного? Что я маме не помогал? Угрозы? Чушь!

– Молодой человек, я в последний раз спускаю вам слова вроде «чушь», «ерунда», «ложь» и прочее. В суде нет лжи или ерунды, в суде есть свидетельства и доказательства! Факт угроз подтвержден свидетелем. Вы считаете, что помогали матери? У вас зарплата, – она глянула в принесенную им справку и ее брови надменно поползли вверх, – Тысяча долларов? Интересно, где это нынче такие зарплаты платят?

Роман раздраженно поморщился. Черт бы подрал Общество с его международным статусом и «белой» бухгалтерией. Платили бы как все нормальные компании – официальный минимум, остальное в конвертике – сейчас бы не было проблем.

– При такой зарплате вы могли купить вашей матери любое лечение, а вы…

– Я сделал для своей матери все, что мог, – глухо ответил Роман. Ну не рассказывать же ей как он дневал и ночевал в больнице, подмывал бессильное худенькое тельце, сажал на страшный больничный горшок – ведро на четырех ножках. Покупал бесконечные лекарства, которые так и не помогли. А когда все было кончено, у него не осталось даже на еду. Отец… Что ж, он давал денег. И приходил. С цветами и апельсинами. Похороны оплатил. Очень возмущен был, что Роман не дал ни копейки и наверняка теперь это припомнит.

– На предыдущей работе я зарабатывал значительно меньше.

– А кстати, у меня здесь ваша характеристика с предыдущей работы, – тут же подхватила судейская дама, – Адвокат вашего отца получил ее – весьма предусмотрительный юрист. Здесь говорятся просто страшные вещи: прогулы, недобросовестность, и даже неприятности с милицией…