Текст книги "Снова вернутся в 80. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Я сорвал трубку, даже не сомневаясь, кто на том конце провода. – Алло, Ленка, как дела?

Глава 12 Капкан

Ровно в восемь вечера я подошел к дому Руслана и уверенно нажал на кнопку звонка.

Внутри всё ещё клокотало после стычки с Серёжей. Да, я получил четкое указание от нашего «гонца» – майора Пяткина, которого я мысленно окрестил «золотой пяткой» за его тряску над ненаглядной «восьмеркой», – явиться на час раньше, к семи. Но, послав майора на хер во дворе, я автоматически послал на хер и его дурацкие приказы. Они что, всерьез думают, что я у них на побегушках?

Внутренний голос, правда, занудно вякнул, что по моему текущему юридическому статусу я именно что мальчик на побегушках подписочный. Но меня уже закусило. Слишком много они на себя берут.

Дверь открыла мама Руслана. Губы поджаты в тонкую линию, взгляд сердитый, колючий. Ну еще бы – её ненаглядный Русланчик неделю назад словил на тренировке сочный синяк под глаз от меня. Как же так, такую деточку обидели, ай-яй-яй!

Из просторной столовой доносились приглушенные голоса и смех – там явно сидели солидные гости. Меня же, не задерживая в прихожей ни секунды, сразу проводили в комнату Руслана.

Самого Руслана внутри не оказалось. Видимо, папа с мамой заставили его развлекать гостей или крутиться у стола. Я огляделся, без лишней скромности уселся в самое мягкое, удобное кресло у окна и взял со стола первую попавшуюся книгу в мягкой обложке. Это оказался «Бермудский треугольник».

Я полистал, плохо пропечатанные страницы, хмыкнул и бросил книгу обратно на стол. Неудивительно, что после неизбежного развала Союза всю страну захлестнет дикое, повальное мракобесие. Если сейчас в газетах пишут исключительно про надои, пятилетки и абстрактный путь к коммунизму, информационный голод у людей колоссальный. Вот народ и хавает с упоением фантастику, уфологию и всякие потусторонние страшилки, подсознательно ища хоть какую-то альтернативу душной партийной повестке.

Дверь тихо приоткрылась.

В комнату вошел пожилой кореец в строгом сером костюме, а следом за ним – полковник Зорин. Илья Игоревич был заметно навеселе, его лицо слегка порозовело от хорошего коньяка, но я уже был ученым. Все эти их «пьяные» расслабленные маски я уже знаю.

У меня возник чисто советский, пионерский рефлекс – вскочить и уступить место старшему. Но я силой заставил себя остаться в кресле. Посмотрим, как они карту разыграют. Свободных мест в комнате осталось немного: диван-кровать, жесткий стул у письменного стола.

Зорин понимающе улыбнулся, оценив мой маленький бунт, и спокойно опустился на диван. Кореец чинно присел на стул, расправив складки на брюках.

– Ну, здравствуй, Игорь, – мягко произнес полковник, кивнув на корейца. – Знакомься. Александр Иванович Хван. Наш ведущий специалист по востоку

Кореец вежливо наклонил голову. В его узких глазах не было дружелюбия – только холодный, сканирующий интерес профессионального аналитика. Без долгих прелюдий он заговорил на безупречном, чистом русском языке, практически без восточного акцента:

– Игорь, мне сказали, что вы очень глубоко понимаете процессы, происходящие в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Давайте побеседуем. Скажите, что вы думаете об истории формирования послевоенной японской экономики? Каковы были ключевые предпосылки её феноменального роста?

Я мысленно усмехнулся. Экзамен мне устроить решили?

– Историю я знаю плохо, Александр Иванович, – спокойно ответил я, поудобнее устраиваясь в кресле. – Школьный курс древнего мира и средних веков мне тут вряд ли поможет.

– Хорошо, – Хван даже глазом не моргнул, мгновенно перестраивая вопрос. – Давайте возьмем более поздний период. Семидесятые годы. За счет чего Япония совершила свой технологический прыжок?

Тут скрывать было нечего, классическая макроэкономика. Я вздохнул и заговорил, глядя на Хвана:

– Всё просто. До начала семидесятых Япония фактически являлась полностью зависимым, сателлитным государством под жестким протекторатом США. Но они разыграли отличную партию. За счет колоссального притока американских инвестиций, покупки передовых западных патентов и лицензий, а также использования дешевой и невероятно дисциплинированной внутренней рабочей силы, они создали мощную базу. Правительство Японии очень грамотно распределяло государственные приоритеты и дешевые кредиты. Сначала они подняли тяжелую промышленность и металлургию, а затем мгновенно перестроились на высокотехнологичный сектор – автомобилестроение и бытовую электронику.

Я сделал короткую паузу, наблюдая за реакцией корейца. Тот слушал внимательно, едва заметно кивая.

– В итоге японцы совершили гигантский экспортный прыжок. Они буквально завалили дешевыми, но при этом качественными товарами рынки Западной Европы и, главное, самих Соединенных Штатов. Они создали колоссальный перекос в международной торговле. И США, получая огромный дефицит своего торгового баланса, сами подписали себе приговор, позволив японским корпорациям доминировать.

Я перевел взгляд на Зорина, а затем снова вернулся к Хвану:

– А теперь Вашингтон решил этот приговор переписать. Подписав соглашение в отеле «Плаза», США принудительно девальвируют доллар. Это их защитная реакция. Они хотят искусственно повысить курс иены относительно доллара – скажем, с текущих 250 до примерно 150иен за один доллар в течение ближайших полутора лет. И тем самым они обрезают крылья японскому экспорту, делая их товары слишком дорогими для американцев. Япония уже через год-два взвоет от этого решения, их перегретая экономика начнет захлебываться, а внутренний фондовый пузырь неизбежно лопнет. Чистый расчет.

Полковник Зорин медленно повернул голову к корейцу. В комнате повисла тишина.

Александр Иванович Хван молчал несколько секунд, буравя меня своим тяжелым взглядом, а затем медленно, очень весомо кивнул полковнику.

Я смотрел на этого аккуратного корейца и внутри у меня крепло четкое убеждение: никакой он не кабинетный аналитик из какого-нибудь НИИ. Слишком жесткая выправка, слишком цепкий, неживой взгляд. Этот Хван – либо глубоко законспирированный «нелегал» КГБ, много лет отработавший в Токио или Сеуле под чужой личиной и только что вернувшийся в Союз, либо куратор высшего звена, который лично держит за горло всю нашу дальневосточную резидентуру. И то, что меня привели именно к нему – показатель того, что Контора ставит на меня свои самые крупные фишки.

– А скажите, Игорь... – начал Хван, слегка подавшись вперед.

– Прошу прощения, Александр Иванович, – тихо, но очень твердо перебил его я, краем глаза заметив, как полковник удивленно приподнял бровь. – Могу я на пару слов перебить наш экзамен и поговорить напрямую с Ильей Игоревичем?

Кореец плавно замолчал, перевел свой нечитаемый взгляд на полковника, и Зорин едва заметно кивнул: – Валяй, Пахомов. Мы внимательно слушаем.

– Вы можете не выходить, Александр Иванович, вы тоже в теме, – сказал полковник,

Я почувствовал, как в эту самую секунду меня медленно, но неотвратимо накрывает ледяная, удушающая волна самого настоящего, первобытного страха.

У меня похолодели пальцы рук, а спина мгновенно стала мокрой.

Боже... Какой же я баран. Каким же круглым, самодовольным, напыщенным идиотом я был всё это время!

Я ведь мерил их своей меркой. Меркой коммерсанта из циничных, шкурных, вороватых девяностых и двухтысячных. Я был абсолютно уверен, что они – обычные «торгаши в погонах», которые почуяли запах гари, поняли, что Союз летит в пропасть, и теперь просто нагло воруют золото, валюту и ресурсы, чтобы набить свои карманы и обеспечить себе сытую старость за кордоном. Я считал их хитрыми частными мародерами.

И именно в этом я фундаментально просчитался.

Если бы Зорин был просто вороватым чинушей, решившим приватизировать провидца из будущего ради личного бездонного кармана, он бы держал меня под тремя замками на глухой конспиративной квартире. Он бы пылинки с меня сдувал, кормил с ложечки и прятал ото всех, чтобы, не дай бог, никто в Управлении даже краем уха не услышал о существовании Пахомова. Он монополизировал бы информацию, потому что в его мире «кто владеет информацией – владеет миром».

Но он привел Хвана. Он открыто делится мной с ведущим аналитиком по восточным рынкам. Хван задает вопросы, Хван оценивает мои макроэкономические расклады. Это значит только одно: секретности внутри их группы нет. Мой статус, мои прогнозы, мои аналитические выкладки – это не частная лавочка Зорина. Это часть огромного, системного, государственного проекта.

Я с трудом сглотнул вставший в горле ком и посмотрел полковнику прямо в глаза:

– Илья Игоревич... Значит, я ошибся. Всё то, что я наговорил вам на той квартире... Насчет торгашей, личных аэродромов в теплых странах и коммерческого передела... Это всё мимо.

Зорин сидел неподвижно, его лицо мгновенно потеряло остатки хмельного тепла, превратившись в застывшую маску.

– Вы не торгаши, – хрипло продолжил я, чувствуя, как мелко дрожат колени. – Вы действительно пытаетесь спасти страну. Вы ищете золото на Енисейском прииске не для себя. Вы выстраиваете эти сложные валютные схемы в Токио не для личных счетов. Вы... вы, мать вашу, патриоты? Вы пытаетесь удержать этот колосс от падения? Или хотя бы подготовить амортизаторы, чтобы при обрушении нас не завалило обломками окончательно? Скажите мне честно, товарищ полковник. Я ведь должен знать, на кого я на самом деле работаю.

– Ты работаешь на Советский Союз, Пахомов, – спокойно, даже как-то буднично произнес он. – На свою Родину, сынок.

Я опустил взгляд на его руки.

И тут меня словно обухом по голове ударило. Твою мать... Где были мои глаза всё это время? Каким же слепым идиотом надо быть!

На левом запястье полковника Зорина тикали простенькие советские часы «Полет» в поцарапанном латунном корпусе. Манжеты его гражданской рубашки под серым пиджаком были слегка обтрепаны, а локти самого пиджака – засалены от долгой работы за канцелярским столом. Из-под брюк виднелись начищенные до зеркального блеска, но старые, со складками на сгибах ботинки – классические военные офицерские полуботинки, которые выдавали по вещевому довольствию.

Передо мной сидел не будущий олигарх. Передо мной сидел нищий фанатик угасающей Империи. Идейный солдат, который за свою тридцатилетнюю безупречную службу на благо Родины нажил только эти протертые локти на пиджаке да казенную квартиру в Хабаровске. И золото они мыли не для швейцарских банков, а для того, чтобы у дышащего на ладан Госплана был хоть какой-то валютный резерв.

– И что теперь? – хрипло спросил я. – Что со мной будет?

– А сейчас, сынок... – Зорин медленно поднялся, поправил лацканы своего старого пиджака. – Ты пойдешь к родителям и скажешь им, что тебя переводят в специализированный спортивный интернат в городе Чехове, под Москвой. Все необходимые документы я подготовлю лично. Завтра же.

– Я не хочу в интернат, – тихо, но твердо ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного отчаяния.

– А тебя никто не спрашивает, Пахомов, – полковник посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах промелькнула брезгливость профессионального чекиста к мелкому спекулянту. – Выбор у тебя небогатый: либо спецшкола под нашим плотным присмотром, либо тюрьма по $88$-й статье за валютные махинации с «видиками». Поедешь на малолетку ломать здоровье, а оттуда – во взрослый лагерь. Выбирай.

Я молчал. В голове творился настоящий хаос. Мой идеальный, выверенный до мелочей план эмиграции только что полетел псу под хвост. Прощай, стоматологический институт. Прощай, тихая учеба в Хабаровске. Прощай, Ленка со своими хрустальными замками семейного счастья... Всё сгорело в один миг.

– Твоя жадность тебя и сгубила, Игорь, – жестко добавил Зорин, подходя к двери. – Но чтобы ты не считал нас грабителями и знал, что слово офицера я держу... Твой брокерский счет в Токио открыт и успешно работает. Можешь делать со своей долей всё, что твоей душеньке угодно.

Полковник взялся за ручку двери, собираясь выйти вместе с Хваном.

– Вы решаете прямо сейчас, Пахомов, – бросил он через плечо. – И да, советую максимально честно ответить Александру Ивановичу на все его вопросы. Ему работать с твоими прогнозами.

– Илья Игоревич! – крикнул я ему в спину, лихорадочно пытаясь удержать ускользающую реальность. – Мои условия!

Зорин остановился, медленно повернув голову.

– Я согласен на интернат. Но с одним условием: каждые полгода я должен получать телексную или телетайпную распечатку состояния моего брокерского счета. В запечатанном конверте, лично в руки. И возможность перевода активов в 1987 году...

Я хотел сказать «при падении рынка в октябре 1987 года», но вовремя прикусил язык. Мой взрослый разум вовремя забил набат: если я сейчас выдам им точную дату величайшего обрушения американской биржи, они меня точно отсюда живым не выпустят. Слишком много денег будет на кону, проще пустить пулю в затылок «провидцу».

– ...в акции Nike в 1987 году, – быстро закончил я, выровняв дыхание.

Полковник Зорин вдруг резко, с невиданной для его возраста скоростью развернулся, сделал два широких шага назад и с силой схватил меня за воротник куртки, рванув вверх. Моя аляска затрещала по швам.

– Да кто ты такой, сука, Пахомов?! – прорычал он мне прямо в лицо. Его глаза дико округлились, а дыхание стало тяжелым, прерывистым. Он яростно встряхнул меня, как тряпичную куклу. – Откуда у шестнадцатилетнего школьника из хабаровских бараков эти термины?! «Активы», «девальвация доллара», «телетайпные распечатки», «акции Nike»?! Кто за тобой стоит, паскуда?! Говори!

– Я... я не знаю... – прохрипел я, силясь дышать под его железной хваткой. – Это просто... прозрения. Как вспышки молнии в голове. Накатывает – и я вижу цифры, даты, графики... Клянусь вам! Но если вы сделаете то, о чем я прошу, я дам вам столько информации, сколько ваши аналитики за сто лет не соберут. Вы спасете миллионы для страны, я клянусь!

Полковник несколько секунд тяжело дышал мне в лицо, буравя меня сумасшедшим взглядом контрразведчика, а затем медленно разжал пальцы. Я мешком рухнул обратно в кресло, судорожно потирая шею.

Зорин отступил на шаг, брезгливо оправил манжеты своего старого серого пиджака и тихо, с глубоким презрением произнес:

– Какая же ты всё-таки мелкая, шкурная душонка, Пахомов. – Зорин брезгливо оправил манжеты старого серого пиджака. – Торгаш до мозга костей. Ты обладаешь величайшим даром. Ты мог бы спасти миллионы от нищеты и хаоса, которые сам же пророчишь. А ты за свои баксы дрожишь. Тебя от родителей увозят под конвоем, жизнь твоя рушится на глазах – а ты торгуешься за акции. Зачем тебе эти бумажки, скажи мне? Что ты на них купишь там, в своём светлом будущем?

Я молчал. И вдруг понял, что объяснить этому человеку я не смогу. Никогда. Потому что мы говорили на разных языках. Он – на языке Родины, долга, империи. А я – на языке человека, который один раз уже всё это пережил. И знал, чем кончится.

Как объяснить полковнику, что я видел, как рушится его несокрушимый мир? Как объяснить, что я помню пустые прилавки, талоны на сахар, инженеров, торгующих сигаретами поштучно у метро? Как рассказать ему про учителей, которые мыли подъезды, про офицеров его же Конторы, которые через шесть лет пойдут в охрану к тем самым «торгашам», которых он сейчас презирает? Про стариков, у которых сгорят все сбережения за одну ночь, и они будут стоять в очереди, сжимая в руках книжки с цифрами, которые больше ничего не значат?

Он считал меня жадным. А я просто один раз уже стоял голым на этом ледяном ветру. И знал: когда земля уходит из-под ног, спасает не вера. Не идея. Не присяга. Спасает то, что можно обменять на хлеб. На лекарство. На билет.

– Вы спрашиваете, зачем мне деньги, – тихо начал я, выпрямляясь в кресле и расправляя измятый воротник. – Я отвечу честно, товарищ полковник. Только вы не поверите.

Зорин остановился у двери. Хван за его спиной чуть повернул голову.

– Дело не в жадности. Я не хочу яхту и виллу. – Я смотрел ему прямо в глаза. – Деньги – это единственное, что я могу унести с собой в тот хаос, который идёт. Понимаете? Я вижу будущее, но я не могу его остановить. Не могу предупредить, не могу спасти – мне никто не поверит, а если поверят, как поверили вы, меня просто посадят на цепь и будут доить, пока не сдохну. Знание будущего, которое ты не можешь изменить, – это не дар, Илья Игоревич. Это проклятие. Это когда ты сидишь в поезде, видишь впереди обрыв, кричишь – а машинист тебя не слышит, и пассажиры смеются.

Я перевёл дыхание. Колени всё ещё дрожали, но голос окреп.

– Единственное, что я могу сделать со своим проклятым знанием, – это подстелить соломки. Себе. Своим. Тем, кого я успею вытащить. И эта соломка – деньги. Не рубли, которые через шесть лет превратятся в фантики. А твёрдые активы там, куда не дотянется падающий Союз. Вы зовёте это жадностью. А я зову это спасательным кругом. Один. На всю мою семью. И я не отдам его. Ни вам, ни кому-либо ещё.

В комнате стало очень тихо. Хван смотрел на меня уже без своего сканирующего холода – с чем-то вроде осторожного любопытства. А Зорин...

Зорин долго молчал. И в его усталых глазах промелькнула такая глубокая, вековая боль человека, который где-то на самом дне души понимает мою правоту, но не может, не имеет права в неё поверить – иначе вся его жизнь, все тридцать лет безупречной службы, обтрёпанные манжеты и намытое для Госплана золото окажутся бессмысленными.

– Складно врёшь, – наконец глухо произнёс он. Но в голосе уже не было прежнего презрения. – Или не врёшь. Не знаю. И знать не хочу.

Он взялся за ручку двери.

– Твоя просьба насчёт отчётов со счёта будет рассмотрена. А сейчас – отвечай на вопросы Александра Ивановича и собирайся. Времени у тебя совсем мало.

Дверь за ним закрылась тихо, почти бесшумно. Но мне показалось, что щёлкнул капкан.