Текст книги "Ностальгия"

Автор книги: Игорь Поль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– И я…

– Мужчины – лгуны, – убежденно произносит она, – У вас все по-другому. Проще.

– Только не у меня, – заверяю я севшим голосом.

– Ты просто стараешься сделать мне приятно, – сомневается она.

– И это тоже. У меня такое чувство, что в меня зверь вселился. Я хочу тебя до самого донышка. Я даже первый голод не утолил, просто выдохся. Со мной такое впервые. Чем ты меня накормила?

– Так уж и впервые, лгунишка, – тихо смеется она.

– Ты мне не веришь? – я становлюсь обидчив, как ребенок, наверное это смешно со стороны – здоровенный голый мужик с детским обиженным лицом.

– Что ты, милый. Тебе – верю, – она придвигается поближе, мы легонько тремся носами.

– Со мной такое тоже в первый раз. Что бы ты не думал, маленький ревнивец, – добавляет она с улыбкой, заметив мои глаза. Когда она говорит, ее губы едва касаются моих, я тихо млею от приятной теплой щекотки.

– Это все твоя еда, – не сдаюсь я.

– Обычная еда, клянусь! Немного острая, самые обычные пряности! – я улыбаюсь, наблюдая за ее расширенными честными глазами.

– Тогда магнитная аномалия, не иначе, – шучу я.

Ее глаза немного тревожны, она больше не сильная леди-офицер, я проник под ее ледяной панцирь и купаюсь в ее тепле.

– Ивен… ты все еще любишь Нику? – спрашивает она и сама боится ответа, мнет ладонями мою руку, которой я непроизвольно стараюсь дотянуться до ее груди.

– Шар, солнце мое! – я не знаю, как успокоить ее и одновременно дать ей понять, что дороже ее у меня нет сейчас никого, да и не было, оказывается, – Я только тебя люблю. Одну. Бесконечно. Ты с ума меня свела. Ты будешь моей сиделкой, когда я слюни начну пускать?

Она жадно слушает меня, не отводя глаз. Кивает с серьезным видом. Тянется ко мне губами. Я легонько упираюсь ладонью в ее грудь, останавливаю.

– Девочка моя, если ты меня сейчас поцелуешь, я за себя не ручаюсь. Дай мне в себя прийти, сладкая моя… Я пуст, как дырявая фляга…

Она счастливо улыбается, словно вспомнив что-то, маленький провокатор, тянется ладошкой к моему паху, и гладит меня нежно, перебирает пальчиками, просто так, бесцельно, я понимаю, что вовсе не должен играть роль крутого жеребца сейчас, и ей вовсе не этого сейчас нужно, я отдаюсь усталой неге, мне приятны ее прикосновения и даже боль в моей многострадальной, черт знает во сколько раз перегруженной мошонке – очередное дополнение к волшебному букету ощущений.

Робот– уборщик нарушает наше уединение, деловито скользит, поправляя ковер, собирая мусор, раскладывая и расправляя нашу одежду. Долго не может сообразить, к чему отнести мой ботинок и куда его пристроить -он в явном замешательстве – ботинки хозяйки меньше и расставлены в шкафу попарно, мы тихо смеемся, обнявшись, издеваясь над его глупостью, уборщик не сдается, пристраивает ботинок у стены возле шкафа, чистит и смазывает его, сверяется с базой данных домашней системы, переставляет его еще раз, открывает шкаф, жужжит, в который раз пересчитывая обувь хозяйки, снова ставит его у стены, но уже ближе ко входу, прилаживает на место оборванную завесу из позвякивающих тихонько бамбуковых звеньев, опять кружит с ботинком в манипуляторе, словно глупая собака с хозяйской тапочкой в зубах.

– Железяка, дай музыку! – приказывает Шармила, – Двадцатый век, блюз по выбору.

Она не перестает меня удивлять. Она щекой устраивается на моей руке, попутно чмокает ее легонько. Басовые звуки плывут отовсюду, их слегка монотонный ритм цепляет меня за душу, он так кстати сейчас. Звуки трубы сплетаются с гитарными аккордами, выбиваются из композиции, мечутся, не находя себе места, обиженно затихают. И гитара победно ввинчивается в небо, распадается звуком падающей мины, кричит победно и устало плачет, а упругий ритм продолжает хлестать стены, вибрировать внутри тугою волной, и хриплый тоскующий голос рождает внутри меня непонятную ностальгию.

– О чем он поет? – спрашиваю я.

– Он тоскует о любимой женщине. Зовет ее назад и говорит, что простит ей все.

– Это все?

– Ну да.

– Не повезло бедняге, – мы смеемся и я снова целую ее.

Дом угощает нас горячим бульоном. Не вылезая из постели, мы жадно поедаем тосты с сыром и ветчиной. Мы пьем мокко. Мы смеемся, языком собирая крошки с коленей друг друга, я слизываю сладкие капли с ее подбородка, ее постель – наша крепость и наш дом на века, мы держим в ней круговую оборону, мы делаем короткие вылазки в душ, где не столько смываем с себя запах греха, сколько мешаем друг другу, то и дело сталкиваясь губами, руки наши живут сами по себе, мы возвращаемся назад, бродим нагишом, уборщик уже сменил простыни и мы вновь приземляемся в душистую белизну, и нас уже не выбить оттуда никакой войной.

– Господи, я ведь ненавижу секс, – говорит она мне.

– Кокетка… Ты – лучшая любовница, что может достаться кому-то. Ты – богиня!

– Ты смеешься?

– Я люблю тебя.

– Это мне ваше гормональное регулирование… Почему, когда вы идете к девкам в массажный салон – они – шлюхи, а вы – клиенты? А когда я пытаюсь идти в тот же салон и купить мужчину на час, чтобы с ума не сойти, почему так устроено, что я все равно чувствую себя шлюхой?

– Я люблю тебя.

– Почему, когда надо ползти вверх, надо обязательно дать понять начальнику, этому вонючему козлу с волосатыми ногами, что он – лучший на свете любовник, хотя я отмыться потом сутки не могу? Это называется – карьеру делать…

– Я все равно люблю тебя, – повторяю я с улыбкой и целую ее в шею.

– Ненавижу мужчин…

– И меня?

– Кроме тебя, – она прикасается губами к моей шее, разряд небесного электричества снова пронзает меня.

– Ивен, постарайся не дать себя убить. – неожиданно просит она.

– Сладкая моя, не надо об этом, – я растерян от ее серьезности, уж очень неожидан переход.

– Пообещай!

– Я люблю тебя!

– Ивен, давай уедем вместе, когда все это кончится?

– Ты глупости говоришь, хорошая моя. Ты говоришь сгоряча. Ты на своем месте. Ты не сможешь без Корпуса.

– Я не смогу без тебя, Ивен…

– Так не бывает, Шар, тростинка моя…

– Ивен, если ты исчезнешь – я жить не смогу.

– Я постараюсь, Шар. Я сделаю все, что смогу, лишь тебе было хорошо, – я говорю, и сам себе верю.

– Ивен…

– Что?

– Поцелуй меня… Еще…

До самого конца нашего отпуска – больше суток – мы не вылезаем из-под балдахина. Мы исследуем друг друга до последней клеточки. Мы лихорадочно наверстываем свои жизни, время, что провели в спячке до этого. Мы говорим о себе, я рассказываю, как выросла моя дочь, какая она красивая, она слушает заворожено, потом она вспоминает, как здорово ей было в университете, и как звали ее парня, и какой он был потешный, и как сбежал на каникулы с ее соседкой по общежитию, и что готовила на обед ее мама, мы говорим друг другу какие-то глупости, и наговориться не можем, она оставляет попытки впихнуть в меня свои вулканоподобные угощения, и мы снова жуем бутерброды.

Мы едем на базу в одном такси. Сидим тихо на заднем сидении, таксист посматривает на нас в зеркало, наверное, видит что-то такое в нас, хотя мы молчим, и потому он не зубоскалит по привычке всех таксистов и короткая дорога проходит в мертвой тишине, нарушаемой только шелестом встречного ветра. И у ворот базы мы молча стоим, стесняясь себя, потом я четко отдаю ей честь, поворачиваюсь кругом и иду деревянным шагом, чувствуя спиной ее пристальный взгляд. Я призываю всю свою выдержку, я расправляю плечи, я ухожу от нее по бетонной палубе все дальше и сворачиваю на нужном ответвлении, так и не обернувшись.

А потом, через пару суток, наши перегруженные экспедиционными припасами коробочки длинной колонной выползают из тех же ворот и мы покидаем Форт-Марв в направлении южнее Зеркального, туда, где на берегу распахнули свои пасти десантные транспорты. Встречные экипажи, возвращаясь из патруля, спрашивают ненужное: “Куда вас?”. И мы отвечаем небрежно: “Да так, на прогулку”. И блюем желчью из пустых желудков во время изматывающего океанского перехода, когда “Водомерка” – десантно-транспортный корабль класса “акула” – мелко вибрируя от всепроникающего гула своих сверхмощных движков, прыгает на дикой скорости по океанской зыби, вздымает фонтаны брызг и оставляет за собой длинный пенный след. Этот быстро исчезающий белый след – все, что мы оставляем после себя.

Часть вторая
ПРОГУЛКА

1

Крохотный плафон на переборке отсека почти не дает света. Его тусклое красноватое свечение играет на неуклюжих фигурах, зажатых страховочными скобами, замысловатыми темно-фиолетовыми переливами. Сидим спинами друг к другу, плотно, как сардины в банке, набитые в нутро “Томми” – бронированной амфибии, БМП морской пехоты. Десять человек, отделение морских пехотинцев, плюс механик-водитель и башенный стрелок, как один беззвучно молятся своим богам в абсолютной тишине. Только плавное покачивание нашей тесной жестянки говорит нам о том, что мы куда-то движемся. Сквозь многослойную броню корпуса и герметичные шлемы не слышно ни шума волн, ни гула судовых двигателей. Но вибрация мощных машин передается нашим спинам через все слои защитной амуниции и гигроскопичного белья, в которые мы укутаны, словно огромные жуки-переростки с жесткими сине-зелеными панцирями. И мы ловим эту вибрацию, вслушиваемся в нее всем телом, и ждем изменения ее ритма. И он меняется. Качка ослабевает, делается почти неощутимой. Палуба под ногами уже не вибрирует – она трясется мелкой частой дрожью, от которой стучат зубы и зудят кончики пальцев. Без всяких тактических блоков знаем, что десантный корабль включил нагнетатели и поднялся над водой на воздушной подушке. Напряжение в отсеке достигаем максимума. Ложное ощущение безопасности за многими слоями брони, переборок, корабельных бортов, палуб никого не обманывает. Мы – здесь, прижатые к жестким ложементам, как галерные рабы, прикованные к своим лавкам, облаченные в тяжелые доспехи боевых костюмов, навьюченные десятками килограмм амуниции и боеприпасов, ждущие мгновенного перехода от тьмы к свету, и также, как те рабы, мы идем ко дну вместе с нашими высокотехнологичными плавучими гробами и медленно умираем в темноте заполненных прибрежной водой отсеков, дыша через шашки регенерации. Потому что десантный корабль теряет свою маневренность при подходе к зоне высадки, когда поднимает свою тушу над водой на воздушной подушке. Потому что противник обычно ведет интенсивный огонь, препятствуя высадке. Потому что под огнем некому спасать затонувшие суда и эвакуировать морпехов, замурованных в десантных отсеках. Потому что мы знаем, что пока не рухнут на мокрый песок носовые аппарели и зверюга “Томми” не вырвется с ревом на свежий воздух из тесноты трюма, мы – идеальные мишени и стопроцентные кандидаты в покойники.

Включаются тактические блоки. Скосив глаза, наблюдаем за переливами зеленых меток, мельтешащих комментариями. Оживает наушник. Голосом взводного он запрашивает готовность экипажей.

– Лось-нулевой, здесь Лось-три, готовность подтверждаю. – Тут же отзываюсь я, разлепив сухие губы.

– Лось-нулевой, здесь Лось-два, готовность подтверждаю. Лось-один, готовность подтверждаю, – вслед за мной докладывают командиры остальных отделений.

– Лось-нулевой, Лосям один, два, три. Готовность шестьдесят секунд. Включаю отсчет, – доносится голос Бауэра. Тактический блок послушно сыплет белыми числами, стремящимися к нулю.

– Заводи, – командую механику по внутренней связи.

“Томми” взрыкивает движком, выбрасывая в трюм транспорта струи паровых выхлопов.

– Экипаж, готовность тридцать секунд, – сообщаю отделению.

В полутьме возникает смутное шевеление, сопровождаемое лязгом закрепляемого в бортовых захватах оружия. Гудит над головой привод башни, задирающей ствол орудия вверх на максимальный угол. С резким “клац-клац-клац” проворачивается за моей спиной оживший механизм подачи снарядов. Фигуры снова замирают, расставив ноги и стиснув зубы в ожидании зубодробительного удара. Холодный пот пропитывает наши напряженные спины, стекает по лбам.

– … Четыре, три, два, касание! – сообщает взводный.

– Тормоза долой! Подъем! – кричу я чуть громче, чем следовало.

Утробный рев “Томми” заполняет каждую клеточку наших тел. Мы чувствуем, как палуба плывет под нами, как наша бронированная коробочка повисает в воздухе и дрожит в нескольких сантиметрах от стального настила.

Сигнал открытия отсека врывается в уши нудным комариным писком. Мы не видим, но знаем, четко представляем, как рушится на песок тяжелая аппарель.

– Механик, вперед! Башня, огонь по готовности! – ору я в ларингофон.

И “Томми” выпрыгивает на свободу. Ревя движками на форсаже, он проносится в воздухе над ребристыми наклонными листами, врезается днищем в берег, так, что у нас клацают зубы и трещат многострадальные позвонки, подпрыгивает, идет бортом вперед, неуклюже покачиваясь, выравнивается, и, крутя башней, мчится прочь от воды. Подальше от замершей у уреза туши десантного корабля, раззявившей черную пасть, из которой выпрыгивают и выпрыгивают все новые коробочки, и в вихре песка из-под юбок нагнетателей расползаются в линию, и ползут к зеленому частоколу джунглей, что поднимается впереди над стеной утреннего тумана.

И мы, наконец, облегченно выдыхаем регенерированный воздух внутри своих закупоренных наглухо бронекостюмов. Стук и щелчки по внешней броне – на наше счастье не пули и не осколки. Это разлетаются из-под соседних машин мелкие камушки прибрежной гальки. Мы молча сидим, боясь говорить из риска пооткусывать языки, и сжимаем стволы коленями. И только головы наши, похожие из-за шлемов на круглые головы огромных доисторических тюленей, мотаются туда-сюда в такт рывкам и прыжкам нашего транспорта.

Отслеживаю на тактическом блоке наше положение. Запрашиваю взводного разрешение к высадке.

– Лось-нулевой, Лосям один, два, три. Высадка по готовности. – шуршит голос в наушнике.

– Отделение – к высадке! Механик, малый ход! Десантирование! – кричу я, – Отделение, к машине! Цепью, марш!

“Томми” дергается, как припадочный, резко сбавляя ход. Распахиваются кормовые люки, впуская в нашу железную берлогу ослепительный утренний свет. Горохом мы сыплемся в сияющее жерло, в рев воздуха под ногами, в пар выхлопов, с ходу разбираемся в цепь и неуклюже бежим, глубоко погружая ботинки в толстый слой разноцветных округлых камушков. С трудом поспевая за нашей коробочкой, волочем на себе кучу всякого нужного и ненужного барахла, дышим ртом, глотаем воздух, как густой кисель, и никак не можем надышаться.

Слева, справа от нас, немного впереди и сзади уже выстроились и подпрыгивают на бегу вслед за ревущими монстрами такие же редкие цепочки из теряющихся в тумане сине-зеленых жуков с палочками оружия перед собой. Низко над берегом, глуша нас своим грохотом, то и дело проносятся двойки “москито” – штурмовиков из авиакрыла дивизии. Из тумана позади на берег выбрасываются все новые и новые туши китов – десантных кораблей. Распахивая огромные черные пасти, они вываливают на песок длинные стальные языки. И я чувствую себя частью огромной непобедимой машины, и понимаю, что ничего не может противостоять такой мощи, и что я часть этой мощи, и мощь эта имеет имя, и имя ей – Второй полк тринадцатой дивизии Корпуса морской пехоты его величества императора Земной империи, планета базирования Шеридан.

Мы достигаем границы джунглей – нашей точки назначения и согласно вводной спешно зарываемся в землю, сооружая брустверы из набитых песком мешков и остервенело вгрызаясь в твердый красноватый грунт пополам с корнями. Мы с наслаждением сбрасываем с себя в кучу тонны барахла и, обливаясь потом в лучах поднимающегося тропического солнца, под прикрытием пулеметчиков и башенных орудий долбим, долбим, долбим землю стальными лопатками, и рубим виброножами толстые змеи корней, отрываясь лишь затем, чтобы хлебнуть подсоленой воды из мягкой пластиковой фляги. Я вместе со своими бойцами, покрикивая и подгоняя их, расстегнув броню и подняв лицевую пластину, ковыряюсь в земле, больше для поднятия их духа и своего авторитета, чем с пользой для дела, хотя долбить на влажной жаре землю в мои сорок три – удовольствие еще то, несмотря на работающие на полную мускульные усилители. Водители выкатывают из грузовых отсеков страхолюдного вида “Кроты” и те надсадно воют, орудуя вращающимися резаками и выбрасывая позади себя фонтаны измельченного грунта. Через пару часов с небольшим наш взвод закапывается по самую макушку, опоясывает свои позиции минными полями и датчиками слежения, оборудует ходы сообщения, устраивает глубокие капониры для “Томми”. Мы занимаем оборону и лежим в сырых земляных ячейках, напряженно всматриваясь поверх стволов в зеленые сумерки перед собой, а где-то левее и сзади нас, выстраиваясь в колонну, идут и идут в глубину Латинской зоны по проделанной инженерами просеке ревущие боевые машины вперемежку с грузовиками обоза. Это продолжает развертывание наша тринадцатая, “невезучая” дивизия.

2

У морпеха так – где лег, там и дом. Тесное нутро “Томми” сейчас похоже то ли на лагерь погорельцев, то ли на цыганский табор. Вдоль бортов на решетчатой стальной палубе, завернувшись в зеленые пончо, сопят носами умаявшиеся за сутки бойцы моего отделения. Отдыхающая смена. Бормочут, разговаривая с кем-то во сне, ворочаясь, пихают друг друга ногами, лежат в тревожном забытьи, сунув под головы вещмешки и слегка ослабив сбрую разгрузки. Воздух наполнен непередаваемым амбре из пота, мокрых носков, металла и разогретой изоляции. За бортом полное безветрие. Серый свет зарождающегося утра ползет в распахнутые десантные люки. Сквозь тихое гудение силового поля доносятся резкие крики ночных птиц. Воздух дрожит и слабо искрится, когда насекомые на полном ходу таранят невидимую преграду. Первая ночь на новом месте. Тревожно мне как-то.

– Не спится, садж? – раздается над головой тихий голос башенного оператора. Его ноги и нижняя часть туловища свисают с подволока в арматуре башни. Плечи и голова теряются в темном металлическом нутре наверху.

– Не спится, – так же тихо отвечаю я.

Оператор – в дежурной смене, ему спать не положено. Наблюдение – не его задача, часовые и посты передового наблюдения и без его участия тщательно просеивают местность на километр вокруг глазами высотных разведчиков. Задача оператора – незамедлительно открыть огонь по указанным координатам. И заняться ему до срока нечем. Вот и мается он от скуки, трет слипающиеся глаза, настраивается на канал “мошек” и рассматривает заросли и берег, а когда надоедает, смотрит себе под ноги, на спящих морпехов. И поговорить ему, бедолаге, не с кем, чтобы сон разогнать. Я для него – шанс скоротать время до смены.

– Тихо как, – снова негромко доносится из темного провала.

– Точно, – откликаюсь я, – Пойду, посты проверю. Смотри, не засни, Топтун.

Топтун обижается.

– Я что, первый год меняю? – После короткой паузы добавляет задушенным шепотом, – Садж, ты бы стимы выдал, а?

– Обойдешься, торчок хренов. Так потерпишь. Еще даже стрелять не начали, – отвечаю себе под нос, осторожно пробираясь через лежащие тела к выходу.

Стимы из аптечек я самолично изъял. Не время для дури. Чуть стресс – автодоктор рад стараться – впрыскивает дозу. Привыкаешь к ней быстро, но вот сосредоточиться потом без нее – проблема. Зомби мне в экипаже не нужны.

Топтун что-то неразборчиво бурчит себе под нос. Одно из тел шевелится. Из кучи зеленых тряпок доносится сонное ворчание:

– Топтун, если не заткнешься, будешь дежурить еще смену. Я тебе устрою.

Это Трак. Сказал – и точка. С ним спорить опасно. Башенный обиженно затыкается.

Выбираюсь наружу, за границу силового щита. Звездное покрывало на светлеющем небе так близко, что, кажется, можно потрогать некоторые яркие лампочки рукой. Укрытый маскировочной сетью “Томми” похож на темно-зеленый полупрозрачный холм. Повесив винтовку на плечо, стволом вниз, затягиваю свою сбрую потуже. Вбираю полной грудью пряный влажный воздух, отдающий гнилью. Оголодавшие лесные кровососы, ошалевшие от аппетитного запаха десятков недоступных тел, немедленно атакуют мои позиции. Лезут в глаза, забивают ноздри, путаются в волосах. Обеими руками отмахиваясь от кровожадных пособников местной революции, быстро отступаю назад, под защиту силового поля. С отвращением давлю и сбрасываю с себя шевелящуюся мерзость. Опрыскиваю репеллентом шлем и сочленения бронекостюма. Закрываю лицевую пластину. Звуки лесных обитателей теперь почти не слышны. Прицельная панорама расцвечивает ночь зеленоватыми контурами. Столько оттенков зеленого не снилось, наверное, ни одному художнику. Будь у меня руки правильно прикручены, обязательно нарисовал бы картину с видом ночных джунглей, всю в зеленых тонах.

Ночью в армии, когда не спишь, в голову лезут всякие ненужные мысли. Размышляешь о каких-то совершеннейших глупостях. Вот и сейчас почему-то подумалось, что у меня кончился одеколон. Я так привык к его горьковатому запаху, что с ним стали ассоциироваться все мои успехи или даже просто удачные дни. Я даже формулу удачи для себя вывел, каждое утро стоя перед зеркалом и приводя физиономию в порядок. Типа, бог узнает меня по запаху. Поэтому не надо забывать ежедневно напоминать ему о себе. Но теперь вместо привычного “Таро” я пахну пылью, потом и едким средством от насекомых. Как же теперь Господь отличит меня от других? Вспоминаю Шар. Смакую ощущение ее тела. Вот бы сейчас она периметр проверить вышла… Встряхиваюсь, как собака. Гоню ненужные мысли. На войне зевнешь – рот тебе уже в морге закроют.

Пригнувшись, ныряю во влажную глубину окопа. Туго набитые землей мешки вдоль его края в темноте видятся как пузатые туши убитых морских животных. Сам как большое животное, повинуясь сержантскому инстинкту, брожу от поста к посту, вместе с часовыми молчаливо вглядываюсь в черные заросли.

Тактический блок моргает красным, выделяя опасный сектор. Здоровенная серая змея запутывается в колючих спиралях ограждения и сигнализация истошно вопит, предупреждая о прорыве периметра. В объективах “мошек” мы видим растерзанное, перепутанное с колючими кольцами тело. Но это потом. А сначала два ближайших поста открывают по месту срабатывания суматошный огонь из М160, длинными очередями расстреливая магазин за магазином. Стрельба застает меня в траншее на полпути к шестому посту. Пристраиваю винтовку на бруствере. Изготавливаюсь к бою. Расстегиваю и поднимаю клапан подсумка, чтобы дергать магазины не прерываясь. Прицельная панорама, однако, не находит достойных внимания целей. На ротной частоте – форменный бедлам. Все чего-то обнаружили и торопятся об этом доложить. Запросы часовых и башенных операторов перекрывают друг друга.

– Крот-один, здесь мышь-четыре. Наблюдаю стрельбу на участке мыши-два. Запрашиваю инструкции…

– Мышь-пять – кроту-один. Слышу автоматический огонь с тыла, предположительно на участке мыши-два…

– Хлопушка-два, кроту-один. Цель вижу. Прошу разрешения открыть огонь…

– Крот-один, здесь мышь-один. Прорыв периметра на участке два-три. Неприятеля не наблюдаю. Веду заградительный огонь. Повторяю…

– Тихий-один – Кроту-один. Слышу стрельбу с тыла, предположительно участок два-два, два-три. На мониторах чисто, прием…

Вдоль траншей разбегаются разбуженные бойцы. С резкими хлопками в высоте вспыхивают люстры осветительных ракет, ослепительные пятна качаются на крохотных парашютах и превращают пейзаж в тысячи шевелящихся в мертвенном белом свете щупальцев-теней. От этого кажется, что вся местность впереди кишит нечистью, и нечисть эта стремительными бросками подкатывается к линии обороны. С пулеметчиков слетает сонливость, они шевелят стволами, готовые в момент выпустить в темноту тысячи утяжеленных пуль, способных навылет прошибать деревья.

– Крот-один, циркулярно. Всем заткнуться! Прекратить огонь! Повторяю – прекратить огонь! – пробивается раздраженный голос начальника караула.

Прибегает полуодетый взводный. Огонь часовых, наконец, стихает. Приходит запрос из батальона – дежурный офицер интересуется причиной стрельбы. Запрашивает координаты для огневой поддержки. Дежурному офицеру не терпится пострелять по этим непонятным джунглям перед нами. Слава богу, это не мой человек облажался. Огромным кабаном мимо проносится сержант Ким. На расправу. Это его люди всех переполошили.

Постепенно все успокаивается. Только раздраженные голоса глухо доносятся из штабного блиндажа. Матерясь под нос, бойцы расползаются по машинам и блиндажам – досыпать. Сон – ходовая валюта, самая большая ценность тут. Небо все больше сереет. На горизонте разгорается полоска света. Наступает утро. Первое мое утро на этой новой войне.

3

За что я люблю Корпус, так это за то, что тут думать не надо. Этакая райская жизнь, где все твои телодвижения на весь день расписаны и четко определены. Одна закавыка – ты свой распорядок представляешь несколько иначе. Но кого волнует твое мнение?

Примерно в этом ключе высказываюсь перед отделением, пинками выгоняя его на свет божий. Мои не выспавшиеся бойцы, щурясь, выползают на свет с отекшими от неудобных поз физиономиями, на которых красными рубцами запечатлены швы вещмешков, служивших им подушками. К траншеям, укрытым сверху брезентом, выстраиваются небольшие очереди. Наши полевые нужники незамысловаты. Ямы на дне траншеи, да широкие брусья из местного дерева, перекинутые через них. Два раза в день медики сбрасывают в ямы вонючую дрянь – таблетки, содержащие короткоживущие микроорганизмы. После них лесным мухам и другим многочисленным насекомым в яме делать нечего. Переработанные нами сухие пайки превращаются в сухой чернозем.

После посещения траншеи – обязательная зарядка. С поправкой на боевые условия. То есть полчаса отжиманий в пыли и приседаний с товарищем на плечах. Не снимая брони. Счастливчики-часовые довольно щурятся из своих нор, наблюдая за истязанием собратьев. Их очередь завтра, не сегодня. Балдеж высоко ценится в морской пехоте. Даже если завтра за него заплатишь вдвойне. Уж я об этом позабочусь. Но часовых не волнует завтра. “За балдеж надо платить”. Они прекрасно знакомы с этим непреложным правилом.

Взмокших, кашляющих от пыли морпехов рассаживают вокруг бортов “Томми”, где они под контролем медиков сначала протирают друг друга влажными дезинфицирующими тампонами, а затем тщательно чистят зубы и растворяют щетину гелем для бритья. Корпус серьезно относится к гигиене. Морпех может помереть во славу императора, но никак не от кровавого поноса или болотной лихорадки. Морпеху положено помирать героически, как минимум – от пули, а еще лучше – от прямого попадания мины, чтобы остатки тащить легче было. Памятуя об этом, пристально рассматриваю ногти и ступни своих великовозрастных детишек. В полевых условиях, особенно в тропических джунглях, грязь под ногтями запросто может обернуться изъеденным червями желудком.

Не всем детишкам нравится процедура контроля. Некоторые откровенно ворчат, стараясь избежать унизительной проверки. Мало кому понравится стоять в строю полуголым, когда вокруг вьются дневные кровососы, а здоровенный сержант раздвигает пальцы твоих ног и рассматривает мозоли на пятках. Морские пехотинцы – как злобные цепные собаки, все время норовят соскочить с поводка. Дай только повод. Уж так их воспитали – они самые крутые, самые безбашенные, самые беспощадные. Быть сержантом в морской пехоте – вовсе не то же самое, что в пехотных частях. Тут приходится постоянно доказывать подчиненным, что ты круче и резче, чем они. Что достоин уважения и имеешь достаточно авторитета, чтобы ими командовать. Дисциплина в бою – не одно и то же с дисциплиной в казарме, когда долгие годы службы вырабатывают в человеке непревзойденное искусство взаимоотношений со старшим по званию. Когда малейшие оттенки настроения дают понять, что можно перейти от “господин сержант, сэр” к уважительно-фамильярному “садж”. Или просто – “Ив”. Или даже – “француз”. Такая у меня кличка среди моих волчат.

В этот раз халява проходит не для всех.

– Крамер, твою мать! – ору я в лицо чернявому громиле, – Какого хрена у тебя грязь между пальцами? Убрать!

– Садж, я… – пытаясь придать невозмутимое выражение своей звероподобной роже, начинает Крамер.

Не даю ему договорить. Если в поле слишком часто позволять говорить в строю кому попало, добра не жди. Дисциплина усохнет, как ошметок теста на солнце. Пинаю его в голень ногой, обутой в тяжелый тропический ботинок. Впрочем, сдерживаю удар, чтобы не повредить ему ногу. Добавляю локтем в подбородок.

– Последний, кто у меня забыл слово “сэр”, долго жрал жидкую овсянку, рядовой! Потому как я ему зубы выбил! – ору я в искаженное болью и ненавистью лицо, – Встань в строй, морпех, и приведи себя в порядок! Я хочу, чтобы ты шел под пули как бык на убой – чистым и здоровым! Понятно, рядовой?!

– Понятно… садж… – цедит Крамер.

Уважаю его упрямство. Хороший морпех – тот, кто до конца стоит на своем. Крамер – настоящий упертый ублюдок, законченный сукин сын. Такие не верят ни в бога, ни в черта. Я горжусь, что в моем отделении есть такие псы. Но вида не показываю.

– Вместо завтрака будешь стоять у гальюна и повторять слово “сэр”, пока отделение не закончит набивать желудки. Как понял, рядовой?

– Так точно, садж. Вас понял, – ухмыляется Крамер.

– … Сэр – говорю я тихо, в упор глядя в наглые голубые глаза.

– … сэр… – эхом отзывается Крамер, продолжая издевательски ухмыляться.

Провожу последнюю проверку. Пахнущие дезинфекцией фигуры в вычищенной и должным образом обслуженной броне переминаются с ноги на ногу вдоль заглубленного в землю зеленого борта “Томми”. Ветерок шевелит маскировочную сетку над их головами, играя пятнышками теней на поднятых забралах. Даже на мой искушенный взгляд все в порядке. Тихо говорю Траку:

– Нанеси мастику погуще. Наши все знают, кто ты, а снайперам это знать ни к чему.

– Сделаю, садж, – кивает капрал.

Иду делать доклад лейтенанту. Нахожу его в соседнем, через один от нашего, капонире, сидящего в водительском отсеке, на месте командира машины, и свесившего ноги наружу. Взводный шелестит своей новомодной картой.

– Трюдо, – говорит мне взводный.

– Сэр! – отвечаю я.

– После завтрака выдвигаешься на патрулирование.

– Есть, сэр. У меня двое в охранении.

– Обойдешься без них. В семь ноль-ноль выдвигаешься. Да, захвати с полсотни датчиков слежения. Будешь ставить на маршруте следования.

– Сделаю, сэр.

– Свободен, Трюдо.

Топаю назад, к отделению. Над сетчатыми холмами уже витают аппетитные запахи от саморазогревающихся банок с сухим пайком. Сглатываю слюну. Здоровенный то ли шмель, то ли шершень-переросток бьется мне в лицевую пластину. Отваливается, делает новый заход и вновь идет в атаку, гудя, как крохотный бомбардировщик. Далеко, у самой воды, с грохотом падают сходни грузовой аппарели с очередного транспорта. Сейчас мимо нас снова пойдет техника. Надо успеть перекусить до того, как взвод накроет облако густой красной пыли от проходящей колонны. Перехожу на бег.