Текст книги "Там леший бродит (СИ)"

Автор книги: Игорь Конычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

9. С добрым утром

Домой я вернулся ближе к вечеру и не один, а в сопровождении коричнево-серой птички, именующейся рябинником. Из всех окрестных птиц этот вид дроздов, пожалуй, обладал самым неблагозвучным пением. Даже волки, как они мне сами признавались, пугались тресков и визгов, из которых состояла его причудливая песня. Авось она и для пробуждения царевны сгодится? В любом случае, попытка не пытка.

Стоило мне удариться о землю и стать человеком, как рябинник тут же опустился на моё плечо и деловито потоптался по нему тонкими лапками, шурша листьями на плаще. Ему уже не терпелось продемонстрировать свои вокальные навыки. Оно и не мудрено – молодой дрозд страшно гордился, что сам леший попросил его об услуге. Истинной причины моей просьбы пташка не знала, но ей и незачем.

Мой пернатый гость закудахтал.

– Рано, – спокойно сказал я ему, не желая пусть и временно, но глохнуть на одно ухо. Слух у меня животный, чуткий и ещё мне пригодится.

Например, чтобы услышать, как в избе возмущённо пыхтит Кузьмич. Он был чем-то настолько увлечён, что даже не заметил возвращение хозяина дома.

Толкнув дверь рукой, я переступил порог.

– Чего так долго⁈ – вместо приветствия завопил домовой. – Уйми её скорей, не то я за себя не ручаюсь.

Уже зная, что увижу внутри, я неспешно вошёл в комнату, где спала царевна. Девушка всё так же безмятежно посапывала под тёплыми шкурами, тогда как стоявший на краю кровати Кузьмич подобным спокойствием похвастаться не мог. Он был помят, всклокочен и дышал так, словно только что пробежал марафон.

У изголовья кровати застыла Дуся. Выглядела она не лучше, дышала часто и отчего-то икала. В руках она держала гребень с обломанными зубчиками, которым, видимо, истово желала расчесать ничего не подозревающую Забаву. Но Кузьмич стойко держал оборону и ценой своих нервов и здоровья не подпускал упрямую кикимору к моей гостье.

– Веселитесь? – я подошёл к окну и выглянул наружу. Вот-вот должна была начаться гроза, что преследовала меня по пятам от самого Тридевятого царства.

– Сам-то не видишь? – заворчал Кузьмич, не сводя глаз с кикиморы. – Уйми её!

Дуся злобно зашипела, видимо, прося убрать вредного старика с кровати и позволить ей превратить нашу спящую красавицу в чудовище. Иначе кикимора не могла.

Рябинник ловко перескочил с одного моего плеча на другое и, склонив голову набок, принялся с любопытством рассматривать склочных коротышек.

– Не обращай на них внимания, – посоветовал я пташке. – Они всегда такие.

– Вот и не всегда! – заартачился домовой, и кикимора поддержала его чередой уверенных кивков. – Я вообще таким не был, пока сюда не пришел на свою беду.

– Ну а раз сам пришёл, то терпи, – я тяжело опустился на стул. Последние дни выдались уж слишком беспокойными.

– Токмо тем и занят, – скрестил руки на груди Кузьмич. – А это кто с тобой? – он наконец заметил птицу на моём плече.

– Дрозд-рябинник, – представил я гостя. – Прилетел спеть для царевны Забавы.

Птичка важно кивнула и запрыгнула мне на голову.

– Ты же за заморской певчей птицей ходил. – С укором произнёс домовой.

– Ну, извиняй, была только эта.

Рябинник возмущённо затрещал и нахохлился.

– Ну-ну, не серчай, – примирительно сказал я ему.

Дрозд снова закудахтал, словно он курица какая, а потом издал череду щелчков.

– Не ахти, конечно, но может чего и получится, – оценил Кузьмич набор совершенно не мелодичных звуков.

Дуся, в отличие от домового, прониклась пением рябинника настолько, что едва не пустилась в пляс. Кикиморе эта какофония совершенно не иронично слышалась чудесной мелодией.

– Никогда её не пойму, – сокрушенно покачал седой головой Кузьмич. – Как учудит что, так думаешь, ну всё, хуже-то некуда. Ан нет.

– Ты привыкнешь, – успокоил я его.

– Того и страшусь, – домовой ещё раз поглядел на кикимору, поморщился и обратился ко мне:

– Давай уже Забаву будить.

Я мысленно объяснил рябиннику, что от него требуется. Едва заслышав о том, что будить нужно не абы кого, а целую царевну Тридесятого царства, дрозд раздулся от важности. Взмахнув крыльями, он соскочил с моего плеча и уселся на спинку кровати и набрал в грудь побольше воздуха. Не успел я подумать о том, что следовало бы заткнуть уши, как пернатый помощник выдал всё, на что был способен.

У меня задергался глаз, Кузьмич чуть не бухнулся в обморок и только счастливая Дуся пустилась-таки в пляс. Дрозд всё пел и пел, но царевна не просыпалась. Лишь под конец его песни, она приоткрыла сонные глаза, слабо улыбнулась и прошептала:

– Пой, птичка, пой, радуй батюшку и матушку. – Едва договорив, царевна вновь провалилась в сон.

Дрозд вопросительно уставился на меня, дескать, продолжать или нет?

– Ты молодец, – похвалил я пернатого и почесал ему спинку. – Выручил нас.

– И слуха чуть не лишил, – проворчал Кузьмич, прочищая уши короткими тонкими пальцами. – Как тебя в лесу никто не пристукнул ещё?

Рябинник не понял слов старичка, но тон ему явно не понравился. Взлетев с кровати, он клюнул Кузьмича в темечко и вновь угнездился на моём плече.

– Вот же зараза! – домовой остервенело потер затылок и зло поглядел катающуюся по полу от смеха Дусю. – Две заразы, – тут же добавил он.

– Спасибо, – сказал я дрозду, – а теперь лети домой.

– И пой кому другому, – тут же буркнул Кузьмич. – Скатертью дорожка!

Но дрозд не услышал его, так как выпорхнул в окно раньше, чем склочный старичок договорил. Разносящаяся по лесу весёлая песнь рябинника извещала всех и каждого о том, что он оказал услугу лешему и спел для царевны. Помимо этого, дрозд гордился тем, что поставил на место домового, о чем не преминул сообщить всем остальным.

– Во надрывается-то, – покачав головой, Кузьмич залез на край кровати и свесил ноги, которые не дотягивались до пола. Домовой печально посмотрел на Забаву и тяжело вздохнул. – А ведь почти получилось. Может, двух таких птиц позвать али трёх? Только ты прежде скажи, когда они явятся, чтобы я ушёл куда-нибудь.

– И пропустил всё веселье? – я тоже подошёл к кровати.

– Такого веселья мне и даром не надобно. Вон, пусть кикимора радуется, а я лучше чего полезного сделаю. – С этими словами Кузьмич лягнул Дусю, которая снова полезла к царевне с гребнем наперевес.

Горе-помощница зашипела, словно кошка, но отступила. По крайней мере, на какое-то время. За время нашего знакомства я научился определять настрой Дуси по её маленьким вечно бегающим глазкам. Сейчас они искрились охотничьим азартом, а это значило лишь одно – кикимора вернётся, как только её оппонент ослабит бдительность. Но и Кузьмич был не лыком шит. Так что они оба встретили достойных соперников в лице друг друга. Главное, чтобы не бедокурили сверх меры.

– Дуся, сваргань чего перекусить, будь добра, – попросил я кикимору, чтобы ненадолго отвлечь ее от царевны.

Кузьмич обреченно застонал уже предвидя неизбежное. Я тоже знал, чем все закончился и проводил воодушевленную кикимору взглядом. Тут же с кухни раздался грохот. Домовой отправился туда, чтобы наводить порядок. Поругавшись с Дусей, они, спустя какое-то время, вернулись и пригласили меня к столу.

– Все спросить хочу, – Кузьмич застыл на пороге, чтобы видеть и меня и спящую Забаву. – Все лешие мирские яства едят или ты особенный?

– Понятия не имею, – ощутив, насколько голоден, я взялся за деревянную ложку и принялся есть наваристую мясную кашу. Уж что-что, а толк в готовке Кузьмич знал. Уверен, исключительно его стараниями в моей тарелке не оказалось костей, хрящей, камней, сухих листьев и крыльев мух, которыми кикимора, как опытный шеф-повар, любила приправлять свои фирменные блюда.

– Надо бы своих поспрашивать. Вдруг кто с другими лешими дело имел? – запустив пятерню в бороду, Кузьмич поскреб скрывающийся под густыми седыми волосами подбородок. – А то мало ли, вдруг мне какой порченый попался?

Крутящаяся неподалеку Дуся незамедлительно отвесила домовому подзатыльник.

– Поделом, – одобрил я, продолжая с завидной скоростью поедать кашу.

– Чего поделом-то? Чего поделом⁈ – засуетился Кузьмич.

– Это за клевету.

– За что⁈

– За поклеп, – подобрал я синоним. – Нечего на меня наговаривать.

Донельзя возмущенная Дуся ожесточенно закивала.

– Ишь, какой чувствительный, – надулся домовой, забравшись на печку. – Не надо семи пядей во лбу быть, чтобы додуматься, что ты не такой какой-то.

– А может это остальные не такие, а я вполне себе такой? – вопросом на вопрос ответил я, вытирая губы и усы после сытного угощения. Несмотря на человеческий облик, аппетит у меня зачастую просыпался звериный, так что целая миска каши исчезла в мгновение ока.

– Может и так, – согласился домовой. – Но это сейчас значения особого не имеет.

– А что имеет? – закончив с едой, я принял из рук кикиморы чашу со студеной водицей, которая, благостью водяного, всегда оставалась чистой и прохладной внутри колодца, что находился у меня во дворе. Стоило сделать глоток, как по телу растеклась волна свежести и спокойствия.

– То, что я удумал! – торжественно провозгласил Кузьмич и вскочил, уперев палец в потолок. – Появилась у меня мысля, как царевну разбудить.

– А я вот думаю, может и не будить ее вовсе? – пригладив усы, я посмотрел в окно как раз в тот момент, когда первые капли заколотили по подоконнику. – Пусть спит, да сил набирается. Как захочет, так и проснется.

– А ежели не захочет? – теперь пришел черед Кузьмича отвечать вопросом на вопрос. – Мало ли, что ей в голову взбредет? А может она и не в себе вовсе? Надобно все проверить. – Он даже ногой топнул для убедительности.

– И что у тебя за идея? – не отрывая взгляда от темного неба, нехотя спросил я.

– Забавушке одуванчики завсегда нравились. Авось она их аромат учует и пробудится?

Я лишь рукой махнул.

– Одуванчики и им подобные цветут в начале лета. Уже поздно для них.

– Ты леший или кто? – растворившись в воздухе, Кузьмич материализовался уже на столе рядом со мной. Запоздало спохватившись, он спрыгнул на пол, выудил из кармана засаленную тряпку и принялся оттирать столешницу не забывая поплевывать на нее для пущей чистоты. – Одуванчики ей по сердцу всегда были. Их еще ее мать любила. С Забавой под сердцем она постоянно за частокол ходила гулять. Там их в начале лета целое поле. И когда царицы не стало, Забава ее любовь переняла. Она случалось до темна в поле гуляла, плела венки и себе, и братьям и пела песню. Грустная такая…

– Забава или песня? – уточнил я на всякий случай, а сам подумал, что это может сработать. В конце-концов привычными методами скверна не лечилась и как-то подавляла сознание носительницы. Возможно сильный эмоциональный триггер именно то, что нужно.

Чащу за открытыми настежь окнами озарила вспышка молнии, а затем громыхнуло так, что разом притихла вся лесная живность. Дождь припустил с утроенной силой, стремительно превращаясь в настоящий ливень. Поднявшийся ветер подхватил россыпь холодных брызг и швырнул их в дом. Часть попала на Дусю, и та сразу же начала отряхиваться, словно кошка. Домовой покачал головой, подкрутил усы, и ставни сами собой тотчас захлопнулись.

– Обе, – вздохнул Кузьмич и уставился на меня с надеждой. – Ну что, сможешь поле одуванчиков в конце лета устроить?

– Это против законов природы, – начал было я. – В ней же все взаимосвязано и…

– Пустомеля, – брякнул Кузьмич.

Дуся чуть челюсть на пол не уронила.

– Чего? – услышанное изумило и меня. Будто бы не в привычках домового было так откровенно хамить кому бы то ни было. Ну, разве что Дусе…

– Ты и ежа-то голым задом не напугаешь, – продолжал меж тем Кузьмич.

– А вот тут ты ошибаешься, – вставил-таки я. – Ежи весьма ранимые и пугливые. Голым задом их не только напугаешь, но еще и психологическую травму нанесешь.

– Не суть, – отмахнулся домовой. – Какой ты леший, коли простых одуванчиков вырастить не в силах?

– Понял, – я щелкнул пальцами. – Ты меня на слабо берешь, что ли? Мне, по-твоему, сколько лет? Семь?

– Да хоть семь, хоть сто семь, – Кузьмич упер руки в боки. Видимо, Дуся в конец его доконала, сделав слишком уж раздражительным. – Каждый леший такое устроить может окромя тебя.

– Ты же сам недавно дал понять, что раньше с лешими дел не имел.

– Имел не имел, – отмахнулся домовой. – Подавай сюда одуванчики!

Черта с два я бы купился на столь очевидную провокацию, если бы в этот миг Забава не начала метаться на кровати и стонать. Я, Дуся и Кузьмич мигом оказались у ее кровати и озадаченно переглянулись.

– Чего с ней? – засуетился домовой, принявшись бестолково топтаться на месте.

Дуся зачем-то начала за ним повторять.

Я оттеснил их, сел на край кровати и осторожно положил ладонь на лоб девушки. Ее кожа оказалась влажной и очень горячей. О том, чтобы попробовать дать больной отвар или иное лекарство и речи не шло – ее побледневшие губы отказались плотно сжаты, а зубы под ними скрипели так, что перебивали бушевавшую за стенами непогоду. Глаза под сомкнутыми веками бегали из стороны в сторону, руки и ноги мелко дрожали. Грудь ходила ходуном так, что даже шкуры шевелились. Одним движением я отбросил их в сторону.

– Надо ее охладить. Несите воду.

– Поле, – снова взялся за свое домовой. – Из одуванчиков. Последняя наша надежда.

– С чего ты взял⁈

– Сердцем чую! – стоял на своем Кузьмич.

– Да чтоб тебя! – я попробовал аккуратно разжать сомкнутые челюсти Забавы, но едва не остался без пальцев. Можно было попытать счастья еще раз, но надавив слишком сильно, я мог бы сломать девушке челюсть. У меня не было иного выхода, кроме как попробовать напоить больную отваром, а для этого…

Стоило мне вновь потянуться к девушке, как отростки выглянули из-за ее спины и угрожающе затрепетали, напоминая ядовитых змей. Я рыкнул на них, но скверна и не подумала отступать. Наоборот, она начала разрастаться.

– Что делается-то, что делается! – заголосил Кузьмич, не зная, то ли спрятаться под кровать, то ли попытаться сделать хоть что-то полезное.

– Воду несите холодную и ткань. Компресс… – краем глаза я заметил, что обычно услужливая Дуся не сдвинулась с места. Как и домовой, она смотрела на меня с мольбой. Всем было понятно, что традиционной медициной тут не отделаешься. Нужна помощь леса.

Я колебался лишь секунду.

– Ладно, – выпрямившись, я легко поднял на руки почти невесомое девичье тело. Лозы скверны тут же оплели мои кисти и впились в кожу острыми жалами. Но я не обращал на них никакого внимания, широко шагая к выходу.

Дуся и Кузьмич одновременно ринулись вперед. Они распахнули предо мною дверь и застыли на пороге в ожидании чуда. Хотел бы я верить в него так же сильно, как эта парочка…

– А почему бы и нет? – спросил я сам себя и шагнул сквозь лес.

Миг, и мы с Забавой оказались на большой поляне. Это место было мне знакомо. Оно находилось на юге моих владений, в нескольких днях пути от избушки. Но это если речь шла об обычном смертном. Такой мог и вовсе не дойти, а вот мне потребовалось всего два удара сердца.

Решительно выйдя на середину поляны, я положил девушку в высокую траву. Терзавшие мои руки отростки скверны поначалу еще цеплялись за кожу, но потом отпустили и затаились. Мне почудилось, что это хороший знак. Опустившись рядом с девушкой на колени, я впился пальцами в мокрую от дождя землю, ее податливые комья расступились под моими пальцами.

– Лес великий, – громко произнес я. – Лес древний. Лес могучий. Внемли своему хранителю. Яви мне чудо, на которое лишь ты способен.

Деревья вокруг поляны принялись раскачиваться на ветру и низко гудеть. Лес откликнулся на мой зов, земля зашевелилась подо мной. Один за другим между травинками прорастали и распускались желтые цветы. Их было великое множество. И вскоре единый желтый ковер устлал всю поляну, чуть приподняв лежавшую на нем девушку. Налетевший вновь ветер наполнил мои легкие чуть горьковатым запахом.

– Благодарю и… – договорить я не успел.

Забава на мгновение замерла, а потом судорожно вдохнула и резко села. Отростки за ее спиной подались следом, но одуванчики обвили их и вырвали, навсегда оставив где-то под желтым покровом.

– Одуванчики, – резко выдохнула девушка, ошарашено озираясь. Ее пальцы судорожно сжались, срывая желтые цветы. Царевна подняла ладони к лицу и глубоко вдохнула, но в этот раз уже куда спокойнее. – Одуванчики, – повторила она с блаженной улыбкой.

10. Цветы жизни

Мы с Забавой вернулись домой. Точнее я вернулся и принес ее на руках. Девушка все еще находилась в чем-то напоминающем состояние «грогги». Она была дезориентирована и словно не полностью осознавала реальность из-за спутанности сознания. Обычно нечто подобное испытывают профессиональные бойцы из-за пропущенного удара в область челюсти, так называемый «стоячий нокдаун». Вот только бойцы находятся в «грогги» считанные секунды, тогда как моя подопечная, кажется, комфортно себя ощущала в нем уже минут десять, если не больше. Несмотря на то, что жар давно прошел, вела себя царевна, словно при температуре тридцать девять градусов.

Забава сидела на кровати подобрав под себя ноги, и увлеченно плела венки из цветов, что принесла с собой. Точнее я принес, так как царевна наотрез отказывалась уходить с поляны без них. Вымокшая до нитки девушка негромко напевала незатейливую песенку, пока суетящийся Кузьмич пытался вытереть ее полотенцем. Дуся топталась поблизости и тоже хотела поучаствовать. Она улучила момент, но оступилась, замоталась в сухую ткань сама и укатилась куда-то под кровать. Доставать ее оттуда не спешил ни я, ни уж тем более домовой.

– Что с ней такое-то? – сокрушался Кузьмич, хлопоча вокруг царевны.

– Хотел бы я знать, – мой плащ тоже намок, но хватило желания и легкого движения плечом, чтобы он рассыпался на травинки и листья, ни один из которых не коснулся пола – налетевший ветер подхватил их и унес прочь.

Домовой вздохнул и обошел Забаву вокруг, после чего принялся промокать куском ткани ее волосы и шею.

– Ну хоть дрянь эта у нее на спине увяла, – бормотал он.

– Это временно, – я тоже подошел поближе и посмотрел туда, где находился источник скверны: между лопаток девушки, ближе к основанию шеи.

– Чего пялишься? – грубо спросил Кузьмич.

– Я не пялюсь, а провожу визуальный осмотр, – отозвался я, аккуратно касаясь пальцами темного сгустка, уродливым пятном выделяющегося на гладкой девичьей коже.

– Знаем мы такие осмотры, – домовой хлопнул меня по руке. – Нечего тут девку лапать!

– Кузьмич, – я посмотрел в глаза старичку, – ты чего, с дуба рухнул? Я помочь пытаюсь.

Домовой потоптался на месте, посопел, после чего в сердцах швырнул мокрое полотенце на пол. Оно угодило точно на голову выбравшейся из-под кровати Дуси, после чего кикимора тут же юркнула обратно.

– Знаю я! – домовой бессильно всплеснул руками и уселся на кровать. Кажется, на его глаза навернулись слезы, которые домовой смахнул рукавом. – Разумом-то понимаю. Сам тоже помочь хочу. Но гнетет меня, что без толку все!

– Не кручинься, дедушка, – Забава повернулась к нам и водрузила на голову домового желтый венок. – Вот, порадуйся!

– Спасибо тебе, солнышко, – пусть и печально, но благодарно и с отеческой теплотой улыбнулся Кузьмич.

Дуся опять выбралась из-под кровати и с завистью поглядела на домового.

– И тебе веночек, бабушка, – с блаженной улыбкой проворковала Забава, украсив макушку кикиморы цветами. – Ой, рожки у тебя такие смешные, – девушка аккуратно, кончиком пальцев потрогала один из коротких рогов, торчащих из спутанной шевелюры Дуси.

Кикимора издала благодарный урчащий звук и довольно зажмурилась.

– А это тебе, добрый молодец, – Забава встала на кровати, чтобы водрузить венок на мою голову. Ее обтянутая мокрой тканью грудь при этом оказалась точно напротив моих глаз.

– Благодарю, – я отвел взгляд и тут же увидел грозящего мне пальцем Кузьмича.

– Мне лишь в радость, – царевна вновь уселась на шкурах и принялась мастерить четвертый венок.

– У тебя что-нибудь болит? – спросил я девушку, усаживаясь напротив нее. Прежде, как ветеринар, я завидовал врачам-терапевтам и другим специалистам, которые помогали людям. Там все было просто: спросил – ответили. А вот мне и коллегам приходилось гадать, что же беспокоило наших мохнатых пациентов. Сейчас же все изменилось: как лешему мне было куда сподручнее иметь дело с лесным зверьем, чем с людьми.

– У меня все хорошо, – Забава даже не посмотрела на меня. Она выбирала из вороха цветов то один, то другой, добавляя их к красивому плотному веночку. – Люблю одуванчики, – улыбнулась девушка.

Я решил зайти с другой стороны.

– Это скерда, а рядом с ней козелец и пазник, – пальцем с когтем я показал на цветы в ладонях девушки. – Еще есть кульбаба, ястребиночка и ястребинка, горлюха, и, конечно, осот. И каждый из этих цветов похож на одуванчик. Но на самом деле все они разные.

– А ведь правда, – Забава подняла на меня горящие любопытством глаза, в которых появилось чуть больше осмысленности. – Расскажи еще про них, – попросила она.

– Ну, – я прочистил горло, издав звук, больше похожий на тихий утробный рык, но моя собеседница совсем не испугалась, а наоборот придвинулась ближе.

– Давай-давай, – Кузьмич, как и всегда, был настороже и протиснулся между нами, – рассказывай про свои цветочки, а мы послушаем.

Наградив сварливого домового недовольным взглядом, я принялся повторять то, что помнил со времен обучения, добавляя к этому и полученные от леса знания:

– У одуванчика стебель внутри полый и на нем только один цветок, а вот у кульбабы стебелёк ветвистый и может нести их несколько. – Мой палец сместился к другим цветам. – У ястребинки и ястребиночки форма листьев иная, у скерды на стебле листва растет.

Забава сосредоточенно кивала, домовой хмурился, Дуся плясала с венком на голове, а я продолжал:

– У осота тоже листья имеются, но на них колючки. Хотя листвой и козелец похвастаться способен. Правда, она у него узкая. Вот так и выходит, что эти цветы все разные, но из одного семейства происходят – астровые. Такие вот дела.

Кузьмич протяжно зевнул, демонстрируя своё отношение к ботанике. Забава же вновь набрала в руки цветов и задумчиво оглядела их:

– Разные, но одинаковые, – заключила она, вплетя все, что осталось в венок и водрузив себе на голову. – Прямо как люди.

Такого умозаключения я не ожидал, но кивнул.

– В какой-то степени.

– Все мы разные, но одинаковые, – Забава зевнула и хотела потереть глаза, но я удержал ее руки, перемазанные соком цветов.

Кузьмич тут же запыхтел.

– Надо помыть, – пояснил я.

Прежде чем мы успели хоть что-то сделать, Дуся метнулась в другую комнату, вернулась с кадушкой, споткнулась и обдала всех троих холодной водой.

Если бы домовые могли убивать взглядом, то незадачливая кикимора перестала бы существовать в эту же секунду. Сам я воды не боялся, поэтому не придал случившемуся значения. А вот Забава, наоборот, улыбнулась.

– Спасибо, бабушка, – сказала она, растирая оставшуюся на ладонях влагу.

Слова царевны буквально осчастливили Дусю, и она снова пустилась в пляс.

Забава же продолжила:

– Я бы поела, да…

– Ни слова больше! – воскликнул Кузьмич. – А то эта дурища снова чего учудит! Сам все сделаю. Сам! – он понесся на кухню, и кикимора тут же припустила за ним.

Мы с Забавой остались наедине. Девушка все еще была не в себе, поэтому просто смотрела на меня с непонятным благоговением. Мне от столь пристального внимания стало неловко. Я поднялся с кровати и сказал:

– Тебе бы переодеться. Женских вещей у меня нет, но могу ветром твой сарафан подсушить. Вот только для этого придется его снять.

Не успел я договорить, как не отдающая себе отчета девушка принялась стягивать с себя мокрую одежду. Я едва успел укутать ее плащом из листьев.

– Лесом пахнут, – оценила Забава и глубже зарылась в шуршащую листву. Свой мокрый сарафан она положила на край кровати.

Я молча взял одежду и вышел на крыльцо. Здесь вовсю бушевала непогода: деревья гнулись под порывами неистового ветра, темное небо рассекали молнии, а дождевые капли колотили по крыше и стенам избушки хуже непрошенных и настырных гостей.

Стоило мне свиснуть, как ветер усилился, устремился на зов и принялся ожесточенно теребить зажатую в моих пальцах ткань. Я то и дело отжимал ее, а потом вновь подставлял ветру. Вскоре эти нехитрые манипуляции привели к тому, что сарафан Забавы почти высох. Мне оставалось лишь вернуться в дом и аккуратно повесить его рядом с горячим очагом. По-хорошему надо бы все постирать – негоже царской дочке в грязной одёже расхаживать. Отдам позже сарафан русалкам, они разберутся.

Поделившись идеей с Забавой, я не услышал ответа и, обернувшись, обнаружил, что она уснула. Над девушкой стояли домовой и кикимора. Первый держал в руках миску с кашей, а вторая крынку с водой. Оба выглядели озадаченными.

– Как птичка клюнула, – пожаловался мне Кузьмич.

Дуся поддержала его кротким кивком и показала пальцами на крынке расстояние в пару сантиметров, обозначая объем выпитого Забавой.

– Все в порядке, – успокоил я взбалмошную парочку. – Сразу ей много есть и пить все равно нельзя. Отдохнет немного, и еще подкрепится.

– Когда? – тут же спросил заботливый домовой. – Я пир горой устрою!

– Пира горой не надо, – остудил я его пыл. – Лучше сварить похлебку. Желательно куриную. У меня в погребе в бочке со льдом лежит пара тушек. Знаешь где?

– Знаю, – Кузьмич быстро закивал. – А может чего еще сварганить? Царская дочка не привыкла одну похлебку откушивать. Она…

– Проснётся – сам ее и спросишь. Нечего зазря продукты переводить. Все равно много не съест.

– Ладно, – нехотя согласился домовой. Он спрыгнул с кровати, доковылял до стула и уселся на него с таким видом, словно собирался просидеть тут всю ночь в ожидании пробуждения Забавы.

А может и собирался, кто его поймет? Хочет – пущай сидит, хоть до посинения. У меня же были другие планы.

– Я спать, – с этими словами я обратился рысью, ловко запрыгнул на печку, перебрался на полати и свернулся там калачиком. Приятное тепло тут же начало растекаться по телу, но насладиться им не дал ворчливый голос.

– Как ты спать можешь, когда дитятку худо⁈ – возмутился Кузьмич.

Чтобы ответить, мне пришлось на некоторое время вновь принять человеческий облик.

– Во-первых, Забава уже не дитятко. Во-вторых, ей уже лучше. В-третьих, отдых нужен всем, включая меня. А в-четвертых – не бузи, мешаешь.

– Ты мне не указывай! – начал было домовой, но я живо охладил его пыл одним лишь обещанием.

– Ухо отгрызу, – вновь обратившись рысью, я показался из-за края печи и оскалил длинные клыки.

Это подействовало. Кузьмич живо заткнулся и сделал вид, что занимается уборкой. Дуся, тихо и злобно хихикая, удалилась за печку – уж кто-то, а она поспать всегда любила. Домовой еще немного посопел, потоптался, проверил, заперта ли дверь и не скрипят ли ставни, прошуршал чем-то на кухне, после чего тоже притих.

Слушая, как капли дождя стучат по крыше, я сам не заметил, как уснул. В этот раз мне снилась прошлая жизнь: бесконечные очереди в больнице, многочисленные анализы, ворох таблеток и дорогостоящее лечение, не приносящее никаких результатов. Ту прошлую жизнь я не жил, а скорее доживал, снедаемый не только болезнью, но и вязкой тоской. Сон оказался таким реальным, что позабытые, казалось бы, ощущения стиснули сердце стальной хваткой. Воспоминания тянули меня вниз, в бездну кошмаров, хватая за руки и за ноги цепкими и склизкими корнями скверны. Я проваливался в темноту, когда услышал ласковый и нежный голос.

– Котик, просыпайся, солнышко уже высоко. – Одновременно со словами что-то коснулось моей головы между украшенных кисточками ушей.

Открыв глаза, я увидел Забаву. Привстав на цыпочки, она заглядывала на полати, улыбалась и гладила меня. Я не знал, в курсе ли девушка что перед ней не обычный зверь, а леший. Если сейчас приму человеческий облик, то ситуация может стать довольно неловкой. Хотя, можно ли смутить девушку, которая вот так запросто и совершенно бесстрашно наглаживала взрослого самца рыси по мохнатой макушке?

– Стынет все, – раздался откуда-то снизу голос Кузьмича. – Тебя только ждем.

Сладко потянувшись и умилив Забаву, я легко соскочил на пол, встряхнулся и выпрямился уже в человеческом облике. Царевна нисколько не удивилась и приветливо улыбнулась мне, помахав рукой. Она вновь облачилась в свой сарафан, расчесалась и теперь буквально цвела и пахла одуванчиками.

– Кузьмич мне все рассказал, – сообщила царевна. – Спасибо тебе за помощь, добрый леший.

– Не такой уж он и добрый, – буркнул домовой. – Вчерась обещал мне ухо откусить, коли спать ему помешаю.

Забава строго посмотрела на меня. Я только руками развел.

– Ну не откусил же.

– Это потому как я затаился и сидел тихонько, аки мышенька, – продолжил жаловаться девушке Кузьмич. – Всю ночь дышал через раз.

– Так вот, почему мне так хорошо спалось, – я уселся за стол, где меня дожидалась куриная похлебка, овощи, вареные яйца и хлеб. В качестве напитков низкорослый шеф-повар подал квас, воду и простоквашу, а на десерт предлагались пироги, судя по запаху, с яблоками и ягодами.

– Приятного аппетита, – пожелал я, чем заслужил удивленный взгляд Забавы. В отличие от Кузьмича и Дуси, которые провели со мной достаточно времени, она это словосочетание слышала впервые.

– Не бери в голову, – успокоил царевну домовой, – он у нас чудной немного.

Я недовольно покосился на Кузьмича, а тот сделал вид, что это сказал кто-то другой и принялся рассматривать паутинку в углу. Её, кстати, я домовому трогать запретил, так как живущий там паук исправно сокращал популяцию назойливых и наглых мух, которые напрочь отказывались понимать и намёки, и прямой запрет на посещение моего обиталища. Да, помимо паука мух ела еще и Дуся, но она ни разу не отказывалась от помощи нашего восьмилапого соседа.

Забава же приняла слова домового за чистую монету и кивнула. Она уселась напротив меня и потупилась. По виду царевны было ясно, что она не только голодна, но и хочет задать мне несколько вопросов. Однако, несмотря на высокое происхождение, придерживается правил приличия. И как это царь Всеслав умудрился дочь воспитать нормально, а сыновей нет? Или тут дело в характере?

Понимая, что гостья ждет, когда хозяин дома начнёт трапезу, я отломил кусок хлеба и закинул в рот, принявшись меланхолично жевать. Подоспевший Кузьмич тут же разлил похлебку по мискам и отступил от стола.

– А ты не будешь? – я обратил внимание, что порций только две.

– Мы утром поели, пока готовили, – сказал домовой, недовольно покосившись на кикимору, которая пыталась умыкнуть со стола один из дымящихся пирожков. – Поели, я сказал. – С нажимом произнес Кузьмич.

– Пусть кушает, – заступилась за Дусю Забава, но тут же осеклась и виновато взглянула на меня. – Можно ведь?