Текст книги "Снова вернутся в 80. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 7 Коготок увяз

После математики я вышел в коридор в отвратительном, тяжёлом настроении.

В голове навязчиво крутилась острая, сверлящая мысль. Все эти воспоминания о допросах, наездах КГБшника и последующих событиях... Мы ведь в итоге пришли к какому-то подобию совместных действий. Я вспомнил, как приходил к дяде Серёже домой. И вот там, в его прокуренной, обставленной дефицитной чехословацкой мебелью квартире, я совершил то ли фатальную ошибку, то ли свой самый главный прорыв.

Я дал ему заглянуть в будущее чуть глубже, чем следовало. И теперь этот дамоклов меч качался над моей головой на тонком волоске.

Коготок увяз – всей птичке пропасть. Стоило мне на долю секунды расслабиться и поверить в свою исключительность, как система тут же мягко, но намертво зажала меня в тиски. Нам с тобой, товарищ майор, в этой стране точно тесно будет. Что он сделает со мной, когда наступит хаос девяностых? Сдаст на растерзание рвущейся к власти мафии? Или продаст новой, коммерческой конторе, которая соберётся на дымящихся обломках КГБ?

А если вспомнить начало девяностых... Это ведь было время абсолютного, повального безумия. Страна, лишившись веры в коммунизм, мгновенно погрузилась в какое-то дикое средневековое шаманство. Заряжающий воду Чумак, гипнотизирующий миллионы Кашпировский, секты, гадалки, экстрасенсы... Вся эта безумная братия собирала стадионы. И если бы дядя Серёжа с его цепким аналитическим умом понял, какими знаниями я обладаю на самом деле, из меня бы сделали идеального домашнего «пророка». Слишком сильно я в себя поверил. Гордыня – мать её. Переоценил свой ментальный опыт и недооценил этого тридцатишестилетнего карьериста в погонах.

– Игорь... – тихий, робкий голос раздался прямо за спиной.

И в ту же секунду я почувствовал, как на мою лопатку легла тёплая ладонь.

Я вздрогнул от неожиданности. Это было что-то совершенно новое. В школе мы с Леной всегда держали дистанцию, общались подчёркнуто дружески, не демонстрируя чувств перед одноклассниками и учителями. А тут – она сама подошла и открыто положила мне руку на спину, плевав на все приличия.

Мне было хреново. Просто чертовски, невыносимо хреново. В этот момент мне до безумия хотелось выговориться, сорвать эту душную маску подростка-валютчика и просто раскрыться перед кем-то близким. Сказать правду. Хоть кому-нибудь. Хоть один раз. Но рассказать всё Лене... Это был готовый приговор. В лучшем случае она просто решит, что я тронулся умом от перегрузок и уличных разборок. В худшем – испугается и уйдёт. А она мне была нужна. Просто нужна – и всё, без объяснений.

– Что с тобой? – тихо спросила она, заглядывая мне в лицо с искренней, щемящей тревогой.

Я медленно повернулся к ней, пытаясь вернуть лицу привычное спокойное выражение.

– Не знаю, Лен, – выдохнул я, глядя в её тёмные, обеспокоенные глаза. – Наверное, просто страх перед будущим. Вся эта школьная возня, институт впереди... Потом армия.

Про армию я, конечно, соврал ради правдоподобия. Хрен там я туда пойду во второй раз – мне моей первой службы в прошлой жизни хватило на три поколения вперёд. Хватит с меня плаца, сержантского ора и чистки картошки вёдрами.

Хотя, если быть до конца честным, в моём частичном раскрытии перед дядей Серёжей был один весомый, жирный плюс. Вариант отсрочки от армии, а то и полного освобождения по «секретным медицинским показаниям» майор мне гарантировал лично. Свои ценные кадры Комитет под пули в Афганистан или на глухие дальневосточные заставы отправлять не планировал. Насчёт этого уговоры у нас были железные.

Лена вздохнула, её ладонь скользнула с плеча на мою руку и крепко сжала пальцы.

– Дурачок ты, Пахомов, – мягко прошептала она, чуть улыбнувшись. – Прорвёмся. Главное – не вешай нос.

И от её простого, тёплого прикосновения этот давящий холод в груди начал потихоньку отступать. Вот именно так это и работает, подумал я отстранённо. Не словами. Не советами. Просто рукой на руке – и уже легче дышать. Жаль, что в моей первой жизни я слишком поздно это понял.

– Вот поступишь ты через год в институт, – Лена мечтательно закинула голову, глядя куда-то сквозь меня, – год отучишься, потом в армию пойдёшь. Я тебя обязательно дождусь. А когда вернёшься – продолжишь учёбу. Мне на бухгалтерском четыре года учиться. Так что всё складывается идеально: я как раз закончу через год и начну работать , пока ты доучиваешься, а дальше... дальше видно будет.

Щёчки у неё залились нежным девичьим румянцем.

Это был полный трындец. Я и забыл, насколько у женщин всегда всё всерьёз. Пока я снисходительно смотрел на неё как на наивную малолетку, она в своей голове уже расписала всю нашу совместную жизнь на годы вперёд. Институт. Армия. Ожидание. Свадьба. И наверняка уже решила, как мы назовём детей. Может, даже кто из них на кого будет похож.

Ёлки-моталки. Я тут с КГБшниками в кошки-мышки играю, ночными звонками кошмарюсь, просчитываю схемы на три хода вперёд, а у неё тут хрустальный замок семейного счастья строится. Кирпичик за кирпичиком. Тихонько, без лишнего шума. Как оно всегда и строится у нормальных людей.

И, видит бог, от этого простого, по-детски наивного решения всех моих жизненных проблем – когда всё уже решили за тебя – в груди разлилось такое щемящее, острое тепло, что захотелось завыть от избытка чувств. Не от радости. Не от боли. От чего-то третьего, для чего у меня просто не было слова.

Правда, я слишком хорошо знал: ничего этого не будет.

Конец восьмидесятых. Старая шкура великой империи уже сползала лоскутами, а новая ещё не приросла. Вся страна стояла на пороге невиданных соблазнов и дикого безумия. Совсем скоро вчерашние примерные пионеры начнут понимать, что быть бандитом – это престижно и прибыльно, а девчонки станут мечтать о карьере валютных путан, считая это красивым и благородным делом. Вся советская мораль, на которой нас растили, рухнет с грохотом в один миг.

И мы – школьники, которые сейчас так дружно готовились штурмовать институты, – закончив их, придём на дымящиеся обломки разрушенной экономики. Мы выйдем дипломированными специалистами в совершенно другой, чужой и безжалостной стране. И именно мы сломаемся первыми. Нас готовили к стабильному будущему, а выбросят в дикие джунгли. Для того чтобы крутить серьёзные дела, у нас ещё не будет авторитета и возраста, а отсидеться за родительскими спинами уже не получится – родители сами окажутся растерянными и нищими. Детство кончилось, а взрослая жизнь приготовила нам кастеты вместо дипломов.

И эта вот девочка с тёплой рукой и хрустальным замком в голове – тоже сломается. Как все. Жизнь перемелет её мечты про институт и ожидание, и она не будет виновата. Просто время было такое. Беспощадное.

Но сейчас она этого не знала. И я был рад, что не знала.

– Да, Лен... – выдохнул я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и убедительно. – Я, конечно, не против. Я только за. Мне с тобой очень хорошо, ты у меня настоящее чудо.

Я нёс какую-то ласковую белиберду, просто чтобы поддержать её иллюзию. И сработало: в глазах Ленки от моих слов мгновенно разлился тёплый, счастливый туман. Попал в яблочко.

Она вдруг сделала шаг ближе, почти прижимаясь ко мне, и тихо, хрипловато прошептала:

– У меня сегодня родители уезжают... на дачу, с ночёвкой. Придёшь ко мне?

Я застыл.

Внутри меня всё напряглось. Я услышал этот робкий голос, понял скрытый смысл вопроса и то, что именно должно произойти между нами этой ночью.

И в то же мгновение мой взрослый, разум внутри буквально закричал: «Назад! Сделай шаг назад! Тебе нужно уйти!»

Но молодой организм, бурлящий гормонами и силой, не слушал старика. Пацан во мне буквально купался в волнах этого внезапного, оглушительного счастья. Счастья простого, без схем и расчётов – просто девочка смотрит на тебя, и в её глазах ты самый важный человек в мире. Без условий. Без КГБ за спиной. Без будущего, которое ты знаешь и она нет.

Это было странное, пугающее чувство. И сделать шаг назад? Это все равно что взять подростка, силой вырвать его из уютного, солнечного детства и отправить на войну, ломая всю привычную картину мира прямо у него на глазах.

Домой мы шли медленно. Лена шла, погружённая в свои мысли.Я, конечно, мог бы сказать, совсем как в фильме: «Я старый солдат и не знаю слов любви». Но мне безумно хотелось верить, что эта красивая девчонка, с какой-то дикой, невероятной смесью Востока и Запада во внешности, сейчас со мной просто потому, что я вот такой – обыкновенный парень.

И чертовски хотелось верить, что она не говорила бывшему про свои мечты так, как говорила мне. И что этот вечер действительно будет у неё первым.

Глядя на то, как она идёт, задумчиво уставившись на асфальт, я невольно думал: а может, она уже жалеет, что пригласила меня? Или вообще пытается как-то привязать меня к себе исключительно из-за моих манипуляций с Лерой?

Да, я до хрена пожил, но в глубине души ужасно хотел быть счастливым. Первая любовь – она и есть первая любовь. И лезть туда грязными сапогами очень не хотелось, даже если в итоге всё закончится плохо.

Но внутренний голос и логика жёстко напоминали: ты давно не мальчик, и не одна такая «любовь» на твоих глазах рушилась, оказываясь обычным обманом или сиюминутным девичьим интересом. Короче, надо было слезать с этой иглы любовного допамина и решать, куда двигаться дальше. Проблем вагон и маленькая тележка.Денег нет – их правда всегда нет. А за спиной маячит мой личный демон в лице майора, и с ним тоже нужно что-то делать.

Подойдя к моему дому, она вдруг взяла меня под локоть и, посмотрев прямо в глаза, тихо произнесла:

– Не провожай меня сегодня. Ладно?

Увидев, как я удивился, она поспешно добавила:

– Так надо. И... ты придёшь сегодня?

Я растерянно посмотрел на неё:

– Если ты считаешь, что не надо...

– Нет, конечно, надо, дурачок!

Она быстро поцеловала меня в губы. В первый раз, кстати, на улице. И тут же пошла дальше, задумчивая.

А я смотрел ей вслед – на её худенькую спину и россыпь чёрных волос, которые ярко блестели на солнце. Смотрел, и мне снова казалось, будто я упускаю что-то очень важное.

Она скрылась за углом, а я ещё стоял на пустой улице. В этот момент мне по-настоящему было шестнадцать лет. Без всяких скидок на прошлую жизнь и знание будущего. Просто пацан – и девочка, которая пригласила его к себе.

Я тяжело вздохнул. Перепады от цинизма к соплям точно меня доконают.

Я бесцельно бродил по дому, и у меня всё валилось из рук. Совсем расклеился.

Пытался учить английский, зубрил математику, но мысли упорно уносили в сторону. Я судорожно пытался вытащить из глубин памяти всё, что помнил о 1985 годе – особенно о Японии и процессах в мировой экономике.

Наш уговор с майором как раз и строился на том, что мои знания о прошлом и будущем я подавал под соусом внезапных «видений». И сейчас как раз наступало время икс – момент, когда мои прогнозы должны были либо сбыться, либо лопнуть как мыльный пузырь. Я делился информацией очень аккуратно, без лишней конкретики, чтобы не казаться сумасшедшим или шпионом. Сказал только главное: иена начала расти в июне и должна укрепиться к доллару примерно на пять процентов. Эту наводку я и сбросил майору, когда мы договаривались о сотрудничестве.

Я закрыл глаза, и память услужливо вернула меня в тот вечер.

Всё произошло, когда Сергей пытался слепить против меня хоть какое-то обвинение. Но когда он наткнулся на моё «не знаю, не видел, не брал», то понял: законными методами меня не расколоть. И совершил свой главный ход конём.

Сергей просто выложил на стол факты. Не про доллары. Про другое.

– Знаешь, Пахомов, – глухо сказал он, постукивая пальцем по папке, – Вопила – мой человек. Под колпаком ходит уже три года. Десятая часть всех валютчиков на районе – мои. А ты пришёл, красиво его обул, забрал мои деньги и решил, что ты тут самый умный. А заодно поломал мне всю работу. Вопилу теперь свои же на ноль помножат, потому что он засветился из-за тебя.

У меня перехватило дыхание.

Твою мать, одно кинуть тупого кидалу, а другое наступить на хвост конторе пусть и на часть незаконной деятельности

Майор молча подписал все бумаги о моём освобождении, и мы вышли на улицу. Возле его вишнёвой «восьмёрки» Сергей остановился, закурил и небрежно бросил:

– Перед тем как ты поедешь домой и начнёшь наивно верить, будто красиво меня кинул... я бы тебе настоятельно посоветовал поехать сейчас со мной. У меня на квартире мы спокойно и полностью закроем все точки над «ё».

Я с искренним удивлением посмотрел на майора, а потом выдал самую наглую вещь, на которую только был способен:

– Дядя Серёжа, я чего-то не понял... Ты что, из этих?

– Что?! – Сергей аж поперхнулся дымом.

– Ну... ты это... п...р, что ли?

– Твою мать, Пахомов! – майор свирепо уставился на меня. – Ты где вообще этой хрени нахватался?!

– Ну а чего ты меня к себе домой зазываешь? Весь такой загадочный... – я неопределённо помахал руками в воздухе.

Сергей шагнул ко мне вплотную, и его глаза опасно сузились:

– Пахомов, ты залез туда, куда соваться не следовало. Ты сломал одну очень важную вещь, которую ломать не стоило, и о которой тебе вообще знать не положено. Ты попал, шкет, понимаешь? И сейчас у тебя есть ровно два варианта. Или ты катишься домой, наивно думая, будто выкрутился. Или мы едем ко мне и нормально договариваемся.

– На что договариваемся? – буркнул я, пряча руки в карманы.

– На сотрудничество, бл...дь! – зло отрезал Сергей. – Ты вот вроде иногда умный-умный... А иногда – тупой, как бетонный фонарь! Садись в машину.

Мы доехали быстро.

Я-то ожидал увидеть обычную пыльную ментовскую берлогу, но его квартира меня поразила. Это была роскошная, просторная четырёхкомнатная квартира в элитном доме. Всё было обставлено по высшему разряду: импортный гарнитур, дорогая югославская стенка, японская двухкассетная магнитола – дефицит, о котором обычные советские граждане могли только мечтать. Майор уже тогда жил на очень широкую ногу.

На кухне Сергей молча налил мне крепкого чаю, бросил на стол пачку «Мальборо» и, закурив, долго разглядывал меня сквозь сизый дым.

– Ну что, Пахомов, – глухо заговорил он, стряхивая пепел прямо в пустую консервную банку. – Давай расставим точки над «ё». Я ведь прекрасно понимаю, что у меня на тебя ничего нет. Никаких реальных фактов, улик или зацепок. Ни-че-го.

Он сделал глоток обжигающего чая и криво усмехнулся:

– Но подозрения у меня огромные.Что на этом ты не остановишся и отпускать тебя просто так, на все четыре стороны, я не собираюсь. Ты слишком много знаешь для обычного пацана.

Я молчал. Спорить сейчас было глупо – на его территории правила устанавливал он.

– С другой стороны, – продолжил Сергей, прищурившись, – ты показал отличные качества. Умный, наглый, умеешь просчитывать ходы и красиво обувать людей. Хочешь есть?

Я кивнул. Жрать хотелось просто неимоверно – в животе уже давно было пусто и гулко урчало.

– Хорошо, – Сергей поднялся. – Даю тебе время обдумать моё предложение. Вопилу я тебе отдам. Ты его обул – ты теперь за него и отвечаешь. Будешь работать с ним напрямую, под моим прикрытием. Твои – десять процентов с каждого кидка. А мои ребята – там не один Вопила, поверь – будут тебя страховать. Дальше видно будет.

– А если меня накроют? – тихо спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– А если накроют – я тебя отмажу, – майор снисходительно хмыкнул. – Ты думаешь, Вопила сам по себе крутится? Да его бы давно посадили. У нас все валютчики под колпаком ходят, уж поверь мне на слово.

Он направился к плите:

– Короче, думай. А я пока пошёл жрать готовить. И да... позвони-ка родителям. Скажи, что задерживаешься.

Вскоре из кухни потянулся умопомрачительный, безумно желанный запах жареной картошки с мясом. А я стоял у телефона в прихожей, прижимая трубку к уху.

Сквозь треск помех я слушал навзрыд рыдающую маму. Её крик буквально резал ухо – она уже вообще не надеялась увидеть меня живым.

«Вот же сука...» – мысленно выругался я в адрес майора. Не мог хотя бы предупредить родителей, тварь? А о том, что сейчас творится с бабушкой, мне даже думать не хотелось.

Кое-как дослушав маму до конца и пообещав, что скоро буду, я положил трубку. Прекрасно понимая, что дома меня ждёт вторая часть Марлезонского балета с грандиозным скандалом, я принялся бесцельно ходить по просторному залу майора.

Мозг лихорадочно работал. Нужно было срочно понять, как мне соскочить с этого безумно «заманчивого» и смертельно опасного предложения от человека с «горячим сердцем и холодной головой».

Задумавшись, я бесцельно бродил по квартире, пока Сергей возился и чем-то шумно шуршал на кухне.

Спальня, ещё одна спальня...

Последняя комната была сильно затемнена, плотные шторы не пропускали уличный свет.

И я, немного помявшись у порога, всё равно решился зайти внутрь.

Я щёлкнул выключателем.

И в следующую же секунду меня будто мощным разрядом тока пробило.

Глава 8 Ночь

Если вы когда-нибудь видели фильм «Игры разума» – тот самый, где сумасшедший профессор обклеивает всю стену бумажками, чертежами и стрелочками, пытаясь разглядеть тайные сигналы там, где их нет в помине... Вот то же самое предстало перед моими глазами.

Вся стена комнаты была буквально заживо погребена под огромными листами графиков. Линии метались вверх и вниз, расчерченные грубыми, размашистыми мазками цветных карандашей. Всё это было нарисовано как-то дико, почти яростно, но графики были повсюду. И все они касались одного: крупнейшие японские компании, Токийская фондовая биржа и курс японской иены против американского доллара.

Я медленно подошёл к столу.Свет под зелёным абажуром настольной лампы, выхватывал из полумрака стопки исписанной бумаги, и рабочие тетради.

Ровным, я бы даже сказал, слишком ровным, идеальным каллиграфическим почерком там были выведены формулы, сноски и указания вроде: «См. график 23 за январь 1985 года», «Проверить корреляцию с казначейскими облигациями США».

Это не было обычной сухой аналитикой. Это была страсть. Настоящая, пожирающая изнутри страсть заядлого игромана, гениального шахматиста или средневекового алхимика, фанатично верующего, что существует философский камень, способный превратить свинец в золото. В данном случае Сергей искренне верил, что его графики и формулы способны дать безупречное математическое решение: что именно нужно купить и как на этом заработать.

Но самое главное, что я понял, лихорадочно вглядываясь в эти бесконечные колонки цифр и стрелок...

Весь его колоссальный анализ, вся эта титаническая работа была намертво завязана на одну фатальную ошибку. Сергей был абсолютно уверен, что доллар продолжит расти по отношению к иене.

– Какого хрена ты там делаешь?! – взревел майор.

В его голосе было столько бешеной, звериной ненависти, что я буквально физически ощутил исходящую от него угрозу. В следующую секунду Сергей мёртвой хваткой вцепился в мой рукав и с силой вышвырнул меня из комнаты, едва не сбив с ног.

– Пошёл на хрен отсюда! – прошипел он, тяжело дыша, а его лицо багровело от ярости.

Я поспешно выставил руки вперёд, стараясь сохранять внешнее спокойствие, хотя сердце в груди колотилось как сумасшедшее:

– Спокойно, Серёжа. Успокойся...

– Тамбовский волк тебе Серёжа! – рявкнул он, шагнув ко мне вплотную, готовый, кажется, просто придушить меня на месте. – Ты какого хрена туда сунулся, щенок?!

– Ты ошибаешься, – тихо, но уверенно сказал я

Сергей замахнулся, его кулак дрожал от ярости:

– иди ты на хер... – выплюнул он, но вдруг резко осёкся. На его лице отразилось дикое, ошарашенное непонимание. Он медленно опустил руку. – Что? Что ты сейчас сказал?

– Иена будет расти, – ровным голосом повторил я. – А доллар – покатится вниз. Подешевеет.

– Да что ты несешь, бл*дь?! – снова сорвался на крик майор, и в его глазах опять вспыхнула чистая ненависть пополам со страхом. – Откуда тебе знать? Ты кто вообще такой? Школьник недоделанный!

– Доллар подешевеет, – твёрдо отрезал я.

Тут, конечно, надо сделать важное пояснение. Я вовсе не был великим провидцем, читающим будущее по звёздам, и это не было случайным «роялем в кустах» – хотя, смотря как на это взглянуть.

Просто после армии я поступил в торговый институт. Меня всегда до безумия интересовала экономика и глубокая финансовая аналитика. Один из курсовых рефератов, который я тогда написал (и который, собственно, со временем и привел меня на биржу в успешном 2000 году), был целиком посвящён великому краху октября 1987 года.

Тогда, в «Чёрный понедельник», мировая биржа рухнула в одночасье, похоронив под своими обломками судьбы и состояния сотен тысяч людей. Вплоть до кризиса 2008 года этот обвал оставался самой страшной страшилкой для любого трейдера, абсолютным эталоном катастрофы.

Я настолько сильно заинтересовался этой темой, что годами читал, анализировал и дополнял эту картину – сначала чисто технически, строя графики, а затем уже фундаментально.

И как ни странно, детальное понимание того, что произошло в октябре 1987-го, дало мне безупречное знание рынка на годы вперёд. Именно благодаря этому реферату я спокойно прошел падения 2008 и 2014 годов, легко прошёл сквозь хаос пандемии коронавируса и сумел сориентироваться даже в тисках глобальной войны тарифов 2026 года.

И я точно знал: вся цепочка событий, приведшая к краху 1987 года, началась именно сейчас, в 1985-м. С падения доллара по отношению к иене.

–Откуда ты знаешь про доллар? – в его голосе снова прорезалась глухая, опасная угроза. – И откуда ты, щенок, вообще про это знаешь?

Я посмотрел на него, чувствуя, как от умопомрачительных запахов с кухни зверски сводит желудок.

– Я отвечу, дядя Серёжа. Но давай сначала пожрём, а? С ног же валюсь, в животе пусто.

Он подозрительно, колючим взглядом смерил меня. Секунду колебался, словно решая, не придушить ли меня прямо здесь, но потом резко бросил:

– Пошли.

Мы ели в полном молчании. Картошка, тушенная с мясом – простое, сытное мужское блюдо. Сразу чувствовалась суровая школа, где мужики умеют готовить быстро, наваристо и без лишних изысков, буквально из того, что нашлось в холодильнике.

– Вкусно, – искренне сказал я, отправляя в рот очередную вилку. – Спасибо.

Сергей к своей тарелке даже не прикоснулся. Он сидел напротив, нервно постукивая пальцами по столу, и буквально прожигал меня взглядом.

– Ну? – не выдержал он, когда я отодвинул пустую тарелку. – Теперь говори. Без фокусов, Пахомов.

Я спокойно поднял руку, останавливая его напор:

– Я не могу рассказать тебе всё и сразу. Да ты и не поверишь. Давай сначала кое-что проясним. Ответь мне только на один вопрос. Вот это всё... – я кивнул в сторону закрытой двери в тёмную комнату. – Это у тебя по работе? Для отчётов в управление? Или... это твоя страсть? Твоё личное?

Сергей набычился. Лицо его потемнело – он явно не ожидал такого вопроса и уж точно не хотел раскрывать душу перед шестнадцатилетним пацаном. Он потянулся за сигаретой, долго щёлкал зажигалкой, шумно выпустил дым в потолок и неохотно процедил сквозь зубы:

– Тебе-то какая разница?

– Огромная, – мягко ответил я. – Если это просто работа, то забудь всё, что я сказал. Оформляй меня прямо сейчас, пиши рапорт мол ощибка. А если это то, о чём я думаю... то нам есть о чём поговорить.

Он молчал очень долго. Видимо, в его жизни вообще не было людей, с которыми он мог бы поделиться этой своей безумной, тщательно скрываемой тайной. Наконец его прорвало.

– Пахомов, твою мать... на улицу! – глухо рыкнул он, почти сорвавшись на зловещий шёпот.

Он стремительно поднял руку и выразительно покрутил указательным пальцем в воздухе, указывая на потолок, углы кухни и вентиляционную решётку. Безмолвный, но пугающе понятный жест: стены имеют уши. Оперативник КГБ или МВД, занимающийся незаконной аналитикой и теневыми схемами, прекрасно знал, по какому тонкому льду он ходит.

Сергей рывком поднялся из-за стола, едва не опрокинув стул, схватил со вешалки свою куртку и требовательно кивнул мне на выход.

Мы вылетели из квартиры в полном молчании. Не проронили ни слова ни в коридоре, ни пока спускались по гулкой, пахнущей сыростью и старой краской лестнице подъезда. Лишь когда тяжёлая железная дверь с грохотом захлопнулась за нашими спинами, и мы вышли во двор, где под тусклым светом фонарей стояла его вишнёвая «восьмёрка», Сергей глубоко, судорожно вздохнул.

Он достал из кармана помятую пачку импортного табака, дрожащими пальцами выудил сигарету и долго, нервно чиркал зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от сырого ветра.

– Ты совсем страх потерял, щенок? – негромко, но яростно заговорил он, выпуская струю дыма в холодный воздух. – Вслух такие вещи в квартире говорить... Ты хоть понимаешь, под каким колпаком я сам могу ходить? У нас за одну попытку разузнать такое можно на всю жизнь в спецпсихушку уехать.

Я спокойно прислонился спиной к холодному крылу его машины и засунул руки в карманы куртки сказал:ты не ответил.

– В семьдесят восьмом это началось, – тихо, со скрытой горечью заговорил он. – Я тогда по работе в Штаты летал. Командировка по линии ведомства. Там мне один человек... подарил книгу на английском. Про фондовые рынки, про глобальные циклы. Я её буквально до дыр зачитал. И всё, заболел. Понимаешь? Заразился этой хернёй на всю жизнь. У нас же тут серость, тоска, копейки эти сраные... А там – масштабы. Красивая жизнь. Мне безумно, до зубовного скрежета хотелось жить красиво, Пахомов. Не как советский мент от зарплаты до зарплаты, а по-человечески.

Он судорожно затянулся сигаретой.

– Семь лет я этим живу. Сам всё рассчитывал, графики эти чертил по ночам. И ведь работало! Я благодаря этой аналитике и поднялся в отделе. Просчитал, что доллар будет укрепляться, а за ним пойдёт мощный взлёт в Японии и вообще во всей Азии. Мои доклады наверх шли как аналитические записки, меня умным считали, двигали по службе... Да и на лапу мне прилетало от нужных людей, которые моими советами пользовались. Всё сходилось. Доллар рос, иена прогибалась, активы дорожали. А сейчас...

Сергей тяжело вздохнул, и в его глазах промелькнула растерянность сильного человека, который внезапно потерял контроль над ситуацией.

– А сейчас уже почти год, как всё пошло наперекосяк. Мои прогнозы буксуют. Модели показывают одно, а рынок творит совершенно другое. Я уже голову сломал, запутался в этих схемах...

– То есть... у тебя есть прямой выход на биржу? – тихо спросил я, подавшись вперёд.

Как вы торгуете? Через кого?,,,

Я и не заметил, как наступил вечер.

Брат несколько раз заглядывал в комнату, но, увидев меня сидящим у окна и безучастно смотрящим в одну точку, молча уходил, не решаясь беспокоить. Один раз тихонько зашла бабушка. Посмотрев на меня с ласковым беспокойством, она бесшумно поставила на стол горячий чай и тарелку с домашними пирожками. Я ел их абсолютно автоматически, всё ещё не в силах выпутаться из липкой паутины этих воспоминаний.

В комнату вошла мама. Оказывается, она уже давно пришла с работы, просто не хотела мне мешать.

– У тебя всё нормально? – мягко спросила она. – Что там в школе?

– Нормально, мам, – тихо ответил я, поворачиваясь к ней.

– Ты же помнишь, сынок, это твой последний, выпускной класс. Надо поднажать.

– Да, мам, я всё помню, – я попытался улыбнуться, чтобы её успокоить. – Слушай, я сегодня поздно приду. Не ждите меня, ладно? Я ключи с собой возьму.

Родители после моего, прямо скажем, очень странного поведения, исчезновения и поездки на Енисей уже перестали меня жестко контролировать и закручивать гайки. К тому же они были абсолютно уверены, что за мной теперь приглядывает «дядя Серёжа».

Майор Сергей разыграл перед ними идеальный спектакль: представился заботливым офицером-куратором, готовым наставить трудного подростка на истинный путь. Для моих родителей он выглядел настоящим, благородным «дядей Стёпой» из детской книжки, которому можно было без страха доверить сына. Знали бы они, какой черт прячется за этой формой...

– Ну хорошо, – вздохнула мама, немного колеблясь. – Только аккуратнее там, ладно?

– Да, мама, конечно. Мы просто у пацана дома посидим, музыку послушаем. Всё-таки последние каникулы прошли, завтра за ум браться надо.

...

Я поднимался по грязной лестнице, прижимая к груди картонную коробку с тортом, перевязанную грубой серой бечёвкой. Настоящий «Ленинградский», с шоколадным кремом и песочными коржами – в кондитерской на углу мне повезло забрать едва ли не последний.

Дверь открылась почти сразу, как только я коснулся кнопки звонка. Лена стояла на пороге в простеньком домашнем халатике, перехваченном на талии пояском. В полумраке прихожей её глаза казались огромными, почти чёрными, а россыпь тёмных волос мягко падала на плечи.

– Пришёл... – тихо, словно не веря самой себе, произнесла она. – А я думала, испугаешься.

– Я обещал, – я улыбнулся и протянул ей коробку. – Вот, к чаю. Вместо шампанского.

– Проходи, – она приняла торт, и её пальцы на мгновение коснулись моих – тёплые, чуть дрожащие от волнения. – Родители на даче. Мы одни.

В квартире царил уютный, интимный полумрак. Большой свет Лена включать не стала. В углу комнаты, на тумбочке, горел лишь маленький пластиковый ночник – родом из нашего советского детства, отливающий мягким янтарным светом. Он выхватывал из темноты угол дивана, старый сервант с хрусталём и катушечный магнитофон «Юпитер», из динамиков которого тихо, сквозь мягкий аналоговый треск и шипение ленты, лилась бархатная мелодия Джо Дассена.

«Et si tu n'existais pas...»

Если б не было тебя.

Мы сели на диван. Лена поставила коробку с тортами на журнальный столик, но открывать её не стала. Между нами повисло молчание. Не тяжёлое, не давящее, а то самое особенное, тягучее молчание шестнадцати лет, когда в груди всё замирает от предчувствия чего-то огромного и неизбежного.

Прошло минут десять. Мы просто сидели рядом, не двигаясь, вслушиваясь в хрипловатый французский вокал и мерное тиканье настенных часов. Я чувствовал, как от её плеча исходит живое, пугающее тепло. Мой внутренний взрослый циник, который ещё час назад советовал «слезть с дофаминовой иглы», сейчас трусливо забился в самый тёмный угол сознания. Здесь и сейчас я снова был тем самым пацаном. Напуганным, безумно влюблённым и отчаянно желающим этой близости.

Лена повернула голову и посмотрела на меня. В янтарном свете ночника её лицо казалось лицом ангела с византийской иконы – невероятная смесь восточной мягкости и западной утончённости.

Я не выдержал. Наклонился и мягко коснулся её губ своими.

Она вздрогнула, тихонько выдохнула мне в губы и вдруг ответила – неумело, робко, но с такой отчаянной, искренней нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. Её руки поднялись и легли мне на плечи.