Текст книги "Красные пианисты"

Автор книги: Игорь Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

 Глава двадцать первая

В начале ноября произошла еще одна встреча между начальником швейцарской секретной службы и начальником VI Отдела РСХА.

 На этой встрече Шелленберг напрямик спросил Массона:

 – Что делает представитель американской разведки в Швейцарии Аллен Даллес?

 Массон на этот раз тоже решил поиграть в откровенность:

 – Он встречался с лидерами французского Сопротивления в Берне, Женеве и Лозанне.

 – Полковник! И после этого вы говорите о нейтралитете! – Шелленберг, как мог, выразил свое деланное возмущение.

 – Вам хорошо известно, бригадефюрер, что граница между Швейцарией и Францией никогда не была на замке. Когда мои люди доложили о встречах, французы уже убрались. Что касается Даллеса, то это представитель великой державы, к тому же с дипломатическим паспортом. Короче, мы не можем не считаться с такой страной, как Америка. Можно сказать более определенно: мы вынуждены считаться. – Тут же Массон подумал: знает ли Шелленберг, что еще до французов у Даллеса побывал немецкий вице-консул Ганс Бердт Гизевиус?

 – Хорошо. Оставим в покое Америку, – сказал Шелленберг. – Но антибольшевистский фронт должен быть создан в Европе.

 «Упрямый швейцарец», как про себя теперь называл Массона Шелленберг, и во время этой встречи не скупился на угощение, но мало что нового удалось у него вытянуть. Правда, слова Шелленберга о создании единого антибольшевистского европейского фронта на этот раз были записаны на пленку. Массон ни словом не обмолвился против, что можно было толковать как молчаливое согласие сотрудничать с Германией, а это при необходимости могло послужить компрометирующим полковника фактом в глазах общественного мнения Швейцарии.

 И после этой встречи положение не изменилось: из Швейцарии в Москву продолжала поступать секретная, опасная для рейха информация.

 Обучение швейцарцев работе на немецких пеленгаторах продвигалось очень медленно, непозволительно медленно, учитывая тот факт, что 19 ноября русские начали крупное наступление под Сталинградом, которое потрясло весь южный фронт. Триста с лишним тысяч отборнейших войск попали в гигантский котел. Попытки снабжать их по воздуху провалились. Операция «Зимняя гроза» – по деблокированию – тоже не увенчалась успехом.

 Крупнейшее поражение на Восточном фронте было также поражением и немецкой разведки: просмотреть такое крупное сосредоточение русских сил на юге могли только полные кретины! За это отвечал абвер Канариса. Если Шелленберг подозревал о связях Канариса с англичанами, то адмирала никак нельзя было заподозрить в симпатиях к русским. Просто абверовцы «зазнались», «прошляпили», «оказались в дураках».

 Шелленберг понимал, что гроза, которая уже разразилась над абвером, хотя и не испепелила самого адмирала, а только смела несколько высокопоставленных его помощников, неминуемо разразится и над его службой, над его управлением, если он не сделает все по искоренению вражеской агентуры в Европе. Гроза эта уже разразилась бы, будь жив Гейдрих… Кальтенбруннер пока не имел такой власти, как его предшественник. Номинально он оставался его начальником, но Шелленберг теперь чаще, чем прежде, выходил прямо на Гиммлера…

 Шелленберг уже больше месяца ждал ответа от Массона на свою просьбу организовать ему встречу с генералом Гюсаном. Как только началось наступление русских под Сталинградом, швейцарцы перестали подавать всякие признаки жизни.

 Шелленберг нервничал. Он не ожидал такого «коварства» от «нейтралов». Ведь он выполнил все просьбы бригадного полковника!

 Нетерпение постепенно сменилось раздражением, а затем и злобой. Но вскоре Шелленберг овладел собой. Он понимал: злость – плохой союзник. Со злости люди часто делают глупости, а он, Шелленберг, не может позволить себе такую роскошь – делать глупости. Хладнокровие и выдержка! Только они способствуют рождению здравых мыслей.

 У него возник план, и с ним он отправился к Гиммлеру. Несмотря на печальные известия, которые каждый день приходили из-под Сталинграда, рейхсфюрер был в хорошем расположении духа.

 – А, Вальтер! Я только что получил письмо от жены. Она пишет, что у нас, в Баварии, лежит чудесный снег. Вот я и подумал, не провести ли нам рождественские каникулы в моем имении?.. Мне осточертела эта берлинская слякоть. Кроме того, я давно обещал показать тебе свою книгу об артаманах.

 – Это все чудесно, рейхсфюрер, я благодарю вас. Но мне хотелось бы изложить вам сначала одно дельце.

 При слове «дельце» стекла пенсне Гиммлера заинтересованно сверкнули.

 – Излагай, – коротко разрешил он.

 – Швейцарцы что-то мудрят, рейхсфюрер.

 – Красные по-прежнему используют эту страну в своих целях?

 – Вот именно.

 – Но это же просто нахальство! Мы дали им новейшие пеленгаторы! Что же им нужно еще?

 – Я думаю, рейхсфюрер, настало время показать им кулак.

 – Кулак?

 – Вот именно.

 – Что ты имеешь в виду конкретно, Вальтер?

 – Необходим приказ генеральному штабу за подписью фюрера о разработке плана оккупации этой страны.

 – Нападение на Швейцарию? Сейчас? Когда наши войска окружены под Сталинградом?.. Фюрер не пойдет на это!

 – Действительно, фюрера будет нелегко уговорить. Поэтому я и обращаюсь именно к вам, – польстил своему шефу Шелленберг.

 – Но у нас сейчас нет свободных войск, Вальтер.

 – А они нам и не нужны. Нужен только приказ за подписью фюрера. В Баварии у нас стоят три механизированные и две пехотные дивизии. Мы создадим перемещение этих воинских масс. Некоторым соединениям выдадим форму горнострелковых войск. Словом, камуфляж! Единственно, о чем бы я просил, это чтобы генерал Дитль со своим штабом выехал в Баварию ну хотя бы недели на две. Он ведь все равно сейчас киснет в Норвегии…

 – Совсем неплохо задумано, Вальтер, совсем неплохо…

 – О том, что этот приказ будет «бумажным», должны знать только мы трое: фюрер, вы и я…

 – А начальник генерального штаба Цейцлер?

 – Я бы никого из военных не посвящал в нашу тайну.

 – Пожалуй, ты прав, Вальтер. Мы заставим этих «нейтралов» пошевелиться, черт побери! Фюрер сейчас в Растенбурге. Я жду, что на рождественские каникулы он приедет в Берлин. Придется отложить нашу поездку в Баварию.

 Но Гитлер на рождественские каникулы в Берлин не приехал. Напряженная обстановка под Сталинградом требовала постоянного его присутствия в полевой Ставке. Так и не дождавшись Гитлера в Берлине, в конце января Гиммлер выехал в Волчье логово.

Глава двадцать вторая

  Гиммлер ехал в отдельном вагоне с личной охраной. Весь путь следования до Растенбурга железнодорожное полотно и прилегающая к нему местность надежно охранялись подразделениями службы безопасности. Особенно много этих «незаметных» стражей, одетых в штатское, стало попадаться, когда они поехали по территории, которая отошла к Германии после тридцать девятого года, а прежде была польской.

 Гиммлер был в черной униформе, с которой, казалось, никогда не расставался.

 В этом худощавом, тонкогубом «застенчивом» человеке жило непомерное честолюбие, которое было пружиной всей его политической карьеры.

 Гиммлер добился того, что его «черная армия» стала выше вермахта.

 «Черная армия» и ее вождь уже не раз доказывали, что их девиз «Верность – наша честь», выгравированный на тесаках, не слова, а сама ее суть. И хотя Гитлер декретом от 26 июня 1941 года назначил своим преемником Геринга, а не Гиммлера, рейхсфюрер имел все большее влияние на фюрера, оставив позади Розенберга, Геббельса и Риббентропа.

 В Волчье логово Гиммлер приехал, когда наступили сумерки.

 Вблизи Растенбурга, в лесу, лежал глубокий снег. Мороз зло щипал уши, и пришлось опустить меховые клапаны на фуражке при переходе из «зоны Гиммлера» в «зону Гитлера».

 Гиммлеру доложили, что у фюрера идет совещание, но оно уже заканчивается. Именно к концу совещания и стремился попасть Гиммлер. Он не очень любил многочасовые совещания у фюрера, да и монологи Гитлера его утомляли.

 В подземном бункере было жарко натоплено. Как обычно, у Гитлера были представители всех основных родов вооруженных сил, а также Кейтель, Йодль и начальник генерального штаба Цейцлер.

 Увидя Гиммлера, Гитлер чуть поднял руку в знак приветствия и продолжал разговор с Цейцлером:

 – Каменный уголь Донбасса имеет решающее значение для войны как для немцев, так и для русских. Если бы я смотрел на все только с военной точки зрения, то армия, Цейцлер, не имела бы уже того, что она имеет.

 – Мой фюрер, однако положение после прорыва фронта 2-й венгерской армии под Воронежем остается очень напряженным. Над Донбассом с севера нависла крупная русская группировка.

 – Что предлагает Манштейн? – перебил Гитлер.

 – Фельдмаршал Манштейн готов нанести удар по противнику северо-восточнее Харькова, пока не наступила распутица. Положение в настоящий момент таково: наша наступательная группировка в районе Харькова находится в стадии формирования. Одна дивизия уже готова к наступлению, другая будет готова к 12 февраля. Но, конечно, этих сил мало.

 – Где сейчас 13-я танковая дивизия? – спросил Гитлер.

 – Как ей и было приказано, вместе с группой армий «Дон» она отступила в направлении Ростова.

 – Что просит Манштейн для того, чтобы удар был успешным и угроза Донбассу была бы снята?

 – Он просит 7-ю и 3-ю танковую дивизии.

 – А как идет продвижение 335-й дивизии? Вы говорили, что ее шестнадцать эшелонов вот здесь. – Гитлер взял лупу и наклонился над картой.

 – Так точно, мой фюрер. Но переброска идет медленно. Налеты русской авиации сильно мешают продвижению. Нам все время приходится чинить железнодорожное полотно.

 – Геринг, а что делают ваши истребители? Почему они не противодействуют русским?

 Геринг в рейхсмаршальском мундире с сияющими на нем многими орденами вытянулся при этих словах.

 – Мой фюрер, после оттепели полевые аэродромы покрылись льдом. Если можно еще кое-как подняться в воздух, то сесть невозможно. Только за последнюю неделю разбилось восемь машин…

 – Это меня не интересует, Геринг! Если русские взлетают и садятся, то и наши летчики должны делать это!

 – Если бы мы сменили на севере кавалерийский корпус… – заговорил Цейцлер.

 – Смена займет еще больше времени, чем выдвижение новых частей, – перебил Гитлер. – Вы должны ясно понять, господа, что Донбасс должен быть в наших руках. Только в этом случае экономическая проблема будет решена. Могу сказать одно: выиграть войну на Востоке посредством наступления больше нельзя!

 При этих словах Геринг, которого только что отчитал Гитлер, перестал переминаться с ноги на ногу. А Гиммлер непроизвольно снял пенсне и стал зачем-то протирать стекла.

 Гитлер понимал, какой эффект произведут на генералов его слова. Он как раз и рассчитывал на этот эффект.

 – Все, господа! Вы свободны! Мне надо подумать. Цейцлер, останьтесь. Геринг, вы тоже можете идти.

 – Мой фюрер, у меня к вам неотложное дело, – сказал Гиммлер.

 – Хорошо. Останьтесь.

 Когда все вышли из бункера, Гитлер обратился к Цейцлеру. Видно, они говорили о чем-то до совещания, а теперь Гитлер решил закончить разговор.

 – Неужели они сдались в Сталинграде по всем правилам? – возбужденно заговорил Гитлер. – И нельзя было организовать круговую оборону? В конце концов, всегда есть последний патрон!

 Гиммлер сразу понял, что речь идет о фельдмаршале Паулюсе. Получив сообщение о его пленении, Гиммлер сам был крайне удивлен. Он еще тогда сказал Шелленбергу: «Никогда немецкие фельдмаршалы не сдавались в плен!»

 Звание фельдмаршала Паулюс получил в канун Нового года, когда уже было ясно, что ни один человек не сможет больше вырваться из сталинградского котла. Радиограмма Гитлера о присвоении генерал-полковнику Паулюсу звания фельдмаршала была не чем иным, как советом, равносильным приказу, – застрелиться.

 Но Паулюс не сделал этого. И его поступок не давал Гитлеру покоя: он требовал все новых и новых подробностей, которые хоть как-то, с его точки зрения, могли бы оправдать факт пленения.

 – Может, с ним произошло то, что произошло с генералом Жиро? [9]9
  Анри Оноре Жиро, фр. Henri Honoré Giraud (18 января 1879, Париж – 13 марта 1949, Дижон) – французский военачальник, генерал, участник двух мировых войн. Представлял правительство Режима Виши на заморских территориях, в 1943 – сопредседатель Комитета национального освобождения


[Закрыть]18] Он ехал на автомашине, попал в засаду, вышел, тут на него накинулись и схватили…

 – Если бы так, мой фюрер, – вздохнул Цейцлер. – Остается единственная надежда, что он был ранен.

 – Не стоит обманывать себя, Цейцлер! – вдруг заявил Гитлер.

 – Да, пожалуй, вы правы, мой фюрер. У меня есть письмо фон Белова. Он пишет: Паулюс – под вопросом. Зейдлиц пал духом. Шмидт тоже пал духом!..

 – Удивительно! – воскликнул Гитлер. – Если у простой женщины достаточно гордости, чтобы, услышав несколько оскорбительных слов, выйти, запереться у себя и застрелиться [10]10
  Гитлер намекает на то, что его племянница Гели Раубаль покончила с собой. Тоже самое дважды пыталась совершить Ева Браун


[Закрыть], то я не испытываю уважения даже к солдату, который в страхе отступает перед противником и сдается в плен. К солдату! Я уже не говорю о фельдмаршале!

 – Да, это непостижимо, мой фюрер! Он должен был покончить с собой, как только почувствовал, что нервы сдали.

 – Теперь их отправят в Москву, повезут в ГПУ, а там они все подпишут…

 – Я все-таки этого не думаю, мой фюрер, – пытался возразить Цейцлер.

 – Что? Что их повезут в ГПУ?

 – Нет! Что они там подпишут…

 – Падение начинается с первого шага. Тот, кто сделал этот шаг, уже не остановится. Вот увидите! Они в ближайшее время выступят по радио. Их сначала запрут в крысином подвале, а через два дня они заговорят… Гитлер наконец в изнеможении замолчал. Пауза на этот раз затянулась.

 – Я могу быть свободен, мой фюрер? – спросил Цейцлер.

 – Да, да, генерал… Идите.

 Когда Цейцлер ушел, Гитлер устало опустился в кресло.

 Гиммлер тоже присел в кресло напротив.

 – Вот с каким человеческим материалом приходится нам иметь дело, Генрих.

 – Я закончил книгу об артаманах, мой фюрер. Это были другие люди.

 – Да, да, я слышал… Но, надеюсь, не эту новость вы пришли мне сообщить?

 – Да, мой фюрер, не эту.

 – Говорите. Я устал и хочу отдохнуть.

 – Мой фюрер, мы с Шелленбергом задумали операцию. Но нам нужна ваша подпись под одним документом…

 – Разве у вас мало прав, Генрих, разве вашей подписи недостаточно?

 – Речь идет о приказе генштабу разработать план захвата Швейцарии.

 – Швейцарии?

 – Этот план будет существовать только на бумаге. Я уже докладывал, мой фюрер, что на территории этой страны свили гнезда вражеские разведчики. И чтобы заставить «нейтралов» разворошить эти гнезда и уничтожить, нужен этот план…

 – Понимаю, понимаю, – оживился Гитлер. – Но как он станет известен «нейтралам», ведь, насколько я понимаю, план должен готовиться в строжайшей тайне?

 – Об этом позаботится Шелленберг, – ушел от прямого ответа Гиммлер. Он не мог и не хотел говорить, что его служба располагает точными данными о наличии изменников в самом генеральном штабе.

 – Но поверят ли «нейтралы»? – спросил Гитлер.

 – Поверят. Нужно только, чтобы на время генерал Дитль со своим штабом из Норвегии перебрался бы поближе к швейцарской границе.

 – Но генерал Дитль мне скоро понадобится в другом месте.

 – Это займет совсем немного времени. Недели две, может, три…

 – Эти шпионские гнезда были связаны с «Красной капеллой» в Германии?

 – Да, можно сказать, что это звенья одной цепи.

 – Их нужно вырвать, выжечь! Дотла! – тотчас же обозлился Гитлер. – Эти слюнтяи из нашего верховного суда приговорили двух баб из «Красной капеллы» к заключению в тюрьме. Я тотчас же вызвал Геринга и сказал, что такой приговор никогда не будет утвержден мной. И пусть все запомнят, что враг, изменник не имеет пола! Он не имеет возраста! Женщина ли, старик! Все равно! Изменник всегда остается изменником, и только смертная казнь – единственное достойное этому наказание!

 – Муж графини Эрики фон Брокдорф застрелился, – сообщил Гиммлер.

 – Я знаю. Мне говорили. Что ему еще оставалось… Хорошо, Генрих. Я отдам приказ Цейцлеру.

 – Мой фюрер, еще одна просьба. О том, что этот план останется только на бумаге, не должен знать даже Цейцлер.

 – Неужели вы подозреваете начальника генерального штаба?

 – Никак нет, мой фюрер. Но тайна имеет одно свойство: чем меньше людей знают о ней, тем дольше она остается тайной.

 Гитлер с удовлетворением глянул на Гиммлера.

 – Мне легко работать с вами, Генрих.

Глава двадцать третья

На другой день Гиммлер выехал в Берлин. Упоминание Гитлера о «Красной капелле» было неожиданным для рейхсфюрера. Эту разветвленную сеть разведчиков, работавших на русских, Гиммлер в присутствии Гитлера никогда не называл «Красной капеллой». Хотя он был автором этого названия, до поры до времени Гиммлер старался как можно реже докладывать Гитлеру по этому делу. Сначала потому, что оно продвигалось довольно медленно, потом из-за того, что выявилась большая сеть русских разведчиков, которые действовали против рейха, не только на территории стран, захваченных германской армией, – Бельгии, Голландии, Франции, но также на территории Швейцарии и самой Германии.

 Когда была раскрыта организация Шульце-Бойзена – Харнака, Гиммлер испытал двойственное чувство. С одной стороны, его, как «истинного немца», возмутил тот факт, что люди, подобные обер-лейтенанту Шульце-Бойзену, правительственному советнику Харнаку, дипломату Шелия, работали на русскую разведку! С другой стороны, дело Шульце-Бойзена сильно пошатнуло авторитет Геринга. На «Толстяка» в последнее время обрушилось немало неприятностей. Рейхсмаршал не выполнил своего обещания – снабдить всем необходимым окруженную под Сталинградом группировку немецких войск, что привело к катастрофе на Волге! А тут еще изменник оказался у него под самым боком!

 Нет! «Толстяку» больше не подняться. Декрет от 29 июня теперь только бумажка…

 Правда, когда начались аресты по делу «Красной капеллы», Гиммлеру тоже пришлось пережить немало неприятных часов.

 14 сентября сорок второго года гестапо схватило Анну Краус, известную берлинскую «предсказательницу судеб». Узнав об аресте Анны Краус, рейхсфюрер нервно забарабанил пальцами по столу. Начальник гестапо Мюллер находился в его прямом подчинении, но отношения с ним у Гиммлера были совсем не те, что с Шелленбергом. Анну Краус следовало немедленно забрать из гестапо и передать Шелленбергу.

 Гадалке надо было как можно скорее отрубить голову.

 Дело «Красной капеллы», по сути, было закончено.

 А ведь потянул эту организацию за одну малюсенькую ниточку этот… как его, Беккерт, кажется… Тот, что был у него тогда на приеме…

 Какая ирония судьбы! Человек, уже стоявший одной ногой в могиле, успел отправить на тот свет десятки людей. И все эти люди были здоровы, молоды и могли бы прожить еще много лет…

 Керстен тогда предрекал ему, кажется, год. Жив ли еще Беккерт? Надо спросить об этом Вальтера.

Глава двадцать четвёртая

  Карл Беккерт с трудом поднялся на третий этаж. Приступ тяжелого кашля сотрясал его худое тело. Беккерт никогда не был склонен к полноте. Болезнь его иссушила.

 Копков, который встретил его в коридоре, посмотрел на него как на выходца с того света. Никто из его сослуживцев не думал, что он притащится сюда после санатория.

 Открыв своим ключом дверь в кабинет, Беккерт прошаркал к окну и распахнул его. Застоявшийся воздух стал редеть, с улицы вливался густой, напоенный запахом цветущих деревьев, свежий поток.

 Беккерт присел на кожаный диван неподалеку от окна и закрыл глаза. Постепенно дыхание восстанавливалось и головокружение прекращалось.

 При входе в здание он столкнулся со Старым Гюнтером, истопником. На его попечении, перед тем как отправиться в больницу, а потом в санаторий в Кюлюнгсборн, он оставил свою канарейку.

 – Мойн, Гюнтер! Как поживает моя птичка?

 – Мойн, мойн, герр Беккерт! – У Гюнтера для его лет были на редкость хорошие, зубы, но слух стал неважным.

 – Как поживает моя птичка? – громче повторил Карл.

 – Аллес ин орнунг! (Все в порядке!)

 – Притащи ее наверх.

 – Яволь.

 Чуть припадая на правую, раненую ногу Старый Гюнтер внес в кабинет клетку: в кормушке – конопля, в небольшой стекляшке – водица.

 Канарейка Симка весело прыгала по жердочкам. Беккерт приблизился к клетке, и Симка забеспокоилась. Узнала. Во всяком случае, Беккерту приятно было так подумать.

 – Здравствуй, Симка! – сказал он.

 Пока Беккерт лечился, Симка жила в подвале, в помещении, отведенном Старому Гюнтеру, где у него хранились кочережки, совки и всякие другие вещи, необходимые истопнику.

 Запахи из окна будоражили. Симка весело защебетала.

 – Радуется вам, хозяин, – желая сделать приятное, сказал Старый Гюнтер.

 – Спасибо тебе. Возьми. – Беккерт достал из портмоне 50 марок и протянул истопнику.

 – Что вы, что вы, герр Беккерт?! Здесь слишком много!

 – Бери! – Беккерт почти насильно сунул деньги в карман поношенного пиджака, который, как на вешалке, висел на тощих плечах Старого Гюнтера.

 – Данке шён, данке шён. – Пятясь, Старый Гюнтер двинулся к двери.

 Беккерт взял клетку и повесил ее на гвоздь у окна. Это было ее место летом. Зимой Симка жила неподалеку от кафельного щита.

 Устроив Симку, Беккерт подошел к столу и опустился на дубовый стул с резной спинкой. Стул этот путешествовал с ним уже много лет из здания в здание, из города в город. Он привык к нему и не хотел с ним расставаться. Одно время он стоял у него на квартире, но Беккерт так мало проводил времени дома, что стул перекочевал в кабинет и прочно там обосновался. Два раза за годы службы Беккерта в здании меняли мебель. Но стул оставался: никто не посягал на него.

 Освободив один из ящиков письменного стола, Беккерт переложил туда из кармана парабеллум. Большинство его коллег предпочитали небольшие пистолеты системы «Вальтер», у Беккерта же была привычка к старым вещам. Парабеллум этот, как и стул, тоже, можно сказать, прошел с Беккертом всю службу.

 Тяжелый приступ кашля снова сотряс все его тело. После кашля он стал задыхаться. Таблетка эуфиллина сняла на время спазмы. Беккерт почувствовал себя лучше.

 Часы показывали одиннадцать. Группенфюрер Мюллер в это время обычно бывал на месте.

 Беккерт вышел из кабинета и пошел по длинному коридору.

 В приемной Мюллера за столом сидел только дежурный – унтерштурмфюрер Лаутербах.

 – Шеф у себя? – спросил Беккерт.

 – Яволь! – Лаутербах вскочил и выбросил руку в нацистском приветствии.

 Беккерт открыл дверь и увидел за столом Мюллера. Он был в черном эсэсовском мундире.

 – Это ты, Карл? – Мюллер поднялся.

 – Не ожидал увидеть меня живым?

 – Почему же? Ты посвежел…

 – Не говори, Генрих, глупостей. Почему ты не сказал мне раньше всю правду?

 – Ты так непочтителен с начальником, когда он говорит тебе комплименты? – пытался уйти от ответа Мюллер.

 – У меня теперь только один начальник. – Беккерт поднял руку, и палец ее был направлен вверх.

 – Господь бог?

 – Вот именно.

 – Садись, – предложил Мюллер.

 – Не буду тебя отрывать от дел. У тебя, как всегда, их много. – Стол Мюллера действительно был завален бумагами. – Я хотел бы полистать дело «Красной капеллы».

 – Мне говорили, что ты отказался от Железного креста? – спросил Мюллер.

 – Мне нужно готовить деревянный крест…

 – Почему так мрачно, Карл?

 – Не будем играть в прятки, Генрих.

 – Зачем тебе дело «Красной капеллы»? – спросил группенфюрер.

 – Любопытно. Ведь я первый ухватил за ниточку…

 – Один из первых, – уточнил Мюллер.

 – Пусть будет так, – согласился Беккерт.

 Мюллер молча встал, подошел к несгораемому шкафу и достал оттуда увесистую папку.

 – Здесь копии, – сказал группенфюрер.

 – Много мы наработали…

 – А фюрер все нас не ценит, – обронил Мюллер.

 Беккерт взял папку и, не попрощавшись, вышел.

 * * *

 В деле было два тома. Каждый примерно по четыреста страниц. Кроме официальных бумаг здесь находились копии писем, которые заключенные по делу «Красной капеллы» с дозволения тюремного начальства посылали своим родным.

 Приговор над большинством членов «Красной капеллы» уже был приведен в исполнение.

 13 мая 1943 года казнили очередную партию заключенных: Вальтера Хуземана, Эрику фон Брокдорф, Карла Беренса, Вильгельма Гуддорфа…

 Беккерт вспомнил Гуддорфа: умное мужественное лицо, выразительные глаза, пытливо глядящие на собеседника сквозь стекла очков в большой роговой оправе.

 По мере того как Беккерт все больше знакомился с документами в двух объемистых папках, он убеждался, что организация «Красная капелла» была прежде всего политической организацией антинацистского, антигитлеровского направления. Судебный же процесс представлял ее как организацию шпионскую, а не как организацию движения Сопротивления.

 Беккерт встал и подошел к окну. Он присутствовал однажды при казни. На всю жизнь запомнился режущий звук опускаемого ножа гильотины. Отделившаяся голова падала в корзину с опилками…

 Симка по-прежнему весело щебетала. Запах лип был очень густым, почти клейким. По улице шел мужчина. Сколько ему лет? Столько, сколько примерно было Гуддорфу. Нет, наверное, поболее: на голове волосы уже побелила седина.

 Беккерт открыл клетку, просунул руку и поймал Симку. Под пальцами лихорадочно колотилось маленькое сердце.

 – Глупая, я не собираюсь причинять тебе зла.

 Канарейка будто поняла его слова, затихла. Но вскоре затрепыхалась, пытаясь вырваться.

 – Хочешь на волю? А кто не хочет?.. Но пока потерпи немного.

 В папках «Красной капеллы» имелись также фотографии. В уголке на многих стоял маленький крестик. Этих уже не было в живых.

 Либертас Шульце-Бойзен. Крестик. С фотографии смотрела молодая женщина. Ее белокурые локоны ниспадали на хрупкие покатые плечи. Красивые брови. Красивый изгиб губ. Такие губы, наверное, хорошо было целовать…

 Мария Тервиль! Волосы темные, густые. Зачесаны назад и собраны на затылке в коронку. Сколько же ей лет? Беккерт перевернул страницу. Тридцать два. «За приготовление к совершению изменнических действий и за содействие врагу», – гласил обвинительный акт.

 А вот какое выразительное лицо: будто высечено из мрамора. Ода Шоттмюллер! Ее ни с кем не спутаешь. Беккерт помнил ее записку, перехваченную в тюрьме. На фотографии тоже еще нет крестика. Значит, пока еще жива.

 «На квартире Оды Шоттмюллер встречались Харро Шульце-Бойзен, Ганс Коппи, Вальтер Хуземан. Здесь замышлялись акции, враждебные государству. С квартиры Оды Шоттмюллер Ганс Коппи вел также радиопередачи.

 Харро Шульце-Бойзен имел в Берлине несколько квартир, с которых его радисты вели передачи. Хорст Хайльман служил в функабвере и заблаговременно предупреждал своих сообщников по преступному делу об опасности. Именно поэтому подпольные красные передатчики, обнаруженные пеленгаторами еще летом сорок первого года, смогли работать до осени сорок второго…»

 А вот какое чувственное лицо. Сколько в нем женской силы. Эрика фон Брокдорф! Дочь почтового служащего. Вышла замуж за графа Брокдорфа. Крестик. 13 мая 4943 года свершилась казнь. Письмо было датировано днем казни. Письмо мужу.

 «Моя единственная любовь!

 Шлю тебе свой прощальный привет. Знаю, имей ты десять жизней, ты бы отдал их за меня. До последнего вздоха я благодарна судьбе, что она дала мне счастье прожить с тобой семь лет.

 …Я мысленно беседую с тобой наедине, мой любимый…

 Никто не сможет сказать обо мне, не солгав, что я плакала или цеплялась за жизнь и потому дрожала. Я хочу кончить свою жизнь смеясь, так же как смеясь я больше всего любила и все еще люблю ее.

 …Я собранна и очень спокойна. Меня утешает сознание необходимости.

 Твоя Эрика».

 Она не знала, что мужа уже не было в живых.

 Милдрет Харнак и Эрику фон Брокдорф суд сначала приговорил: первую – к 6 годам, вторую – к 10 годам тюремного заключения. В обвинительном заключении по делу Милдрет Харнак было записано: «Фрау Харнак действовала не столько по своей инициативе, сколько из-за привязанности к своему мужу». Эрике фон Брокдорф предъявлялось более серьезное обвинение – «за пособничество шпионажу». Гитлер отменил этот приговор.

 Тут же в «деле» имелось распоряжение, на основании которого председатель суда Крёль передал дело обеих женщин председателю третьего сената верховного суда Шмаузеру. Верховный суд приговорил их к казни.

 Имена Ильзы Штёбе и Рудольфа фон Шелия ни о чем не говорили. Он стал искать их дела.

 Ильза Штёбе. Родилась 17 мая 1911 года в семье рабочего…

 Училась в народной школе. Потом – в торговом училище. Работала в издательском концерне Моссе. Была секретарем публициста Теодора Вольфа.

 В конце двадцатых и в тридцатые годы работала корреспондентом немецких и швейцарских газет в Варшаве. Есть предположение, что Ильза Штёбе была связана с швейцарской группой, которая проходит теперь под кодовым названием «Красная тройка».

 Была подвергнута обработке 3-й степени.

 «С какого года вы стали работать на советскую разведку?

 Ваш перевод в Берлин в 1939 году был заданием московского Центра?

 Ваши сообщники?

 С каких пор стал работать на вас легационный советник Рудольф фон Шелия?

 Кто с вами сотрудничал в министерстве иностранных дел, кроме Рудольфа фон Шелия?»

 Вместо ответов везде стояло одно слово: швейгт (молчит).

 Беккерт знал, что такое «обработка 3-й степени». Разве может женское тело, женский дух выдержать все это?!

 Ильза Штёбе казнена 22 декабря 1942 года.

 «Моя дорогая мать! Благодарю тебя, мамочка, за исполнение моих последних желаний. Не печалься! В таких случаях печали нет места. И не носи, прошу, черное платье».

 Дальше следовала пометка:

 «Мать Ильзы Штёбе содержится в женском концентрационном лагере Равенсбрюк. Сводный брат Ильзы Штёбе Курт Мюллер принадлежит к преступной антигосударственной группе левого направления. Находится в розыске».

 22 декабря был повешен вместе с Шульце-Бойзеном и Харнаком скульптор Курт Шумахер. В деле имелась записка, которую разрешили Шумахеру написать своей жене Элизабет.

 «Моя отважная Элизабет, любимая моя!

 Может ли человек измерить всю ту бездну горя, забот, нужды, нищеты и отчаяния, что приходится терпеть всем тем беднякам, которые верят в мирное сообщество народов и трудом рук своих способны создать достойное человека существование, могут при помощи невероятных технических и организаторских средств нового времени, отвергнув варварство войны, достигнуть того огромного благосостояния, какое несет им мир!»

 Не в этом ли верный ответ, который так долго искал Беккерт? Не та ли идея, которая объединила всех этих людей? Но чем же она противна другим людям? Кому она несет зло? Не слышал ли Карл с детства слова о том, что все люди братья? Не говорила ли ему об этом мать? Но почему же только теперь он, Беккерт, вспоминает эти слова?

 «Ужасна судьба тех людей, которых, как стадо овец, гонят на бойню неизвестно за что!»

 Разве это не правда? Разве он не понимал этого раньше? Понимал. Только сам не чувствовал себя овечкой в стаде… И он не был овечкой! Он был ищейкой! Он был собакой, которая охраняет стадо, гонимое на бойню. Преданной собакой! Снова эта навязчивая мысль овладела им.