Текст книги "Ностальгия"

Автор книги: Игорь Поль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Я рада, Ивен, – она поочередно показывает вилкой на блюда, как экскурсовод в музее, – Это чапати – хлеб. Вот эта рыба – дахи маччи. Это пакоры – овощи в тесте. Вот этот соус – аналог томатного кетчупа. Только немного другой по составу. Таматар чатни.

Я наслаждаюсь музыкой незнакомых названий. Так неожиданно встретить в обычном офицере, пусть и очаровательной женщине, такую начинку, пахнущую детскими представлениями о путешествиях и далеких волшебных странах.

– Расскажите о вашей родине, Шармила, – прошу я.

Она видит, что дальнейшая дегустация приведет меня на госпитальную койку. Чудо, как она деликатна и одновременно внимательна. Она действительно прекрасная хозяйка. Она делает жест, напоминающий щелчок, и произносит “десерт”. Столик с высокими стаканами и прозрачным кувшином с белой пенной жидкостью внутри тычется ей в ноги.

– Митхи ласси. Молочный коктейль с фруктами и медом. Пейте смело, не бойтесь, – она подает мне душистый сладкий напиток.

Я делаю осторожный глоток. Недурно. Повторяю смелее. Огонь у меня внутри шипит и гаснет, исходя горячим паром.

– Очень вкусно, Шар. Вы восхитительная хозяйка, – произношу я простенький комплимент. И я ничуть не кривлю душой.

Она улыбается. Снова поджимает ноги под себя, устраиваясь поудобнее. Со стаканом в руке начинает рассказ:

– Я уже говорила – я родилась на Кришнагири Упаван. Обычно говорят просто – Кришнагири. Это индийская планета. Нет, не так, – поправляется она, – Планета самая что ни на есть имперская, без всяких там особых статусов и национальных привилегий. Просто заселили ее выходцами из земной Индии. Это что-то жуткое, скажу я вам. Миллионы людей, единственной заботой которых является найти кусок хлеба на ужин, и наплевательски относящихся к тому, что они будут есть на завтрак и будут ли вообще. Несмотря на общее разложение нации, на сильное влияние европейской культуры, вера в перевоплощение в следующей жизни, отсутствие “завтра”, жизнь сегодняшним днем – это норма для большинства индийцев. Какая-то особая умиротворенность, принятие жизни такой, какая она есть, карма, что тут сделаешь – так они руками разводят. В следующей жизни, возможно, я стану богатым и уважаемым. Не сейчас. И вот миллионы таких людей, разбавленные кучкой белых специалистов, оказались на Кришнагири. Те, кто от жизни чего-то хотел, они на родине остались, зачем им уезжать. Уезжали те, кому даже на улицах места уже не было. У нас очень красивая планета. Климат в умеренных зонах мягкий, зима теплая, много лесов, субтропики очень дружественны, практически никакой агрессивной ископаемой флоры. Рай для бездельников и социальных отшельников. В общем, “Бангалор Корп”, которой отдали в аренду планету, с треском лопнула лет через пятьдесят. На кой черт работать с утра до вечера в душных цехах, когда можно просто лежать под пальмой в коробке из-под визора и созерцать небо. А когда приспичит – пойти, собрать немного местных кокосов, или сесть на улице в надежде обувь кому-нибудь почистить или продукты из лавки донести. Рождаемость у нас такова, что скоро весь умеренный пояс превратился в гигантский мегаполис из лачуг, кишащий нищими и духовными наставниками. Гуру. Мы жили в Нью-Карнатаке, в пригороде для белых, в Прашанти Нилайям. Обитель высшего мира, в переводе на имперский, – О’Хара улыбается немного отстраненно. Неожиданно просит, – Сядьте рядом, Ивен. Пожалуйста.

Я немедленно перебираюсь к ней, усаживаюсь на противоположный край дивана. Ее колено касается моего бедра, и мне некуда отодвинуться и я сижу, истукан истуканом, и вдыхаю ее чуть горьковатый, с примесью мяты, запах. Я уже погиб, я скрылся под водой ее глаз, мне не хватает воздуха и я обреченно жду своей участи. Она владеет мной безраздельно, маленькая стерва, которая, кажется, даже не замечает моего состояния, а может, замечает, откуда мне знать? Ром на нее действует расслабляюще, она говорит и говорит, и я продолжаю купаться в звуках ее голоса, словно она поет мне песню на неведомом языке. Единственное, чего я хочу – коснуться губами ее нежной шеи, я вижу бьющуюся жилку на ней, она гипнотизирует меня. И еще – чтобы наше не понять что – то ли свидание, то ли полуслужебное рандеву, то ли вообще черт знает что, не кончалось.

– Мой отец высокопоставленный служащий в колониальной администрации. Старший брат работал инженером на одном из заводов неподалеку от Нью-Бангалора. Там сохранились остатки империи биоэлектроники под протекторатом колониальных управляющих. Не знаю, кто отец по национальности, он и сам не знал, точно знаю только, что родной язык у него – английский. Он любил шутить, что продолжает делать дело предков – нести великую миссию белого человека в этой прокисшей от радостного идиотизма стране. Мама – наполовину местная, она скорее белая, чем индианка, ее отец женился на своей молодой служанке. Мама даже смуглой не была, и отцу всячески угождала. Осталось в ней что-то от ее матери, какое-то преклонение перед кастой белого человека, отношение как к вышестоящему, недоступному для простых смертных, существу. Наш дом был – рафинированным колониальным домом белого. Она старалась ничего от своих корней, от более низкой касты, туда не допускать. Считала, что этим оскорбит отца. А папа, он, наоборот, индийскую кухню любил, и кабинет свой в национальном стиле оформил, и хотел, чтобы мама просто сама собой была. Она его так любила, я словами передать не могу. Просто боготворила его. У нее у самой диплом медсестры был, но она дня по специальности не работала. Она долг перед мужем исполняла. Меня, соответственно, воспитывали, как дочь белого сахиба. Никаких контактов вне своего района. Покупки только в магазине для белых. Не приведи господь проехать на моторикше или в надземке! Только с отцом, на машине, или на такси из нашего района. Это нормальным считалось, никому из местных в голову бы не пришло нас в чем-то обвинить. Вся Кришнагири – это сотни каст, если не тысячи. Это карма – тебе повезло родиться в какой-то касте, в ней ты и умрешь. Белые люди – тоже каста своего рода. Символ недосягаемой удачи, богатства и счастья. Оазис в мире счастливой нищеты на умирающей планете. Когда-то я была счастлива, что смогла уехать. Потом начала понимать, что было на родине что-то, чего нет больше нигде. Такой искренней радости, радушия при встрече с незнакомым человеком, искренней готовности помочь, я нигде больше не видела. Что с того, что про тебя забудут через пять минут с такой же счастливой улыбкой? Ощущение всепроникающего спокойствия, радости, необходимости происходящего, как бы мы от него не отгораживались в своих районах, оно все равно нас пропитывало. Вместе с воздухом. Вместе с водой. Мы жили им, не подавая виду, невозмутимые белые сахибы. Когда я тут, я словно дома, – она обводит рукой комнату, печально улыбаясь, – Когда я ем эту чертову еду, которую я дома терпеть не могла, я словно за нашим столом, и вся наша семья в сборе.

Глаза ее слегка увлажнены. Я слушаю, затаив дыхание. О’Хара, офицер Корпуса, железная леди, непонятная мне сильная женщина, кусок гибкой стали в упаковке из гладкой кожи, она вдруг предстает передо мной беззащитной кошкой, потерявшей свой угол и тоскующей без привычного тепла и ласки. Мне хочется погладить ее по голове, совершенно естественно, без примеси эротики, просто, по-человечески. Она так близка ко мне сейчас, тепло наших тел объединилось, и, то ли под действием рома, то ли воздух у нее такой, а может, чертовы пряности всему виной, я чувствую ее просто человеком, не желанной женщиной, и рука моя непроизвольно ложится на ее локоть, и так же естественно она накрывает мою руку невесомой ладошкой. И сидим мы так, боясь шевельнуться, чтобы не разрушить хрупкий хрустальный мир вокруг нас.

За окном совсем рассвело. Дом гасит светильники. Утренний свет пробивается к нам, протискиваясь сквозь золотистую ткань, и сам он становится золотым. Я шевелю затекшей рукой и разрушаю очарование.

– Ивен, я совсем вас заговорила! – спохватывается О’Хара, – Уже утро! Я постелю вам тут, вам поспать нужно!

Я сопротивляюсь изо всех сил. Я испытываю сильнейшую неловкость от того, что буду спать где-то рядом с этим до дрожи желанным телом без возможности прикоснуться к нему даже пальцем. Я говорю вежливые слова, долго и красиво благодарю за прекрасный ужин, за вечер, за удовольствие общения. Она слушает меня с понимающей улыбкой. Я выдыхаюсь, наконец.

– Ивен, мне было очень хорошо с вами. Спасибо вам за вечер, – говорит она, – Я даже не знаю, что можно вам сказать хорошего, чтобы вам стало так же здорово, как мне.

– Шар, – я набираюсь смелости. Мне снова не хватает воздуха, – Шар, я… могу увидеться с вами еще?

– Я была бы этому рада, Ивен. Очень, – говорит она тихо.

Я не спускаю с нее глаз. Молча киваю.

– Чертова война, – говорю я на пороге.

Она смотрит мне в глаза. Она поднимается на цыпочки и прикасается губами к моей щеке. Теплое дыхание касается меня. Она опускает руки. Я большой механической игрушкой выхожу из ее дверей. Я анестезирован от боли и неприятностей по меньшей мере на грядущие сутки. Хмурое прохладное утро кажется мне лучшей погодой на свете. Я иду в сторону квартала психологической разгрузки в надежде найти свободный домик и мирно поспать под хлопоты заботливой хозяйки на кухне. И улыбаюсь бездумно на ходу, вызывая подозрительные взгляды у патруля.

36

Почему– то мне снится, как я разговариваю с оторванной головой. Она лежит на залитой черной кровью палубе, я присел перед нею на корточки, чтобы ей удобно было со мной говорить, и мы обсуждаем что-то, не обращая внимания на ее вытаращенные мертвые бельма и розовые кости, торчащие на месте шеи. Мы спорим о чем-то, голова пытается меня убедить в том, что пули ей не страшны, вот только тело ее подвело, а так все нормально чувак, ты больше не стреляй сегодня, лады, а то моя жена не любит, когда я двери кровью пачкаю. Я рассказываю ей о том, что моя дочь живет где-то рядом и голова радостно подтверждает, что да, и ее дочь тоже неподалеку, она в ячейке революционной молодежи, сегодня она наливала бутылки самодельным бензином и я с готовностью заверяю -да, видел, ваши бутылки – отпадная вещь, не хуже наших гранат, хотя и в сотню раз дешевле, и хвастаюсь личным счетом, счет у меня идет на сотни, голова уважительно стучит челюстью и подтверждает – образцово, чувак, ты самый крутой отморозок, что я знаю, давай к нам, наш командир товарищ Хосе сделает тебя инструктором, это почетная должность и на работу ходить не нужно. И я проникаюсь стремностью момента, я готов обсудить условия контракта, я начинаю загибать пальцы на руках, перечисляя пункты, что надо не забыть подчеркнуть товарищу Хосе. А потом голова, не дожидаясь моего ответа и не прощаясь, прорастает маленькой девочкой и сучит ножками прочь, весело прыгая через лежащие тут и там мертвые тела. И тела машут ей вслед простреленными руками. “Эй, морпех!” – кричит, убегая, дитя в белом платьице, и голос у него, как у взрослой женщины. “Вот сука-то” – думаю я с досадой, – “мы ж почти договорились”. И тела сочувственно скалятся мне – да, она такая и есть, но ты не переживай, ты еще потом настреляешь. “Эгей, сержант!!!” – кричит издалека дитя, его уже почти не видно, и я отворачиваюсь в раздражении, чтобы идти своей дорогой, не понимая, кой черт меня сюда занесло, и сталкиваюсь нос к носу с миловидной женщиной.

– Вы во сне кричали, сержант, – говорит она мне с виноватой улыбкой, – Извините, что разбудила вас. Хотите чаю? Я вашу форму постирала, но можете халат надеть, он вот в этом шкафу.

– Господи, мисс! – я трясу головой, отгоняя остатки сна, – Простите за беспокойство. Сам не знаю, что на меня нашло.

– Я Сара. Помните? – женщина снова улыбается, она совсем молода, ей тридцати нет, невысокое пухлое миловидное создание с карими глазами.

– Конечно, Сара. Спасибо вам.

– Не за что, Ивен. Сейчас многие во сне разговаривают. Если спать больше не будете, спускайтесь обедать. Я приготовила манты и салат из водорослей. Очень полезно. И вкусно, надеюсь.

– Спасибо, Сара. Скоро спущусь.

И она уходит, улыбнувшись напоследок, оставляет меня одного, унося с собой запах ухоженной домашней женщины, она идет на кухню внизу доигрывать роль заботливой хозяйки, готовой на все, чтобы ее мужчине было хорошо и легко. Она постирает его одежду. Она безропотно будет терпеть, пока он будет смотреть по визору повтор футбольного матча. Займет интересной беседой. Выслушает внимательно. Приготовит вкусный обед. Хотя, приготовит, в данном контексте звучит неверно. Скорее – велит приготовить автоповару. А мне не все ли равно? Лишь бы не ненавистный сухой паек, белковая масса из дрожжей и водорослей со вкусом суррогатного мяса, в котором, по утверждению на упаковке, содержатся все необходимые для жизни белки, жиры и витамины с микроэлементами. Составит компанию в походе по магазинам или в какое-нибудь заведение. Поучит танцевать. Потрет спину в ванной. В общем, все, кроме секса, да и то, если по вкусу придешься – столковаться можно, хотя за этим лучше в массажный салон для младшего комсостава. Псевдо-жена в псевдо-домашней обстановке, дарящее псевдо-тепло и псевдо-уют. Одно слово – специалист по психологической разрузке.

Настроение преотвратное. Сон, что ли виноват? Черт знает что в голову лезет.

– Капрал Трак! – представляется мне мой заместитель.

– Как дела? – интересуюсь я.

– Двое в наряде, двое – отдыхающая смена. Остальные – в увольнении. Без происшествий, сэр! – докладывает капрал.

– Без чинов, Трак. Что слышно?

– Разное говорят, садж. Но одно точно – последние деньки гуляем. Вчера морские транспорты подошли. Чего уж теперь неясного.

– Да уж, понятно… Ладно, тащи службу. Послезавтра сменю тебя. Отбой.

– Счастливо, Ив.

Прячу коммуникатор в карман. Вроде и без толку звонил, а все полегче, как будто домой заглянул. Транспорты, значит. Теперь понятно, высадка с моря. Опять пару суток блевать от качки в десантных отсеках. Весело. Но хоть какая-то определенность. Морской десант – это серьезно. Морской десант – это настоящая война. Настоящая война – это трупы, необязательно от огня противника, просто когда копится критическая масса сложноорганизованных войск, смерти идут потоком – то автодоктор с ума сойдет и наширяет какого-нибудь бедолагу до смерти, то самопроизвольное срабатывание ракеты на подвеске, или у кого-нибудь граната в режиме растяжки из рук выскользнет, или летуны с целью ошибутся. Про всякие переломанные люками-аппарелями конечности и говорить не стоит. А уж когда в ответ стрелять начнут – только держись. Галечный пляж у номерной деревушки на Форварде – как голофото отличного качества – насмерть отпечатан в моих мозгах.

С наслаждением подставляю тело водному массажеру. Душ у Сары оборудован – закачаешься. Остатки тревожного сна исчезают в решетчатом полу, вместе с потоками теплой воды. Тело мое играет мышцами. Война – лекарство от старости. Средство от морщин. Война – удел вечно молодых. Способ открыть личный счет. Приобщиться к великому таинству смерти, и все это – за чужой счет, в режиме бесплатного ознакомления. Приезжай сам, приезжай с друзьями, пошли снимок своей девушке, стань первым по-настоящему крутым парнем в своем городке. Поток вербовочного бреда топит меня не хуже океанского прибоя во время высадки в пешем строю.

– А вот и я, – объявляю я Саре, спускаясь вниз, в уютную гостиную.

– Будете обедать, Ивен?

– Не откажусь, Сара, спасибо.

Потом мы чинно сидим за столом и Сара хлопочет надо мной, щебечет что-то, стараясь меня расшевелить. Я ем, не чувствуя вкуса. Механически благодарю хозяйку.

– Очень вкусно, Сара, спасибо, – говорю я.

Женщина вспыхивает довольным румянцем, словно я сказал невесть что, улыбается просто, открыто. То ли работает недавно и не привыкла еще, то ли наоборот – опытная тигрица, умеет скрывать чувства и настраивать себя на отзывчивость.

– Хотите, я вам поставлю новый фильм? – интересуется она, – Нам недавно доставили, “Сага о витязе”, очень хороший звук, стопроцентное ощущение присутствия, уровень интерактивности – 60 процентов. Всем нравится.

– Может позже, Сара, спасибо. – я наливаю кофе, на этот раз настоящего, не суррогатного, добавляю сливок, откидываюсь на спинку стула. – Все хорошо, не беспокойтесь. Я посижу так, хорошо?

– Конечно, Ивен, как скажете. Я приготовлю сауну, если будет желание, можете пройти процедуры. Я сама помогала проектировать. Там очень здорово.

– Спасибо, дорогая. Попозже.

Она улыбается слегка виновато и оставляет меня одного. Специалисты по психологической разгрузке – чуткие ребята, понимают, когда надо жать, а когда просто дать клиенту отстояться. Попиваю кофе, не понимая, что меня гложет. Что-то внутри засело и никак рассасываться не хочет. Может, ощущение чего-то, что я вот-вот упущу? Желание успеть насладиться жизнью, как последним глотком воздуха? О’Хара пробудила меня, отклеила от какого-то слепого следования вдоль русла. Внутри проснулось что-то живое, казалось, давно истлевшее в пепел. Решаюсь внезапно.

– Слушаю. Ивен? – О’Хара узнает меня, улыбается немного растерянно.

– Это я. Шармила. Ничего, что беспокою вас?

– Ну что вы, Ивен. Я спала, как в детстве. Сто лет так здорово не высыпалась. Что-то легкое снилось. А вам?

– И мне, – принудительно улыбаюсь я.

Собираю волю в кулак. Сглатываю немного нервно.

– Шармила, не обижайтесь на мою прямоту…

– Да говорите уже, Ивен, – взгляд ее становится немного тревожным.

– Шар, я… в общем, я очень хочу вас увидеть. Прямо сейчас. Где угодно. Вы ничего не должны придумывать. Если считаете, что это лишнее – просто скажите нет, я вас не побеспокою больше.

– Ивен, вы уже знаете про транспорты? – спрашивает она.

– Знаю. Все про них знают. Шар, у меня сейчас крышу сорвет, говорите же.

– Ивен, милый, приезжайте. Прямо сейчас. Я никуда не хочу идти. Ничего, если я встречу вас у себя?

– Шармила, вы меня просто к жизни возродили. Я буду так быстро, как могу, – мне становится так легко, словно чугунная плита с груди упала, – Шар… спасибо вам.

Она только улыбается застенчиво, топит меня в своих голубых озерах. Меня сейчас от пола оторвет и унесет сквозняком в открытое окно.

– Уже уходите, Ивен? – спрашивает Сара. На лице ее сожаление. Я не заметил, как она появилась в комнате.

– Да, Сара. Спасибо вам. Простите, что не могу погостить у вас подольше. Мне очень надо идти. Очень…

Она подает мне вычищенный и отглаженный комбинезон.

– Вам у меня не понравилось? – я, наконец, понимаю источник ее тревоги. Она до ужаса боится потерять квалификацию, а с ней очередной балл в тарифной ведомости. Специалист, от которого клиенты сбегают через пяток часов, вызывает подозрения. Армия не любит непрофессионалов.

– Сара, вы выше похвал. Вы – чудесная хозяйка и просто очаровательная женщина. Мне действительно нужно уйти и с вами это не связано. Если вы позволите, я оплачу полные сутки. С удовольствием зайду к вам еще, если будет время.

Ее отпускает. Она расслабляется на глазах. Я отстукиваю дополнительную премию на считывателе, вытаскиваю карточку и прикасаюсь губами к подставленной щеке.

– Вы хороший человек, Ивен, – неожиданно говорит Сара. Я даже приостанавливаюсь на пороге от удивления. Улыбаюсь на прощанье и выхожу вон.

37

Продавец– консультант в супермаркете убеждает меня, что такой огромный букет роз невозможно упрятать в коробку -у них нет подходящей. Продавец-консультант просит меня взять букет поменьше или выбрать другую упаковку. Продавец-консультант пытается предложить мне готовые цветочные букеты – красиво оформленные композиции в красивом биопластике и с подкормкой корней. Продавец-консультант – немного усталая девушка, изо всех сил старается мне улыбаться, но ее улыбка все больше начинает походить на застывшую маску. Продавец-консультант ненавидит меня – тупорылого упертого полевого морпеха, я для нее – пережиток ледниковой эры, чудом выжившее ископаемое, так не похожее на улыбчивых молодых лейтенантов, перспективных холостых майоров и льстивых полуполковников. Меня окружает армия служащих в форменных одеждах. Они демонстрируют мне сладко пахнущие голограммы. Дело чести для них – клиент всегда прав, это значит, они должны продать мне то, что им нужно, но при этом я должен остаться доволен. Они атакуют меня на первый-третий. Они подключают тяжелую артиллерию – ко мне выходит заведующая отделом. Я непреклонен – я хочу именно этот букет, одиннадцать роз, не больше и не меньше, и я не хочу, чтобы на него таращился весь Марв. Я хочу вот эту красивую, прозрачную с одной стороны коробку и хочу, чтобы розы, шикарные алые бутоны, остались такими же свежими и росистыми, словно их минуту назад срезали. Я хочу, чтобы моя женщина открыла эту коробку вот тут и чтобы бутоны веером высыпали навстречу свету. Да, я понимаю ваши трудности. Я готов заплатить вдвойне. Нет, мне не нужен другой букет. Нет, я хочу именно эти цветы. Нет, меня не интересуют модифицированные тюльпаны из Маленькой Голландии. Нет, мне не нужна доставка. Мисс, я хочу то, что хочу и надеюсь, вы меня правильно поняли. Мисс, я отсюда без них не уйду. Мисс, мой высохший от обезвоживания труп будет вам сниться по ночам. Мисс, вы очаровательны. Я восхищен вашим терпением и профессионализмом. На месте вашего начальника, я бы предложил вам повышение – вы его заслуживаете. Спасибо, мисс. Эта роза – вам, мисс. Когда я делаю шаг на тротуар, я слышу за спиной дружный облегченный вздох.

Я выхожу из такси за квартал до ее дома. Стараюсь идти не спеша, чтобы унять колотящееся сердце. Представляю, что скажу ей, когда она откроет мне дверь. В голову лезет всякая чушь, вроде “вы сегодня особенно очаровательны, Шар” или “я боялся вас не застать”. Патруль проверяет мои документы. Я, не глядя, протягиваю пехотному капралу свой жетон, и в нетерпении переминаюсь с ноги на ногу. Когда я поднимаюсь по ее крыльцу, десятки любопытных взглядов подпирают мне спину. Она открывает мне дверь, уже успела переодеться и подготовиться к встрече, она смущена невероятно, и рада мне до невозможности и одновременно это скрыть пытается и от этого только еще больше смущается. Я даже не успеваю понять, что на ней, воздух исчезает из легких, он мне сейчас не нужен, я не могу оторвать глаз от нее, я как загипнотизированный делаю шаг, она пятится, пропуская меня, я снова делаю шаг, дверь за спиной скрывает любопытные физиономии, я подаю ей коробку, которая теперь кажется мне до ужаса нелепой.

– Какая прелесть! – искренне восхищается она, когда розы высовывают наружу свои алые мордашки, – Прошу вас, Ивен, располагайтесь. Признавайтесь, где вы спали сегодня? Приютил вас кто-нибудь, когда вы от меня сбежали, или так и маялись на улице?

– Ну, до этого не дошло, Шар, – смеюсь я, – Я умудрился выспаться в квартале психологической разгрузки, у милой дамы по имени Сара.

– Ох, Ивен, разобьете вы мое бедное сердце, – продолжает она пикировку, – Пока я тут от одиночества маюсь, вы согреваете бок какой-то посторонней женщине!

– Что поделать, Шар, я любвеобилен. Если я не уделю своего тепла хотя бы раз в сутки, то внутренний жар меня просто расплавит. Вас это расстраивает?

– Не то, чтобы мне это все равно было, но все же жаль, когда зря такие ресурсы растрачиваются, – она улыбается, склонив голову набок, она снова владеет собой и излучает обаяние, которым явно умеет пользоваться. Она берет меня за руку и ведет за собой, я, наконец, вижу, что она в элегантном сером брючном костюме, крохотная золотая брошь на лацкане, холмики ее грудей рвутся из приталенного жакета и волосы – я никогда не поверил бы, если бы мне рассказали, что такие короткие волосы можно уложить в стильную прическу.

– Это очень важно, что кому-то не все равно, куда ты себя растрачиваешь, – отвечаю немного невпопад и мы садимся, по-прежнему держась за руки, на краешек кривоногого диванчика, сидим с прямыми спинами, глядя в глаза друг другу.

– Всегда есть кто-то, кому не все равно, надо только уметь его заметить.

– Что поделать, слеп я сердцем от природы и чутьем волшебным обделен.

– Это практикой постоянной достигается и тренировками многочисленными.

– Мне трудно противиться вашему опыту.

– У меня вовсе нет такого опыта, я сужу об этом по учебникам.

– Такая очаровательная женщина не может судить о любви по учебникам, – убежденно говорю я.

– От вас снова веет жаром.

– Да, мне не на кого было его растратить – отношения с Сарой не вышли за рамки служебных.

– Тяжело вам приходится…

– Хоть вы меня понимаете…

– Это так важно, чтобы хоть кто-то тебя понимал…

– Мне важно, чтобы меня понимали именно вы…

– Я смогу, я психолог по образованию…

– Увы, психология тут плохой помощник… Даже докторская степень вряд ли спасет…

– Вы меня пугаете…

– Мне кажется, вы сами себя пугаете, Шар.

– Нет, я определенно вас боюсь, Ивен.

Ее ладонь жжет мне руку. Я с усилием отрываюсь от ее глаз и опускаю взгляд на ее губы. Они приоткрыты. Они манят меня нестерпимо. Я сошел с ума. Ложбинка под ее пухлой нижней губой – центр вселенной. Мне уже ничего не страшно и никакие гипновнушения надо мной не властны.

– Вы боитесь не меня – себя…

– Чертов искуситель, – грубость из ее губ вылетает чудесной музыкой, – Я уже ничего не боюсь, – добавляет она шепотом. И я касаюсь ее губ. Нам не хватает воздуха – мы забываем дышать. До чертиков неудобно сидеть вот так рядом, склонившись друг к другу, и целоваться, как сумасшедшие, не догадываясь сменить позу и обняться, наконец.

– Ивен… – произносит она хриплым шепотом, и я пью ее жаркое дыхание и снова впиваюсь ей в губы, я каннибал, тысячи поколений поедателей человеческого мяса бурлят во мне, требуя крови, я жадно покусываю ее податливую плоть, ее язык, я целую кончик ее носа, я впиваюсь в ее шею, я исследую губами ее лоб, ее глаза, когда я касаюсь языком восхитительно нежной мочки, она вздрагивает и снова тянется ко мне, ее горячие прикосновения пронзают мою шею насквозь, молнии простреливают меня до самого паха, и мы уже не видим ничего, она умудряется подняться, она целует меня в поднятое ей навстречу лицо и мои ладони жадно исследуют ее и никак не могут остановиться. И вот уже только жар в голове. Только кровь гулко бухает где-то в огромный там-там. И я что-то шепчу несуразное, и она отвечает мне тем же, мы не понимаем ни слова, мы говорим на разных языках и тела наши переводят то, что мы хотим сказать. Кажется, я рву какие-то кружева. Я рычу, как зверь. Ее стон смешивается с моим. Мы где-то плывем, не касаясь земли. Я не понимаю, что я и где я. Жар от меня растекается, грозя сжечь все вокруг. Я не слышу ничего, кроме биения ее тела. Я выключаюсь нахрен, как сгоревший предохранитель, вспыхиваю в дикой вспышке короткого замыкания, свет от меня виден за сотни миль и спутники наблюдения наверняка фиксируют странную аномалию. И приходя в себя среди клубка спутанной одежды, на пушистом полосатом ковре, с прикушенной до крови губой, ноги связаны узлом в штанинах комбинезона, я понимаю – моя жизнь до сих пор – сплошная репетиция и я родился только что и этот новый мир мне нравится чертовски.

– Ивен, боже мой, – теплая ладонь нежно касается моей мокрой от пота груди, – Что же это такое, Ивен! Так не может быть!

Ее ладонь прикасается к моим плечам, она едва касается своими длинными пальцами мышц моего живота, гладит шею, ерошит волосы, она исследует меня жадно и пытливо, словно мы не виделись вечность, я понимаю, что так оно и есть, я только что увидел ее, измятую моим диким порывом, она прекрасна в своей наготе, и мне досадно, что я не помню ничего и только хочется снова и снова быть с нею, ощущать ее, слушать ее дыхание и ловить жаркий шепот, невидимая волна подхватывает нас, несет куда-то, в ушах снова шумит и я тону в ее бездонных глазах.

– Милый… не здесь… – пытается она слабо протестовать, но я уже не понимаю ее, мы тянемся друг к другу и вновь сливаемся в единое целое, слова ничего не значат для нас, мы пьем друг друга, измученные всепоглощающей жаждой, и никак не можем напиться.

– Я люблю тебя… люблю… – шепот ее, как далекая капель, едва доносится до меня и я снова превращаюсь в сверхновую.

Наш путь в ее спальню, на ее шикарную, в колониальном стиле кровать под балдахином, с резными ножками-стойками темного дерева, с белоснежными воздушными перинами, наш путь туда тянется бесконечно долго, каждый сантиметр пути для нас – сокровенное открытие, мы великие исследователи, наши органы чувств – наши измерительные приборы, мы фиксируем наши достижения и покоряем все новые вершины, нам часто не хватает диапазона и мы включаем в себе новые чувства, мы видим себя насквозь, мы дикие, умирающие от голода животные, мы насыщаем друг друга и от этого наш голод только растет. Она совершенно неискушена в любви, я поражаюсь этому, и одновременно это заводит меня все больше, ее страстность искупает все наши огрехи, ее отчаянная решимость, с которой она бросается в омут, смывает с меня остатки разума. И вот мы добираемся до ее белоснежного аэродрома, проваливаемся в волшебную мягкость посадочного поля, пытаемся взлететь вместе, и у нас почти получается, но воздух не держит нас и мы рушимся вниз, в перепутанные простыни. Я выжат досуха, до последней капли, я уже полный банкрот, и все равно – я никак не могу остановиться. Мы испуганы этим ураганом, Шар истомлена донельзя, но я пускаю в ход свой искусанный язык, и мы вновь бьемся друг с другом в сладкой битве, мы даже стонать уже не в состоянии, мычим невнятно, наконец, язык мой немеет, я лишаюсь последнего своего оружия и мы замираем в полном изнеможении.

38

Не в силах больше пошевелиться, мы лежим рядом, глаза в глаза, приходим в себя потихоньку. Цунами пронеслось по ухоженному жилищу, мы удивленно обозреваем последствия, след наш к постели устлан скомканными деталями гардероба, мой ботинок одиноко стоит на пороге в спальню, смотрит гордо – он один в приличном виде, ему в новинку сдвинутые напольные ковры и оборванные бамбуковые занавеси.

Я никак не могу насытиться ею, я хочу говорить и говорить, и слушать ее шепот, смотреть на запекшиеся губы, я хочу узнавать ее снова и снова. И мы болтаем без перерыва, едва найдя силы открыть глаза, и слушаем друг друга жадно и стараемся рассказать о себе как можно больше.

– Я поломал твою карьеру, – говорю я.

– Чепуха, – взгляд ее отсутствует, она сейчас не здесь, она смотрит на меня, пробегает по мне глазами, но не видит, – Какая теперь карьера? Даже если отправят дослуживать в рядовые – это того стоило…

– Правда?

– Конечно, глупый… – она медленно проводит по мне пальчиком, провожает его глазами, – Я словно родилась заново.