Текст книги "Сторис (СИ)"

Автор книги: Игорь Федоровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

   – Сергей Викторович Кошонин, – голос добрался до него, выбросил снова в каминный зал. Они скомкали обсуждение на экране, но тут уж ничего поделать нельзя было, его история тоже скакнула, оставив удовлетворённое размытое лицо Бессмертного рядом.

   – Благодарю, господь с нами, – поднялся православный блогер, – мой роман выявляет серьёзные проблемы нашего общества, наставляет на истинный безгрешный путь.

   – Призывы к смирению, – зашептал Стуков, кивая в сторону Кошонина, – вера в скорый божий суд, в то, что всё, что есть богу угодно, что это он, чтобы сделать нас сильнее, испытания посылает.

   – Пробудитесь! – строго глянул на них православный блогер, и все будто по команде распрямились, поглядели на чистое небо, в котором тлела одна-единственная звезда на верхушке ели.

   – После бессонной ночи, неа, – раззявил рот Бессмертный, – его смиренные сцены хоть короткие были, а тут на пять авторских. Задолбался читать.

   – Я написал этот роман, чтобы мы пробудились, уделяли больше внимания исторической памяти. И не совершали в будущем ошибок, которые сыграли роковую роль в истории нашего государства, привели нас к нравственному падению, надолго отвернули от Веры.

   Провозгласил он и перекрестился.

   – Пожалуйста, прочтите, – зашевелился Паратов. Длинный тонкий ноздреватый нос, глаза вроде и глядящие небрежно, но достающие до твоей души, даже когда мастер иронично щурится.

   – Руководители. Роман.

   Они смотрят на меня с высоты своего положения, будто бы светятся в полутёмном зале, обитом бархатом, покрытом звенящей пылью. Сталин. Молотов. Каганович.

   Они. Руководители.

   – Руководители – это намёк на апостолов? – зашептал он Бессмертному, – Но в политбюро не было 12 человек.

   – Они глядят на меня с ручек маршруток, избитые, окровавленные, – прочитал наизусть Николай на ухо Сторису. -

   Они. Ногти.

   Разного цвета, вобравшие в себя всю бессмысленность будней.

   – Но...

   – Ногтей тоже не двенадцать, но мы как-то миримся с этим, – угадал его вопрос Бессмертный, – харе, давай дальше слушать.

   – Уже все поняли, что главный зарвался, – раскинулся Берёза, круглые пятна глаз его едва заметно поблёскивали на солнце. – Надо собрать народ. Наши конкретно объяснят ему, что он неправ.

   – Абрашка ссыт, – выгнул шею Гусь, – я имел с ним разговор. Мнётся, меняет тему, ничего конкретного. А ведь он теперь ближе всех к главному.

   – Я сам с ним поговорю, – всколыхнулся Берёза, – понятно, что главный знает наших людей, знает их уязвимые места, готов по ним ударить. Чёрте что, мы его поставили в руководители, без моих денег, опыта и влияния он бы в КГБ сейчас полы подтирал.

   – Хо что делать? – с трудом выговорил китаец, – Хо хороший, мудрый Хо. Холосё Хо будем делать!

   – Холосё, Холосё, – отмахнулся Берёза, – ближайшие дни будут определяющими для нас. Руководство огромной страной сосредоточено в наших руках и мы не планируем отказываться от власти, наше кольцо теневых лидеров должно сужаться, останутся самые верные.

   – Ой, не жить Берёзе! – прошептал Сторису Бессмертный, – ой, ногти не стричь! Батюшку зови Кошонина отпевать! Всё намешал наш блогер-отец и политбюро, и олигархов, и себя любимого!

   – Хорошо, хватит, – прервал пробудившийся Паратов. – Сходство с реальными героями несомненно, но необязательно.

   «Это же мой эпиграф, – мурашки побежали по коже, – а вдруг он неожиданно и без предупреждения перейдёт на меня?»

   – Пародия на сегодняшние романы новой волны, – неохотно потянулся с места Стуков. Он позёвывал через фразу, сморкался в ладонь, слова его порой было не разобрать. – Он слишком уж книжник. Понятно, что начитан. Но в том, что он пишет, жизни нет.

   Книжники, фарисеи, давайте выгоним их из храма, он снова хотел что-то сказать о романе, но голос его потух, перед глазами побежали помехи, холод опустился на плечи. Это они показывают отсутствие жизни, зашептали сзади, ему не дадут стипендию, никакой жизни нет. Ему даже стало немного жаль православного блогера, его показали полубезумным, охваченным какой-то своей не раскрытой в фильме идеей. В жизни он был интересней.

   – Вы знаете, есть страна потерянных кукол, они проваливаются в щели между кроватями и стенами, а в условиях, когда приходится часто менять жилище, теряешь друзей, – то, что читал последний обсуждающийся, доносилось до него будто бы сквозь мутную пелену, потому как в фильме этих кадров вообще не было. Целая страна да и имя автора потерялись в памяти.

   Сторис поднялся с места. Поскольку третье обсуждение не снимали, то в этот раз его и прервать никто не мог.

   – Вот ты пишешь: «Павлик не любил общаться с девушками, избегал их, и терпеть не мог врачей». Я сразу же понимаю всю суть, что в итоге он познакомится с врачихой и да будет им счастье. Со второй страницы автор разоблачён, разгадан, а я обманываться рад.

   – Разве можно упрямо улыбаться? – вопрошала автора Калерия с соблазнительной улыбкой на лице.

   – Можно, – уверенно проговорил автор и попытался тут же показать что-то похожее.

   – Я скажу, тут нечего говорить, – Николай помахал автору рукой, – «Молоко» – анонсируется как рассказ про молодёжь, а на деле одна вода. Всё, мы кончили? Я бы пошёл чего пожрать.

   – Завтра у нас Карасук, – помял рукопись Паратов, – Они были вторыми. У кого-нибудь есть возражения?

   – Они были вторыми. Я написал в ответ «Они были триста сорок девятыми», – зашептал Стуков, приглушая слова слюной, – завтра зачту.

   – Потом Питкофф, – зашуршал макулатурой мастер, – где же она. В номере что ли оставил?

   – Простите, – поднялся лилипут, – не Питкофф и уж тем более не Пятков, а Pitkoff, так, как написано на моей рукописи.

   – Может, Вы разрешите просто Женя? – улыбнулся Паратов, и лилипут неохотно кивнул.

   – Гуманитарный роман, – напомнил Стуков, кивая в сторону самодовольного коротыша. – Этот американец из Подольска уже тут второй раз. В прошлом году был Гуманистический роман, теперь – Гуманитарный. В следующем году какой-нибудь Гуманоидный напишет.

   – И на закуску Гриневицкая. Как из любого парня сделать миллионера, – он помялся а потом прибавил, – Калерия Гриневицкая, к вам специально на разбор Питирим Сарычев приехать обещался.

   Все зашептались. Сам Сарычев! Не просто модный издатель и редактор, но и меценат, которых сейчас днём с огнём не сыщешь. А «миллионер» и так публикуется, может, Питирим и на их тексты внимание обратит?

   – Думаешь, обратит? – недоверчиво пробормотал Сторис, – У меня в этих сильных мира сего веры нет.

   Про лабутены – это же он подсуетился, – недовольно пробурчал Стуков, – прочитал и ему понравилось, типа. Вот теперь все с ума и сходят по этому Сарычеву, а Питиримка-то своего не упустит, он делец, каких мало.

   – Они тоже хотят питиримками быть, – Сторис собрал свои развороченные, перечёркнутые записи в рюкзак, поглядел на прощание в камин, пламя лениво дрогнуло в его порыжелых глазах.

   – Все наши бабки считали, что Гагарин именно им улыбался с экрана, – огонь очаровывал Бессмертного, уносил его в космос, – но как мы уже поняли, его улыбки на всех не хватило.

   – И теперь они кричат не «К войне готовимся!», а «Лишь бы не было войны», – вспоминал Сторис, – надо тебе продолжение писать.

   – На двух этажах уже двери выломали. И это только первый день, – сообщил Николай, когда они двинулись пить кофе, – не объяснишь новеньким этим великим писателям, что от них пока проку меньше, чем от запоров. Но что в них уже есть – желание продать себя подороже. Питиримкам, Гагарину, неважно.

   – И вроде устали после прогулки, – вспомнил вчерашнее путешествие Сторис, – я уже только и мог, что город в мутной предрассветной дымке разглядывать. Откуда сила в этих бухих, обкуренных, обдолбанных нас?

   – Тратим себя, – разочарованно протянул догнавший их Бабин, – а потом не пойми что и выходит. Вот деловой человек к нам приезжает, а как мы его встречаем? Полный бульбулёт.

   Оказалось, что Тварьковский потерял талоны на питание. Вчера вечером он забухал с местными знакомыми Гудалова, пришёл в себя где-то на краю Гориславля в частном секторе без бумажника, без куртки, пытался остановить бомбилу, улыбался каждому кровавой улыбкой, никто его не брал, из трамвая тоже выгоняли. Лишь к полудню он добрался до Любаса, измотанный, почерневший, готовый продать душу за глоток водяры.

   – Хорошо хоть паспорт он оставил в номере, а то бы навсегда остался в Гориславле, – сообщил им новость Бабин, – его бы в поезд никто не посадил, плевать, что поэт великий.

   – Теперь корми его, – буркнул проголодавшийся Бессмертный, – жрать мы все мастера, а переварить хрен кто может. Хватает нам одного Акимушки, теперь ещё нахлебник прибавился. Гудалов что, приглядеть за нашей инфантильной учителькой не мог? Вроде поцык грамотный. Слышь, Баба? Вы с Людочкой будете следить, чтоб Тварина наша с голоду не подохла.

   В столовой было непривычно пусто: кто-то отправился в область, у кого-то ещё не закончились семинары.

   – Подобед, не знаешь, где Людочка? Он уехал в Называй или нет? -поинтересовался Бабин, – он мне обещал прописи.

   – Я его не видела, – холодно отрезала Подобедова.

   – Меня не надо видеть, меня надо чувствовать, – вклинился Людочка, – и если у меня были дела, то это не значит, что я не думал о тебе, не представлял тебя в томительных секундах одиночества.

   – Застали девушку врасплох, – булькнул Бабин, захлёбываясь неуверенным, вывернутым наизнанку смехом. Подобедова невозмутимо прошагала к столику, где сидел Герыч и высматривал девочек с других семинаров.

   – Смотри, я разработал оригинальный дизайнерский проект. Прописи с голыми бабами, – Людочка заметил Сториса, улыбнулся ему, – на шестнадцати листах – десять дев, могу отложить парочку по дружбе.

   – Тебе бы быть вторым Шаляпиным, – Сторис глянул на обнажённую негритянку на обложке тетради, грудастенькую, с улыбкой на шестьдесят четыре зуба, – всем напеваешь, какой ты умелец, басок твой никого тут не щадит.

   – Зачем мне второй Шаляпин, если я первый Пушкин? – Людочка сощурил кошачий глаз, – Я орущий похотливый художник, мерзкая тварь, рифмованный ублюдок, меня проклинают все бабы и в то же время вспоминают по ночам, отстраняясь от своих мужей-импотентов.

   – Ко мне девочка зашла,– зашептал, озираясь по сторонам, Елдаков, – из здешней обслуги.

   – Да? – оживился Людочка, – и как она?

   – Ругается, что накурено в номерах. «У нас не курят!» Представляешь, так и сказала! Так мы не курим! Мы лёгким табачком этим баб к себе привлекаем. Заходите, угостим, нам не жалко!

   – И ты её нагнул? – Людочка полистал тетрадку с бабами, остановился на чистой странице.

   – Обещала, что зайдёт, – он уже радовался своей победе, – спросила, надо ли чего зашить, а я сказал, что пиджак разорвался, пуговичка отлетела. Так она забрала, сказала, что занесёт к вечеру. Вот тут-то мы ей и займёмся!

   – Елдаков! Как дела? – услышал он голос Алтуфьевой, – ты помнишь, что вчера обещал меня покатать на лодке?

   – Я помню, – без всякой инициативы отозвался парень, – надо будет узнать у Гудалова, где здесь пристань. Кушай, я для тебя рассольник взял.

   – А то Сарычев приедет! – повела полными плечами Шурочка, небрежно скользнула взглядом по столу, – рассольник твой остыл, хочу чего-нибудь сладенького. Жи ща в Называе, некому картофаном соблазнять!

   – Сегодня начали продавать куличи! – обрадованно прокричал толстенький Андрейчук, – в лавке «Кули-гули» на углу уже есть.

   – Так нельзя же жрать, – равнодушно пробубнил Кули-гули, – до воскресенья надо потерпеть.

   – Харе терпеть, – хлопнул по попе Подобедову Людочка, – раз хочется, беги в лавку, покупай, да и мне захватить не забудь.

   – Кульбако, спой песенку про кулич! – приказал Каракоз, отставив в сторону плошку с супом, – давай, слышал, всех тут на сладкое потянуло.

   – Куличи скоро будут печь по моему рецепту, – хвастался Людочка, вновь повернувшись к Сторису, – ты же заметил, что пацанва обычно глазурь съедает, а низ остаётся? Сохнет потом задница и пропадает. Вот я придумал две шапки из глазури вверху и внизу.

   – Ну, точно колобок! – представил себе конструкцию он, – в руки только брать неудобно, разве что за края.

   – У Людочки всё включено, – вздохнул Кули-гули, понимая, что воскресенье ещё далеко, – глазурь не облетает, пальцы не пачкает. Тесто мягкое, сдобное, сам кулич пышный, кажется, что он под ладошкой дышит.

   – Ты Кулькову представлял, когда куличи изобретал? – расхохотался Стуков, -Признавайся.

   – Он думал о Кули-гули, – допил компот Сторис, – и только о нём. Камрадам не изменяют.

   – На нашем этаже орали всю ночь, – подошла к нему Февралитина Арина, кажется, из Питера, рыженькая, веснущатая, скуластая, из-под косой чёлки упадал в его тарелку перламутровый взгляд. Она живёт на Юлькином этаже? Бормотиной не было на обеде, но Бессмертный сообщил, что в Называй она не поехала, значит, можно её случайно встретить в номере.

   – Дурачка? – съязвил он, оглядывая её выбивающиеся из-под платья ключицы – корабли, стоящие у причала женского тела, – Или Государство?

   – Если разберёшь, что они поют, я исполню сама тебе какую-нибудь джазовую композицию, – смеялась Февралитина, ритмично щёлкая пальцами, – но её ещё заслужить надо. У меня свет в номере толком загораться не хочет. Включаешь, он моргает, то потухнет, то погаснет, и так со вчерашнего вечера. Сейчас всё равно какая-то лекция, может, сходишь, поглядишь?

   – Как мы приехали, была такая же фигня, – пожал плечами Сторис, – потом как-то само прошло. Это любасовское электричество в напряжении, потому что впервые здесь столько непонятных элементов, заряженных, как те же лампочки. Но если хочешь, сходим, посмотрю. Всё равно жрать уже надоело, только челюсти шевелятся, а вкуса не чувствую.

   – Сыт! Сыт! – визжал Долбик, голое пузо его под расстёгнутой рубашкой дрожало как барабан.

   – Сыт! Сытуха! – кормил его с ложечки какой-то дрянью Людочка, – покажи свою козу!

   На этаже ползал на карачках Сухарь, со стороны казалось, он целовался с кем-то на полу.

   – Учимся ходить на задних лапках, ыыы, – мурлыкал Басе Сухарь, жмурился, – котяра, ты мужик!

   – Да ты сам сейчас на них не встанешь! – расхохотался Стуков, – подержать тебя за лапку?

   – Басенька, – Арина подошла, чтобы погладить котофея, – Ромочка, зачем ты его за передние лапы водишь? Он что тебе собутыльник? Не мучай котэ!

   – Надо попробовать ему вечером водки налить, – подмигнул Сторису Бессмертный, – всегда хотел на пьяного кота посмотреть.

   – Вот ещё! Нам самим не хватает, – не поддержал идею Сухарь, – может, у кого что со вчера осталось?

   – Вчера было давным-давно, – с сожалением проговорила Февралитина, – Бася, хочешь в гости? Не хоочет, смотри, как ты его замордовал, даже от нас убегает.

   – Меня оставили на новый год с умирающей кошкой, – корячился на корточках Сухарь, – родаки сами уехали к знакомым, та орала, пыталась прогнать смерть, вот тогда я в первый раз в жизни понял, что хочу напиться.

   – Да, сколько кошек с тех пор передохло, а ты всё не просыхаешь, – Стуков помог Сухарю подняться, – пошли, мне Гудалов местной самогонки подогнал, нужно продегустировать. Если не отравишься, значит, можно пить.

   – Его уже ничего не возьмёт, – заметил Сторис, когда Ромка Сухарев с трудом, опираясь на руку Бессмертного, проковылял к заветной бутылочке, – давай, расскажи немного о себе, прежде чем в номер зазвать.

   – Я специалист по банковскому делу, – улыбнулась Февралитина, когда они прошли в узкий полутёмный, как и на его этаже, коридор, – экономический кончила с красным дипломом.

   – Так с тобой выгодно водиться! – Сторис искал Юлькин номер, глаза его бегали по одинаковым дверям, – Ариша-банкирша!

   – Спешу тебя расстроить, я ни дня не проработала в банке, – девушка отчаянно звякнула ключом, – мне это не было интересно, мама сказала идти, я и пошла. Так после войны, наверно, мамы говорили, иди в повара, всё-таки ближе к еде, не пропадёшь. Вот и мне все кругом говорили к деньгам ближе, а я этих денег и в глаза не видела. На практике выслушивала от питерцев, что с карточек списывают не понять за что и обслуживание – ниже среднего. Оформляла, ксерокопировала, улыбалась, потом мне пришлось снова учиться улыбаться естественно. Теперь я пою джаз, занимаюсь фрилансом, надеюсь, ты не Шустов и к словам цепляться не будешь?

   Юлька, Арина, Сухарь, Стуков, Кулькова, кто ещё живёт на этом этаже? Каждый из них мог преобразить одинаковые номера, но никто этого не делал. Аришину комнату он бы спутал со своей, если бы не женская сумочка на кровати. «Даже свет одинаково дёрганый», – подумалось ему, когда быстро-быстро в судорогах забилось здешнее электричество, будто бы пугаясь ясного солнечного дня. Чужие слова не пугали его, молчание переносить было тяжелей.

   – Ты знаешь, что вечером будет? Как-то в программке всё непонятно написано «Культурный десант!». Поди опять какой разврат намечается.

   Вечером их снова согнали в автобус «Крошка» – драматический театр, играют Высоцкого! Спектакль по его песням. Какой-то там актёр даже вроде как играл с самим Владимиром Семёновичем, и перед спектаклем режиссёр не забыл сто раз об этом упомянуть.

   – В банк нас точно не повезут, – успокоил Февралитину Сторис.

   Голоскоков оказывается, тоже знал Высоцкого, и его семинар столпился вокруг, мешая остальным зрителям пройти в «Крошку», а мастер увлечённо рассказывал что-то, смачно причмокивая, будто прошлое время обладало приятным, пропавшим давно вкусом.

   Они слушали песни, в кинотеатре прозвучала лишь одна: он не вернулся из боя. Слова песни перемежались с задумчивым лицом ДжейсонВилла, чтоб даже умственно-отсталым было ясно, что вот ему-то как раз с боя вернуться не суждено, кости его лягут на одном из литературных боёв.

   – Скажи, круто! – подошёл к нему Людочка после спектакля, – эта баба в красном платье!

   Сторис только пожал плечами.

   – Я хочу увидеть её, – загорелся Людочка, – она круто играла Влади, приглашу её с нами. Мы крутые, она согласится, она наверняка согласится!

   – Ну, пойдём, – вздохнул Сторис.

   Они крадучись пробрались за кулисы, откуда был проход к гримёркам. Охранник сопел у двери, они разделились: Людочка, неслышно, словно плутишка-кот, направился к нему, чтоб отвлечь, если вдруг проснётся, а Сторис за спиной приятеля прошмыгнул в коридор, где за деревянными облупившимися дверями дёргались, повисали в воздухе оборванные речи.

   Влади плакала. Будут вводить другую актрису. А ей некуда податься. Новых ролей не дают, коллеги издеваются. Высоцкий, что на руках должен носить, первым насмехается, говорит, ты себя в зеркале видела?

   – За такое у нас карают, будь ты хоть дважды Высоцкий, – прошептал Сторису Людочка, – своих не ценить – это уже последнее дело.

   – Можно с нами пойти, – предложил Сторис, – мы подождём возле служебного входа.

   – Какие люди! – мужик, игравший Высоцкого заглянул в женскую гримёрку, – да это же великие писатели, про которых в интернете шумиха была! Сам губернатор сказал, что они – наша надежда. Они, Влади, а не мы, кто десять лет в родной области пашет. Нас вот им покажут да затем и спишут незаметно по профнепригодности. Никто по нам речей не скажет, кому мы сдались.

   Именно сейчас, Сторису казалось, актёр максимально приблизился к Высоцкому, повторял бессмысленный и беспощадный бунт поэта, размазанный грим не портил картины. Влади виновато улыбнулась им, Людочка махнул рукой и скоро вышел. «На автобус опоздаем», – на ходу бросил он.

   Но Сторис вряд ли мог его слышать. Они с Полиной были в театре. Давали «Пер Гюнта» по Ибсену. Но он не помнил, как играли актёры, остался в памяти лишь конец спектакля, когда они решили сбежать с финального поклона. Кто в раздевалку? Спросил он, не понимая, зачем вообще они существуют. Почему очередь такая маленькая? Но они целовались, а их толкали, обгоняя, бесноватые зрители, подталкивали в спину, не понимая, что он сейчас готов идти домой без куртки, парить вместе с любимой девушкой над их низеньким городом.

   Он вспомнил тяжёлое, какое-то влажное ощущение посадки, ему на мгновение показалось, что внизу нет никакого Гориславля, что самолёт сейчас сядет в пыль, вывалив их в безначалье, где ещё не зародилась любовь, а вместо памяти – метущаяся тоска по не пойми какому времени.

   – Может «Вечную весну» споёшь? – предложил Людочка, грызя яблоко, – Хотел, блин, Влади половину отдать, но такие вечно будут плакать, а с места не двинутся. Но играет круто, чертовка, я бы ещё раз сходил посмотреть.

   Автобус ещё не уехал, Бессмертный задерживал водителя, расспрашивая его о жизни и заработках в Гориславле. Увидев их, он лишь отчаянно помахал ладонью – мол, побыстрей.

   – Людочка, тебе баб мало? Вы и со Сторисом решили попробовать? – Каракоз визжал от собственной придумки, Бабин и Тварьковский осторожно вторили. Людочка же, улыбаясь, легонько без усилия двинул Мишке в морду под оханье и перешёптывания женской половины автобуса, а через мгновение уже болтал с Подобедовой, будто и не было в его жизни никакого прошлого. Будто его история началась сейчас. Сторис подошёл к Каракозу, но бить человека, у которого из носу и так текла кровь, не смог. Кулак его дёрнулся вместе с автобусом и разжался. Может, у кого есть платок? Ариша передала пачку влажных салфеток, ну и то хлеб.

   – Правильно его Шустов не любит, – вздохнул Мика, освобождая место. Ладонь скользнула по чёрному изрезанному сиденью. Это шрамы на моей руке. Это я изъездил почём зря всю свою жизнь, теперь, где линии судьбы толком не разберёшь. Сколько ещё кататься, сколько слов возить на себе?

   Из текстов в Паратовском семинаре остался непрочитанным «Ленингад» Малецкого, автобус лениво двигался под ритмичную, совсем не Высоцкую музыку, скромно, по лепесткам обрывались листики в смартфоне, текла, верней стучала, вламывалась в душу тяжёлая блокадная жизнь.

   Таня потеряла хлебные карточки, опустевшими глазами ощупывала улицу, гудок сбил её с дороги, прижал к стене. Пухлый малыш высовывался из зиса, держа в руках настоящий наполеон, <господи, пирожное Наполеон!> она видела его один раз до войны в кондитерской. «Влаг не плайтёт!» – бросил он ей вместе со сладкой слюной. Несколько крошек пирожного вылетело из беззубого рта «Я не буду их подбирать, – бросилось ей в голову, – а вот и не буду».

   Сторис пометил себе карандашиком: Проверить, ездили ли дети партийных функционеров на зисах в 1942 в Ленинграде. Он бы ещё в «Волгу» запихал. Красиво, но неправдоподобно. Вроде как даже достать подводу тогда было трудно, хотя, может, какой супер-пупер чиновник и катался на автомобиле с тёмными стёклами и именно от него пошли нынешние нарушители.

   – У тебя глаза удивительные, – вздохнул Мика, который пытался читать роман вместе с ним.

   – Потому что трудятся без отдыху?

   – Они вроде и синие, и зелёные, и с рыжиной, – не отводил от него взгляда Мика, – это как посмотреть. А у меня тусклые, мышиные какие-то. Хочешь, скажу страшный секрет?

   Глаза... У многих здесь в них ещё что-то жило, что-то тлело. Но казалось, холод с каждым днём выстужает и глаза, наполняя их безразличием. Корм, где достать хоть какой-то корм. Мы не разучились ценить прекрасное, но сейчас в наших глазах нет необходимой глубины, чтоб вобрать его в себя.

   – Красная ленточка. Если на неё смотреть – успокаиваешься, – поведал страшный секрет Мика, тонкие кисти его действительно были схвачены двумя алыми тесёмками, – легче собраться, а то тут глаза разбегаются, волнуешься, не знаешь, на кого смотреть, кого слушать.

   В холле гостиницы все смотрели на того же Людочку, который видно не отойдя от неудачной поездки в театр муштровал Жизнерадостного, не стесняясь даже парня на ресепшене.

   – Давай, повтори уважаемым авторам, – вытянулся в стойку смирно Людвиг Ван, – чтоб они поняли, что с тобой шутки плохи.

   – Я свирипею, свирипею, – дрожащим голосом протянул Долбик.

   – Больше агрессии! – хлопнул в ладоши Людочка, – авторы считают, что вовсе не ты здесь главная персона. Как они посмели!

   – Я свирипею, свирипею,– упрямо твердил Жизнерадостный, а в глазах его стояли слёзы.

   – Кого я вижу! – воскликнул Людочка, – А кто-то говорил, что раньше утра из Называя его не ждать.

   – Харе издеваться, – бросил Шустов, – пошли, Долбик, и так тут злые все. Ужинать пора, у меня и времени, чтоб пожрать не было. У нас машина, когда в Называй ехали, чуть в кювет не соскользнула, выходили, помогали толкать. На встречу опоздали, пришлось вместо завтрака сразу на вопросы отвечать. А оно на голодное брюхо как-то идёт не очень, особенно когда видишь, что понагнали людей случайных, которым литература до фени.

   Вечером после ужина снова забились в номер, безымянный, безликий, даже его хозяева не были уверены, что живут здесь.

   – Чеченко! Мудрый чечен, – услышал он Каракоза из-под кровати. Наверное, он залез туда, чтобы скрыть припухший нос.

   – Чечен кинжалом бреется, – щёлкнул по кадыку Сухарь, и ему тут же налили какой-то красноватой бурды.

   – Япона мать или чечена мать, – после некоторого обдумывания выдал Тварьковский.

   Видимо литгузюки придумывали фразочки из слова, которое вытянули из шляпы. Шустов рассказывал про Называй, говорил, что ситуация там революционная, но люди забиты, их нужно отогревать, выводить из спячки, давать надежду. «Контакты пары ребят взял», – гордился он, доедая взятую из столовки булку.

   Центральной персоной сегодня оказался Лейзгек – толкователь снов. Он устроился на одной из кроватей, горделивый, пухленький, похожий на бога Кришну в банном халате и брал подношения в виде сигарет, конфеток, поцелуйчиков и пластиковых стаканчиков с вином.

   – Я спала, и мне приснилось, – таинственно улыбнулась и сделала паузу с придыханием Кулькова.

   – Кокос в клетке, – догадался Лейзгек, его ноздри расширились, глаза закатились, пальцы постукивали по стене, время потерялось, оторвавшись как тромб в головном мозгу.

   – Не к добру, – бубнили доморощенные знатоки, талантливые приметчики, толкователи снов, – арестуют тебя за употребление наркоты.

   – Не к бобру, не к бобру, – бубнил Андрейчук, недовольный, что всё внимание его друг перетянул на себя.

   – Ты у нас кокосовый мальчик, – подбадривал его Коля Стуков, похлапывая приятеля по плечу, – так что не обижайся, это ничего, что сон припомнить не можешь. У меня такая херь тоже часто бывает, ускользает светлый миг, превращаясь тупо в грязный рассвет, и на работу подниматься надо. Но на камрадов за такое не обижаются.

   Елдаков кадрил Алтуфьеву, обнимал её, шептал, легонько прикусывая шёлковое ушко.

   – Ты кого видела во сне? Птичку?

   – Аа, – неопределённо бормотала Шурочка.

   – Кыску? – не сдавался парень, – я тебе разгадаю любой сон, я куда сильнее этого охламона Мишки!

   – А какой мне интерес всё тебе рассказывать? – зевнула Алтуфьева, – меня от тебя, может, тоже в сон клонит.

   – У меня план есть... Ездить по крупным городам... Только одному – это не то. Я думаю, ты мне подходишь.

   Сторис задрожал, маятник прошедшего времени обрушился на него, качнулось воспоминание из голодного детства, когда родители, которым не выплачивали зарплату, отправили его отъедаться в деревню. Так там дюжий малец, постоянно слуюшающий тиканье своих наручных часов, уверял, что скоро его посадят на комбайн. Дивчина голубыми глазами мечтательно оглядывала мир, тяжёлая коса не давала опустить голову, осоловелые глаза парня постоянно бегали, не в силах удержаться в этой синеве. Так значит, вот она – любовь? Сторис глядел на них, а на экране мелькали чужие сны, бесполезные, полузабытые, которым их владельцы придавали серьёзное значение. Я вообще забываю, что снится, Лейзгек, можешь помочь?

   Он воспоминал, а герой на экране жил каким-то своим бредом, пережимал, был таким морализатором, каких и в природе не встретишь. Неужели обо мне осталось такое? Не хотелось слышать его отвлечённые, ничего не дающие сюжету фразы. «Уж лучше бы молчал», – подумалось ему, но Сторис говорил, повторяясь, путаясь, пропадая с экрана, чтоб вновь появиться с теми же словами.

   – Было такое, чтобы поэты писали в соавторстве? Не припомню. А мы напишем! – убеждал скорее самого себя Елдаков, – и вдвоём нобелевку получим!

   – У тебя и план есть? – ехидно сощурилась Алтуфьева, – а что если кто-то из нас своего не допишет?

   – Мы умрём в один день! – обещал Елдаков, – мы ни минуты друг без друга не сможем! Часы готов поставить!

   – А ведь ты меня старше на год! И значит, проживёшь дольше, – проговорила рассудительная Алтуфьева, – Я не согласна.

   Был среди них ещё один Пушкин, Феофилакт Давыдович, только узнать о нём что-нибудь вообще было невозможно. Поддельный он или из настоящего пушкинского рода не знал даже Коля Бессмертный. Ходил он в лаптях, шароварах и длинной рубахе навыпуск, жил в одноместном угловом номере и постоянно бормотал что-то непонятное.

   – Вы думаете, Пушкина убили на дуэли? Как бы ни так! Ушёл в последний момент он из-под дула врага, спасся чудесным образом, он и теперь ходит по миру, ищет раскаяния за былые грехи.

   – Да столько не живут! – отвечал ему Стуков, как на наискучнейший вопрос, а сколько лет вы пишете.

   – Вы думаете? – он поглядел почему-то на Сториса и уткнулся снова в свою многозначительность.

   – Он тоже вроде корешок Боцмана, – объяснил Бессмертный, – то ли дядя его, то ли брат вместе с ним эти семинары задумывали.

   – Чую, все мы в итоге будем Пушкины, – эту единственную фразу Сторис сказал на самом деле. Да и само Александр Сторис Пушкин красиво звучит.

   – Ку-ку, – ткнула его в грудь Кулькова.

   – У кого ку-ку? – встрепенулся Стуков.

   – У тебя ку-ку, – Василинка уже приняла коньячку, в глазах её тешились дьявольские огоньки.

   – Ку-ку! Ку-ку! – Долбик открывал двери шкафа, заглядывал туда, но все ещё недостаточно напились, чтобы прятаться и в нужный момент пугать остальных своим появлением.

   – Надо про родной язык роман писать и про родную литературу, – посоветовал Сторис Бессмертному, – были же такие предметы в школе, у меня ещё дневник сохранился, где они перечислены, а кто сейчас их вспомнит?

   – Они тут и так давно перешли на свои языки, – осоловело буркнул Стуков, – за всеми не угонишься.

   – Мой не хотел отпускать, – жаловалась Аскарбина, – говорит, знаю, жопой опять крутить будешь!

   – Ревнив, значит, повар, – уверенно проговорила Кулькова, – повезло тебе.

   – Да если бы! – казалось, бледно-рыжая прядь Сашки звенела, – Как и Кули-гули бульмени наяривает! Да ещё претензии, не готовлю. Я чё кухарка? И не нанималась ему, как я говорю своим ученикам, если хотите мои дополнительные услуги репетитора, то пятьсот рублей в час.