Текст книги "Красные пианисты"

Автор книги: Игорь Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава одиннадцатая

– Послушай, Ганс, тебе не надоело торчать в тюрьме?

 Перед Беккертом сидел человек лет тридцати пяти в серой арестантской одежде.

 – Вы смеетесь надо мной, господин комиссар.

 – Зачем мне смеяться над тобой? Ты думаешь, у меня нет других дел?

 – Дел у вас много, господин комиссар, это я знаю.

 – Так что ты все-таки ответишь мне?

 – Что я отвечу? Кому охота сидеть в тюрьме?

 – Тебе еще осталось, по-моему, два года?

 – Яволь, господин комиссар, два года.

 – А что, если я освобожу тебя, ты постараешься оказать мне маленькую услугу?

 – Я готов оказать вам любую услугу, господин комиссар…

 – Мне только не нравится твоя последняя профессия – сутенер. Разве это дело для мужчины?

 Заключенный Ганс Петерс стыдливо опустил глаза.

 – У тебя есть какая-нибудь другая профессия?

 – Я был когда-то неплохим дамским мастером…

 – Это тоже не совсем мужская профессия, но… пожалуй, подойдет. Ты бы мог вернуться к своей старой специальности?

 – Вы снова шутите, господин комиссар?

 – Нисколько. Я спрашиваю серьезно.

 – Думаю, что смог бы… Надо только немножко потренироваться. Сейчас на воле женщины, наверное, носят другие прически…

 – Слушай, а почему ты все-таки занялся сводничеством? – спросил комиссар.

 – Я любил женщин.

 – Любил женщин и потому стал сутенером?

 – Вы можете мне не поверить, комиссар, но это так. Женщины любили меня, и я любил их. Мне не надо было искать их – ведь я был дамским мастером. Они сами ко мне приходили. Я всегда чувствовал, которая «клюнет». Когда на ее голове я делал узоры и строил «за;мки» из волос, между моими руками и ее телом пробегал ток… Ну, а потом уже все просто: мы договаривались и встречались. Но их было слишком много. Некоторые из них оказались назойливы… Вот тогда я и подумал: есть немало застенчивых мужчин… Им хочется женщину, а они стесняются, робеют… Почему бы им не помочь…

 – Значит, ты делал это из сочувствия к застенчивым мужчинам? – притворно удивился Беккерт, но Петерс не почувствовал этого.

 – В значительной степени, да… Но и женщинам мне хотелось доставить приятное…

 – Ты просто большой гуманист, Ганс, – продолжал иронизировать полицейский комиссар. – За что же тогда тебя посадили?..

 – Среди моих клиенток попалась жена одного крупного партийного бонзы. Она очень любила это… Ну, я и устраивал ей свидания, а шпики муженька дознались…

 – Это очень интересно, – задумчиво проговорил Беккерт. В деле Петерса этого не было. Тот, кто вел следствие, видно, намеренно скрыл фамилию партийного бонзы…

 Беккерт слушал Петерса, и хотя план использования этого подонка у него в основном был уже готов заранее, сейчас добавлялись кое-какие существенные детали.

 – Ты все хорошо мне рассказал, Ганс. И я считаю, что не очень нарушу закон, если освобожу тебя. Ты вернешься к своей старой хорошей профессии и будешь дамским мастером. В Германии сейчас скучно работать дамским мастером. Идет тотальная война. Девушки из «арбайтсдинст» все ходят стриженные… Ты будешь работать в Швейцарии…

 – В Швейцарии? – изумился Петерс.

 – Тебе не нравится эта страна?

 – Очень нравится!..

 – Ты бывал там прежде?

 – Нет, никогда…

 – Это тоже неплохо… – как бы отвечая на какие-то свои мысли, заметил Беккерт. – Но тебе придется, дружок, сначала немножко потерпеть… Тебя ведь не раз за твои дела били?

 – К чему вы клоните, господин комиссар?

 – Я хочу тебя пересадить из тюрьмы в концлагерь. Ты приедешь туда с «красным винкелем» [6]6
  Винкель (нем. Winkel – «угол») – нашивка в системе обозначений заключённых в концлагерях Третьего рейха. Красный цвет означал политического заключённого


[Закрыть]. Посидишь там месяц, от силы полтора. Ты знаешь, что охранники не жалуют политических, поэтому они, конечно, могут тебя иногда и побить…

 – Нет, господин комиссар, я на это не согласен… Я насмотрелся, как тут обращаются с политическими… Они меня могут там и ухлопать в два счета.

 – Не беспокойся, об этом я позабочусь. Я предупрежу начальника концлагеря. Но ты сам понимаешь, что всем охранникам я сказать не могу. Насчет побоев я говорю тебе так, между прочим. Может, обойдется и без них. Ну а если случится, потерпишь. Немного потерпишь, а потом – Швейцария. На улицах – свет, в магазинах – хорошие, настоящие продукты… В деньгах ты нуждаться не будешь. И конечно, будут женщины… Тебе придется в основном заниматься только соотечественницами. Их там сейчас немало. А уж путь к их женским сердцам я тебе проложу. Ты ведь приедешь туда как герой. Как борец против нацистского режима, бежавший из концлагеря!

 Побег я тебе устрою самый настоящий. Тебе предстоит пережить романтическую историю. Ты будешь бежать не один. Ты встретишь в концлагере надежных людей. Вы сделаете подкоп…

 – Что-то, господин комиссар, мне это не очень нравится. Чувствую, что все кончится пулей в спину, – опасливо проговорил Петерс.

 – Ну, дурачок! Стал бы я ради этого городить огород… Ты слушай дальше. Вы вырветесь из лагеря. Когда очутитесь на свободе, разобьетесь на небольшие группы – ведь так легче скрыться. В компаньоны возьми себе какого-нибудь коммуниста. Остальных мы поймаем, а вас – нет. Своему товарищу скажешь, что у тебя есть надежные люди на верфи в Варнемюнде. А из Варнемюнде ходит морской паром в Данию. Там вас встретят тоже свои люди. Они снабдят вас документами. И через Францию вы попадете в Швейцарию…

 – Прямо как граф Монте-Кристо, – улыбнулся в первый раз Петерс.

 – Ты читал кое-какие книжки? – удивился комиссар.

 – В детстве я очень любил и Дюма, и Конан-Дойля…

 – Это хорошо, что ты когда-то читал книжки… С политикой, правда, у тебя слабовато. Верно?

 – Что верно, то верно.

 – Поэтому мы не будем делать тебя членом компартии. Ты просто парень, который ненавидит Гитлера, войну! Работал дамским мастером, по болезни в армию тебя не взяли, но мобилизовали на работу и послали на авиационный завод Арадо в Варнемюнде. Вот почему там и оказались у тебя знакомые. На заводе Арадо ты совершил диверсию, сломал штамповальный станок. Не хотел работать на войну, на Гитлера. Гестапо дозналось, ну и само собой – лагерь.

 Штамповальный станок – нехитрое устройство. Прежде чем ты попадешь в Барт, тебе его покажут.

 – А что такое Барт? – спросил Петерс.

 – Ты не слышал? Это новый концлагерь. И главное, совсем близко от Варнемюнде. Очень удобно. Бежать далеко не придется… Ну, как нравится тебе вся эта история в духе графа Монте-Кристо?

 – Когда вы говорите, все получается так складно, – признался Петерс.

 – А оно так и будет, уверяю тебя… Ну, на сегодня, пожалуй, хватит. Я немного устал. О том, что ты будешь делать в Швейцарии, поговорим в другой раз. Ты только запомни одно: если ты вздумаешь хитрить, увиливать от своих обязанностей – тебя не просто убьют. Пуля, веревка на шее – об этом ты сможешь только мечтать… Ты меня понял?..

 – Как не понять, господин комиссар!

 * * *

 Беккерт очень устал. Ему пришлось много говорить, и в горле будто царапали кошки. Когда Петерса увели, еле хватило сил встать и сделать себе полоскание для горла.

 Он знал, что эта смертельная усталость скоро пройдет. Так было уже не в первый раз.

 Беккерт весь вспотел. Мысли лениво шевелились в голове.

 Он слышал, что личный врач Гиммлера – превосходный доктор. Надо будет завтра же поговорить со вторым человеком, которого он намеревался послать в Швейцарию. Это был некто Цвейг. Он давно выполнял некоторые поручения Беккерта.

 Цвейг в свое время долго толкался среди немецких политэмигрантов в Париже. А теперь ведь они почти все в Швейцарии.

 Слабость постепенно отступала… Он посидел еще без движения некоторое время и снял трубку.

 Комендант концлагеря Барт, тоже гауптштурмфюрер, был его давним приятелем. Услышав знакомый голос, Беккерт сказал:

 – Аксель, к тебе завтра привезут некоего Петерса. Это мой человек. Он просидит у тебя недолго. Ты проследи, чтобы твои ребята не переусердствовали. Неплохо было бы, чтобы на нем остались какие-либо следы – рубцы на спине или еще что-либо, сам знаешь. Но смотри, калека мне не нужен. Проведите его по всем книгам, сделайте на руке порядковый номер – татуировку, словом, чтоб все было честь по чести… По этому делу с докладом я завтра еду к рейхсфюреру, – желая придать вес своим словам, добавил Беккерт. – А на обратном пути заеду к тебе, и мы обговорим кое-какие детали.

 Через три дня Беккерт доложил Шелленбергу, что он подобрал двух человек для Швейцарии и «поставил их на рельсы».

 – Хорошо, – ответил Шелленберг. – Я извещу, когда вас сможет принять рейхсфюрер Гиммлер

Глава двенадцатая

В понедельник раздался звонок.

 – Рейхсфюрер примет вас во вторник вечером. Он сейчас в Растенбурге. Завтра туда идет специальный поезд, там вам заказано место.

 * * *

 Поезд уходил утром. Беккерт плохо спал в ту ночь. Хотя он и повидал на своем веку немало, завтра ему предстоит встреча со всемогущим Гиммлером. Он понимал, что для доклада будет немного времени и его надо использовать с выгодой для себя. Следовало продумать каждую фразу.

 Утром, невыспавшийся, с больной головой, он сел в вагон городской железной дороги и приехал на Силезский вокзал.

 Специальный поезд уже стоял на первом пути. Проверили документы и пропуск. Билет здесь не требовался.

 Большинство вагонов пустовало.

 Вскоре в купе, где сидел Беккерт, вошел еще один пассажир – полковник генерального штаба. Он занял место напротив у окна и стал придремывать. В купе было тепло.

 Беккерта тоже клонило ко сну. Все не высыпаются: война, работа, а по ночам – тревоги, бомбежки.

 Поезд тронулся. За окном мелькнуло несколько разрушенных домов: англичане уже начали пощипывать Берлин.

 Поезд шел без остановок. Уютное покачивание в мягком кресле, однообразие пейзажа за окном – со сном не было сил бороться. Да и зачем?

 Беккерт проснулся от скрипа тормозов. Оказывается, они въезжали в Зону.

 На границе Зоны – еще проверка документов. Потом поезд медленно тронулся.

 Железнодорожная ветка шла через пустынный лес. Они уже находились на территории новой, полевой ставки Гитлера.

 Беккерт больше не спал.

 Кто бы мог подумать, что этот отставной ефрейтор, после войны болтавшийся в мюнхенских ночлежках, станет фюрером немецкого народа?

 Когда Беккерту поручила присматривать за ним, он много разглагольствовал в мюнхенских пивных, устраивал «пивные путчи».

 Но уже тогда Беккерт отметил, что Гитлер мог заставить слушать себя даже полупьяную ораву, заполнявшую Брокхалле – самую большую мюнхенскую пивную.

 Беккерт уже не вслушивался в то, что говорил Гитлер. Он не интересовался политикой и считал, что это не дело полицейского. Полицейский должен служить закону, государству. А все нарушители закона – его враги. Какое государство – безразлично. Так говорил себе Карл Беккерт, служа кайзеру, потом Веймарской республике, а теперь фюреру.

 Между тем поезд подошел к небольшому вокзалу: они были уже в самом центре «Вольфшанце» – Волчьего логова, или, точнее, Волчьего окопа, как назвал это место сам Гитлер.

 * * *

 Через тридцать шесть часов после начала войны с Советской Россией германское верховное командование в обстановке полной секретности поездами и самолетами перевезло все свое имущество на место новой ставки фюрера в Восточную Пруссию.

 Гитлер решил основать здесь полевую ставку, чтобы быть ближе к месту боевых действий.

 В течение зимы и весны сорок первого года тысячи рабочих из строительной организации Тодта сооружали здесь мощные подземные железобетонные бункеры и легкие, деревянные.

 В серых деревянных бараках размещались основные служебные помещения. Рядом с ними находились уходящие глубоко в землю, надежные, способные выдержать бомбы любого веса бункеры.

 В случае необходимости работа могла продолжаться и в бункерах. Они напоминали спальные вагоны: длинные коридоры и двери, почти примыкающие друг к другу.

 Внутри все было расположено очень компактно: вделанные в стены платяные шкафы, небольшие, но удобные для работы столы. Хорошее освещение, центральное отопление, облицованные кафелем ванные обеспечивали необходимый комфорт.

 В этих бараках и бункерах располагались офицеры полевого штаба.

 Рядом находились помещения для лейб-штандарта батальона охраны фюрера, которому и надлежало обеспечить безопасность всего района «Вольфшанце».

 На противоположной стороне шоссе, несколько восточнее, разместился главный лагерь, где жил и работал Гитлер и его ближайшие помощники – Кейтель, Йодль, адъютанты и новый историограф вермахта подполковник Шерф.

 Барак Гитлер выбрал себе в северной части лагеря, и окна его комнат тоже были обращены к северу. У Гитлера давно болели глаза, и солнечный свет раздражал их.

 Вся территория лагеря пересекалась хорошими дорогами. Тут же помещался мощнейший узел связи. Отсюда шли подземные телефонные кабели – в Берлин, Париж, а теперь тянули кабель и на Украину, в район Винницы, где Гитлер намеревался сделать тоже полевую ставку.

 В «Вольфшанце» имели свои резиденции Гиммлер, Геринг и другие ближайшие помощники по партии и государству.

 Они, правда, не всегда здесь находились: большую часть времени им приходилось проводить в Берлине. Этого требовали дела. Но каждую возможность они использовали для того, чтобы примчаться сюда и побыть с фюрером.

 Геринг, как второе лицо в государстве, пользовался дизельным поездом из четырех ярко раскрашенных вагонов, с персоналом, одетым в белоснежную униформу.

 Все же остальные ездили в обычных, скромных вагонах, с надписями на них, сделанными белой краской: «Немецкие государственные железные дороги».

 В одном из таких вагонов и приехал Беккерт.

 На вокзале его встретил человек Гиммлера и проводил к месту расположения рейхсфюрера.

 Болтаться по Зоне никому не полагалось. Зона была разбита на несколько секторов, и в каждую требовался особый пропуск.

 Как и предполагал Карл Беккерт, аудиенция заняла совсем немного времени.

 При упоминании о Шульце-Бойзене лицо Гиммлера оставалось таким же бесстрастным, как я во время всего доклада, и Беккерт решил, что рейхсфюреру слышать это не внове, что Шелленберг уже доложил ему самое главное.

 В заключение беседы Гиммлер сказал ничего не значащую фразу, которую следовало все-таки понимать как одобрение действий полицейского комиссара.

 – С такими людьми, как вы, Беккерт, мы искореним врагов рейха! Шелленберг просил показать вас моему врачу. Доктор Керстен ждет в комнате в конце коридора, налево.

 – Благодарю, благодарю, рейхсфюрер, – повторил Беккерт.

 Доктор Керстен, довольно еще молодой мужчина, встретил Беккерта приветливо. Да, да, рейхсфюрер говорил ему о полицейском комиссаре.

 – Садитесь вон в то кресло, – пригласил он.

 Керстен подробно расспросил Беккерта о его ощущениях.

 – Так говорите, будто кошки царапают? Ну-ка, покажите ваше горло. Откройте рот. Пошире. Высуньте язык. – Керстен ввел в раскрытый рот маленькое зеркальце на дужке.

 Через некоторое время вытащил его, протер и снова ввел.

 – А теперь, Беккерт, разденьтесь до пояса.

 Керстен внимательно выслушал полицейского комиссара.

 – Одеваться пока не надо. Мы сейчас пройдем на рентген.

 – Ну что у меня, доктор? – спросил Беккерт после рентгена.

 – Ничего особенного… Запущенный катар…

 Керстен выписал ему какой-то рецепт.

 – А вот когда на меня нападает слабость, что вы мне посоветуете? – спросил Беккерт.

 – Выпейте чашку кофе. Лучше с коньяком.

 – А коньяк мне не будет вреден?

 – Нисколько, мой друг. Нисколько…

 В ту же ночь полицейский комиссар покинул «Вольфшанце».

 На другой день Гиммлер увидел своего врача.

 – Ну что, был у вас этот полицейский, которого прислал нам Шелленберг?

 – Да, был.

 – И что с ним?

 – Рак горла.

 – Вот как? Значит, безнадежно?

 – Да, никаких надежд. Уже захватило левое легкое.

 – И сколько он протянет?

 – Примерно год.

 – Ну что ж, – раздумчиво проговорил Гиммлер, – за год он может многое успеть.

 Рейхсфюрер, обычно любивший поболтать с Керстеном, на этот раз был немногословен. Он ждал Гейдриха. По телефонному разговору Гиммлер догадывался, что Рейнгард едет к нему с важными сведениями.

 Обергруппенфюрер явился к своему шефу минута в минуту. Вначале его доклад не содержал ничего необычного. Гиммлер слушал скучая, ждал, когда Гейдрих заговорит о том, ради чего приехал из Берлина.

 – Мной установлено, рейхсфюрер, что пасторы Бонхёфер и Шёнфельд связались с Всемирным советом церквей в Женеве. Позиция этого совета по отношению к рейху вам известна. Более того, Бонхёфер в Стокгольме встретился с британским епископом Беллом. Неопровержимые факты свидетельствуют, что Бонхёфер – доверенное лицо Остера.

 – Попытка снюхаться с англичанами за нашей спиной? – спросил Гиммлер.

 – Похоже на это, рейхсфюрер. Мои люди в настоящее время «ведут» также некоего обер-лейтенанта Мюллера. Мюллер но распоряжению Остера приписан к мюнхенскому отделению абвера. Он часто бывает в Риме, в Ватикане. Он лично знаком с Пием XII. Это знакомство началось еще в Мюнхене, когда папа был кардиналом Пачелли. Пий дружен с британским послом при Ватикане Осборном. Выстраивается цепочка: Остер – Мюллер – папа – Осборн…

 – Это все очень интересно, Рейнгард, очень… Но не вспугните их раньше времени, – посоветовал Гиммлер.

Глава тринадцатая

Генерал Ганс Остер – ему недавно присвоили это звание – снова почувствовал руку «человека с железным сердцем» – Гейдриха. Двойной агент абвера и службы безопасности Эйчат признался обер-лейтенанту Мюллеру в том, что приставлен следить за ним. Мотивы, побудившие Эйчата сказать об этом Мюллеру, были не ясны Остеру. Стало ли об этом признании каким-либо образом известно людям Гейдриха, Остер тоже не знал. Эйчата через несколько дней нашли застреленным в номере гостиницы «Амбассадор» в Риме.

 Но, как бы там ни было, Остер выбрал свой путь и не свернет с него.

 Ганс Остер родился в семье дрезденского пастора. В молодости был артиллерийским офицером, а потом работал в генштабе. Все знали его в то время как «консерватора до мозга костей»: он стоял за кайзера и презирал демократов. В Веймарской республике, как и большинство военных, он оказался не у дел. Но в тридцать пятом году и ему нашлось место в армии. Его друг Вильгельм Канарис возглавил военную разведку – абвер и пригласил Остера на должность начальника центрального отдела.

 Работая в абвере, Остер оказался в гуще военных и политических событий того времени.

 Остер считал, что армия должна оставаться вне политики. Но жизнь заставила пересмотреть эти взгляды.

 Убийство в тридцать четвертом году главы штурмовиков Рема и его ближайших помощников – «ночь длинных ножей» – вызвало в нем резкий протест. Эта было беззаконие.

 Но Остер не знал тогда подоплеки дела. Он считал, что это сделано без ведома Гитлера. Но шло время, и Остер убеждался, что созданные и подчиненные Гиммлеру отряды СС занимали в жизни государства все более значительное место. Эти люди, что называется без роду и племени, стали той силой, на которую прежде всего опирался Гитлер.

 Вскоре начались преследования неугодных Гитлеру видных военачальников.

 Подал в отставку военный министр Бломберг. Люди из окружения Гиммлера подсунули вдовцу молодую красивую женщину. Министр женился на ней. На свадьбе был сам фюрер.

 Но вскоре выяснилось, что молодая жена военного министра числилась в полиции как девица легкого поведения, долгое время занимающаяся проституцией. Разразился скандал. Бломбергу ничего не осталось, как уйти со своего поста.

 Потом Гитлер снял командующего сухопутными силами Вернера фон Фриче. Фриче тоже был обвинен в «моральном разложении», в гомосексуализме. Подставной свидетель «узнал» в нем человека, с которым сожительствовал.

 Последняя история вызвала крайнее возмущение многих высших офицеров. Фон Фриче пользовался авторитетом в армии. Остер боготворил его. Вместе со своими единомышленниками – военными юристами Остер добился офицерского суда чести.

 Суд без труда развеял ложные обвинения, возведенные на главнокомандующего. Уличенный в лжесвидетельстве, человек, которого подставили люди Гиммлера, вынужден был признаться, что он сожительствовал не с генералом, а с каким-то капитаном фон Фриче.

 Генерала Фриче оправдали. Но Гитлер заявил, что это дело получило слишком большую огласку и он не может оставить его на должности главнокомандующего.

 Когда началась война с Польшей, Фриче попросился на фронт. Люди из ближайшего к нему окружения говорили, что генерал искал смерти на поле боя и потому погиб.

 История с Фриче, его гибель поставили Остера в ряды непримиримых противников Гитлера.

 На этой почве уже тогда сложилась группа единомышленников: начальник Остера адмирал Канарис, начальник генерального штаба сухопутных сил генерал-полковник Людвиг фон Бек и прокурор Гамбурга Ганс фон Донаньи.

 От Донаньи Остеру стало известно о беззакониях, которые творились в Германии в борьбе с инакомыслящими, об изощренных пытках, применяемых гестаповцами, о концлагерях.

 Военные приготовления, а затем захват Австрии, раздел Чехословакии, нападение на Польшу не оставляли никаких сомнений в том, что Гитлер втягивает Германию в новую мировую войну, последствия которой трудно представить.

 Любой исход в этой войне не устраивал Остера. Если Германия победит – нацизм укрепится. Если Германия проиграет войну – обозленные противники уничтожат ее как мировую державу раз и навсегда.

 Надо было что-то делать!

 Остер считал армию единственной силой, которая может свергнуть режим Гитлера. Но армия повинуется приказам генералов.

 Генерал-полковник фон Бек мог быть подходящей фигурой, чтобы возглавить новое военное правительство после свержения власти нацистов.

 Остер понимал, что Гитлер никогда добровольно не откажется от своего поста. Оставался один путь – устранить его физически.

 Однако и Бек и Канарис не поддержали Остера. Бек представлял себе переворот «мирным путем»: видные генералы сделают совместный демарш – и Гитлер подаст в отставку.

 По мнению Остера, этот путь был совершенно нереальным. Во-первых, среди генералов не было единства. Во-вторых, Гитлер не из тех людей, которые откажутся так легко от власти. В его распоряжении остаются войска СС, охранные отряды СС, преданные ему, и весь огромный полицейский аппарат.

 Кроме того, Остер был не уверен, что демарш генералов поддержит вся армия.

 Пока шли споры и пререкания между заговорщиками, Гитлер отправил фон Бека, надоевшего ему своими советами по политическим вопросам, на пенсию.

 Молниеносный разгром Польши гитлеровской армией укрепил авторитет Гитлера даже среди многих генералов, его бывших противников. Когда он замыслил удар по Польше, генералы очень опасались, что если основные силы будут сосредоточены на востоке, а осуществить блицкриг можно было только так, то Франция и Англия ударят им в спину, прорвут слабо укрепленную линию Зигфрида и захватят Рур. А это конец для Германии.

 На одном из последних перед нападением совещаний раздраженный противодействием генералов Гитлер воскликнул:

 – Они не посмеют!

 Был отдан приказ. Война в Польше закончилась через две недели, а войска Франции и Англии даже не сделали попытки перейти немецкую границу.

 Уже 20 сентября, вскоре после разгрома Польши, Гитлер заявил бывшему в то время начальником главного штаба вермахта генерал-полковнику Вильгельму Кейтелю о решении немедленно сокрушить Францию. Даже осторожный, всегда и во всем поддакивающий Гитлеру Кейтель усомнился в реальности этого плана. Вместе с генералом Штюльпнагелем они представили обстоятельный доклад, из которого следовало, что успешный прорыв линии Мажино можно совершить только в сорок втором году.

 – Все это вздор! – заявил Гитлер. – Я не пойду через линию Мажино.

 Если не через линию Мажино, то, значит, Гитлер думает осуществить удар через Бельгию и Голландию, не считаясь с их нейтралитетом. На вопрос Кейтеля Гитлер сказал:

 – Немецкий народ в будущем не спросит нас, как и каким путем мы достигли победы. Война – это не борьба в лайковых перчатках…

 Стало ясно, что Гитлер не будет считаться ни с чем в достижении своих целей.

 Надо было об этом предупредить Англию и Францию. Остер связался с бывшим бургомистром Лейпцига – тоже оппозиционером Карлом Гёрделером, надеясь, что тот сможет через своих людей передать сведения в Лондон.

 Адмирал Канарис поехал на Западный фронт, чтобы побудить генералов противодействовать сумасбродным планам Гитлера, которые ставят Германию на грань катастрофы.

 Остер связался с новым начальником генерального штаба генералом Францем Гальдером.

 6 октября Гитлер выступил в рейхстаге. Он заявил, что готов заключить мир с Францией и Англией. Его условие: немецкие войска останутся в Польше, так как немецкому народу необходимо «жизненное пространство», и пусть Германии вернут колонии, которые ей принадлежали до первой мировой войны.

 Перед своим народом и перед лицом всего мира Гитлер выступил с заявлением, что он больше всего жаждет мира. Но уже 10 октября Гитлер собрал генералов и заявил, что его решение разгромить Францию и Англию непреклонно.

 Не оставалось никаких сомнений, что удар будет нанесен через Бельгию и Голландию.

 Ганс Остер давно был знаком с голландским военным атташе полковником Сасом. Он сообщил ему о планах Гитлера, а Сас передал эти сведения своему начальству в Гаагу.

 7 ноября Остер сообщил Сасу, что нападение состоится 12-го числа. Сас послал шифровку начальнику секретной службы Голландии. Но настало 12 ноября, а армия Гитлера не тронулась с места. Доверие к источникам информации полковника Саса было подорвано.

 Ни в Гааге, ни в Лондоне, ни в Париже не знали, что Гитлер в последний момент отменил этот приказ. Начальник генерального штаба генерал Гальдер уговорил командующего сухопутными силами фельдмаршала Браухича поехать к Гитлеру и убедить его в невозможности начать наступление на Западном фронте осенью этого года. Браухич согласился.

 Гитлер принял только одного фельдмаршала. Гальдер ждал в приемной.

 – Армия недостаточно материально подготовлена для такого удара, – доказывал Браухич. – И кроме того, дух войск…

 Браухич, сам не зная того, затронул больную струну Гитлера – дух армии…

 – Что знаете вы, фельдмаршал, о духе армии? – закричал он, прервав доклад Браухича. – Немецкая армия, как никогда, сцементирована идеями национал-социализма! Эта армия готова разбить любую армию мира!

 – Но, мой фюрер, – смешался Браухич, – сейчас осень… Начались проливные дожди…

 – На противника тоже идут дожди, – снова перебил Гитлер. – Не количество вооружения, не дожди мешают моей армии, а трусливый «дух Цоссена»! Но я искореню этот дух. Я выжгу его каленым железом!

 Аудиенция была закончена. Браухич, бледный, вышел из кабинета Гитлера.

 – Поехали в Цоссен, – буркнул он. Начальник генштаба понял, что разговор закончился скверно. А когда Браухич сказал ему о желании Гитлера каленым железом выжечь мятежный «дух Цоссена», и вовсе перетрусил.

 Приехав в Цоссен, где помещался генеральный штаб сухопутных сил, Гальдер бросился в свой кабинет, чтобы опередить людей Гейдриха и уничтожить компрометирующие документы.

 После визита Браухича Гитлер все-таки отдал приказ отменить наступление. Но в штабе сухопутных сил Гальдер и Штюльпнагель этого еще не знали.

 Гальдер послал свое доверенное лицо, майора Гросскурта, на Тирпицуфер, в абвер, чтобы предупредить Канариса и Остера. Он передал, что готов действовать, если Канарис или его люди устранят Гитлера.

 Канарис, услышав это, воскликнул:

 – Вы с ума сошли! Я всегда был против убийства! Я отказываюсь даже говорить на эту тему.

 Наступление отменили, люди Гейдриха так и не появились в Цоссене, и Гальдер приободрился.

 – Если бы в Цоссене находился фельдмаршал Вицлебен, – сказал он Канарису.

 Но Вицлебен был на Западном фронте в войсковой группе фон Лееба. Было решено послать Остера к нему.

 Остер выехал на Западный фронт. Вицлебен был в подавленном состоянии, выяснилось, что он не верит в решительность Гальдера действовать и не надеется повлиять на Браухича.