Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

68. Баллада для Луны в до миноре

Через несколько месяцев Роза послала Пьеро в гостиницу «Не забудь меня» розовый чемодан, полный денег. Она прекрасно понимала, что он их заработал. Теперь ко всему в жизни Роза относилась исключительно по-деловому. Она помнила, что в истории с представлениями его помощь оказалась бесценной, и значит, ему причиталась его доля прибыли.

Пьеро положил чемодан на кровать. Рисунок покрывала образовывали оранжевые и коричневатые осенние листья с маленькими красными ягодками. Он напомнил Пьеро детскую сказку «Ребята в лесу», где двоих малышей оставили в чаще леса. Он открыл чемодан и уставился на деньги. У него никогда и близко такой суммы не было. У него вообще никогда никаких денег не было, потому что ими ведала Роза, до нее – Поппи, а еще раньше – Ирвинг. Так ему было проще. Он присел на край матраса рядом с деньгами и представил, что его вместе с ними оставили в лесной чащобе. Такова, видно, судьба всех сирот в сказках. Ему хотелось откинуться на одеяло и вообразить стрекот кузнечиков и чириканье птиц.

Но деньги сказали: «Трать меня, трать меня, трать меня». Вот чего хотели деньги. Они хотели, чтобы их потратили. Причем им хотелось, чтобы их потратили на всякие дорогие удовольствия. Самый большой восторг они испытывали, когда их проигрывали. Им хотелось сменить хозяина. Им хотелось оказаться на бегах, им хотелось, чтоб их швырнули на центр стола в казино. Деньги склонны к мазохизму.

У Пьеро мелькнула мысль, не хотела ли Роза его убить, прислав ему такую кучу денег. Но это должно было подразумевать, что он все еще был ей небезразличен. Под всеми этими деньгами лежала их свадебная фотография.

В своем маленьком гостиничном номере Пьеро жил отшельником. Стены в комнатенке были выцветшего белого цвета. Он повесил на гвоздик свою с Розой свадебную фотографию так, чтобы смотреть на нее, лежа в постели. Теперь он не собирался и даже не пытался бороться со своим пагубным пристрастием. Проснувшись утром, он делал себе укол. Изредка он выходил на улицу, когда очень хотелось хоть какого-нибудь общения. Женщины близко к нему не подходили. Иногда он протягивал руки к какой-нибудь девице, проходившей мимо. Та тут же шарахалась от него и спешила прочь. Дело было вовсе не в том, что он и в самом деле хотел коснуться женщин. Просто ему нужно было вспомнить чувство, которое возникает, когда протягиваешь к кому-то руки. Ему очень не хватало нежности.

Он жил в гостинице уже почти год. Когда деньги подошли к концу, он совсем не удивился. На самом деле он удивился тому, что их хватало так долго и что он еще жив.

Он сел пообедать, поставив перед собой тарелку с яйцами. Пьеро не вполне понимал, как случилось, что он сидит за столом, а перед ним стоит тарелка с яйцами. Он вообще не понимал, зачем нужно что-то есть. У него вообще не было желания что бы то ни было кушать.

Он худел. Он всегда был худым, но таким тощим еще не был никогда. Его сшитый на заказ костюм всегда сидел так, что он выглядел щеголем, независимо от того, сколько у него было денег, но теперь и пиджак, и брюки казались слишком широкими. Костюм утратил магический шарм. А может, Пьеро сам себя пытался в этом убедить, оправдывая продажу костюма старьевщице на восьмой авеню.

Старьевщица, седовласая старуха в очках, подвешенных на нитке фальшивого жемчуга, дала ему достаточно денег, чтобы как-то пережить еще пару дней. Еще она дала ему одежду на замену. Черный костюм. Он был маленького размера на высокий рост, и продать его ей никак не удавалось. Но Пьеро он подошел. Хотя, взглянув на себя в свое овальное зеркало, он не смог не заметить, что выглядит так, будто заранее готовится к собственным похоронам.

Он проснулся утром спустя три дня. Неужели черный костюм был всем, что у него осталось? Что еще принадлежало только ему и никому другому? Что еще он имел право продать?

Пьеро брел через улицу к библиотеке. В телефонной будке спала девушка, как Белоснежка, дожидавшаяся своего поцелуя. Он распахнул дверь соседней будки и сел на деревянную скамейку. Сняв трубку, он попросил оператора соединить его с какой-нибудь студией звукозаписи. Телефон быстро поглощал монетки, как пес, который не жуя глотает кусочки собачьего лакомства. Пьеро слышал, как пятицентовики перевариваются в телефонной утробе. Человек на другом конце провода знал о «Феерии снежной сосульки». Он вспомнил мелодию, звучавшую в конце представления. Он сказал, что реально заинтересован в том, чтобы ее записать.

– Это действительно был лучший номер всего представления. То есть я хочу сказать, что именно эта его часть должна остаться навсегда. Как случилось, что никогда раньше вы не записывали эту мелодию?

– Я опасался записывать мою музыку. Мне казалось, что, услышав мои мелодии, кто-нибудь сможет их украсть и выдать за свои. Я полагал, другие могли бы освоить мою манеру игры и научиться выступать как я. Тогда я перестал бы быть единственным в своем роде. Но все эти глупости я, должно быть, выдумал от страха. Я не имею права хранить хорошую мелодию для себя самого. Мне нужно дать ей свободу в этом мире. Ей хочется жить собственной жизнью в сердцах человеческих.

Пьеро сделал паузу.

– Кроме того, мне надо ширнуться.

– Я заплачу вам авансом, и вам не придется ждать ни роялти, ни какой-то другой формы оплаты.

Человек на другом конце провода добавил, что очень хотел бы выпустить его пластинку, и попросил Пьеро принести свою фотографию.

Единственный снимок, который был у Пьеро, – совместный портрет с Розой, висевший на гвоздике, вбитом в стену. Снимая его с гвоздя, он ощутил глубокую печаль. Но вместе с тем в то утро впервые за несколько месяцев Пьеро гордился собой, потому что ему напомнили о двух вещах. Во-первых, о том, что когда-то он был женат на очень красивой женщине, и во-вторых, что он сочинил мелодию, которая, как ему казалось, нравится всем людям в мире.

Студия звукозаписи располагалась в узком здании. Оно было зажато между церковью и универмагом, как худышка на автобусной остановке в час пик. Мужчина, говоривший с Пьеро по телефону, встретил его в вестибюле, и они поднялись на лифте на пятый этаж. В студии над пианино висел большой микрофон, прикрепленный к длинному шесту. Полы были деревянные. Пьеро взглянул на звукооператоров, работавших по другую сторону стеклянной перегородки. Перед ними располагался пульт с таким количеством кнопок, рычажков и ручек, что сверху они могли показаться небольшим городом.

Он заиграл свою мелодию. Ему давно не доводилось подходить к инструменту. К его удивлению, музыка его слегка изменилась. Пока он жил как в забытьи, мелодия продолжала работать над собой. Она заставляла себя вставать по утрам, одеваться и приниматься за дело. Так получилось, что Пьеро был скорее слушателем музыки, которую играл, а не ее исполнителем. Прекрасное, законченное произведение искусства существует независимо от его творца. Намек на чье-то авторство его возмущает – оно не желает иметь создателя.

Все дети по сути своей сироты. В сердце своем ребенок никак не связан с родителями, своим происхождением, фамилией, полом, семейным ремеслом. Он – совершенно новая личность, рожденная лишь с единственным заветом, наследуемым каждым человеком, который раскрывает глаза и видит мир, – неотъемлемым правом быть свободным.

Мелодия оказалась поистине восхитительным чудом.

Когда запись закончилась, Пьеро понял, что смог, наконец, выразить все очарование своей музыки. Он создал мелодию, которую раньше ему никогда не удавалось полностью завершить. Короткое произведение, которое он исполнил, было итогом работы всей его жизни. У него не было других двенадцати лет на то, чтобы создать еще одно произведение, которое тоже можно было бы сыграть за пятнадцать минут. Великие музыканты были способны сочинять масштабные, грандиозные творения, но он не обладал ни их упорством, ни знаниями. В отличие от него, воспитание таких музыкантов было нацелено на сотворение великих произведений. Творцы из бедняцкой среды были не в состоянии слишком долго быть в ладу с собственной гениальностью.

Он не мешкая подписал первый же договор, какой ему предложили, даже не пытаясь торговаться. Он знал, что должен сделать это быстро и без раздумий, иначе ему вообще не удастся подписать никакой контракт.

Белка, державшая в лапках желудь подобно маленькому барабану-бонго, встала на ветке дерева, которое росло за окном студии звукозаписи, и тревожно огляделась по сторонам.

Выйдя на залитую солнцем улицу, Пьеро стал совершенно другим человеком. Он брел себе, прогуливаясь, зная, что его истории настал конец. История его жизни была написана, и теперь он жил на дополнительных пустых страницах в конце книги. Книги начала, середины и конца его жизни.

На углу улицы Пьеро заметил странного мальчонку. Тот смастерил из газеты наполеоновскую треуголку и надел на голову. Он бросил на Пьеро сердитый взгляд. Пьеро знал, что написано в газете. Становилось все очевиднее, что мир движется к войне. Теперь мир не нуждался в присущей Пьеро печали. Нет, теперь мир стал ареной жестокости, он был охвачен безумием, выразить которое Пьеро было не под силу. Он не хотел больше ни читать газеты, ни слушать радио. Ему не хотелось быть взрослым. Есть люди, которые для этого совсем не подходят.

69. Неизвестный наркоман, Нью-Йорк

А музыка, которую Пьеро продал в Нью-Йорке, множилась в записях, широко расходилась и стала пользоваться огромным успехом. Пластинка с ее записью называлась «Баллада для луны», ее мелодию напевали дети по всей Северной Америке. Они часто просили, чтобы им подарили ее на день рождения, и получали эту пластинку, обернутую в зеленую, розовую или голубую бумагу. Они ее разворачивали, и с фотографии на конверте пластинки на них смотрели молодые новобрачные. Дети очень удивлялись, что получали подарок, который хотели. Они привыкли к тому, что им вообще не дарят подарков. Они не знали, благодаря чему трудные времена миновали. Но они стали замечать, что их жизнь понемногу улучшается. Когда они надевали носочки, большие пальчики больше не вылезали из дырочек. Они обращали внимание на то, что, когда вечерами ложатся спать, животики их не урчат от голода. Они открывали свои сумочки для завтрака и находили там сладкие булочки. Они замечали, что, когда поднимают свою кошку, ее ребра уже не прощупываются. А когда они просыпались по утрам, из их ротиков уже не поднимались вверх маленькие белые туманные барашки.

Щеки их матерей порозовели. Они стали шить себе красивые платья. Они приносили домой сумки с продуктами, готовили сытную еду и пели, обжаривая помидоры. Кофе теперь стали пить со сливками. Сладкое давали несколько раз в неделю. На кухонных столах в небольших тарелочках как в сказке возникали маленькие кексики и кусочки пирога.

Великая депрессия закончилась. Мелодия Пьеро в сознании детей совпала с окончанием трудных времен.

Детский опыт подсказывал, что именно эта мелодия вызвала к жизни новые, счастливые времена. Они постоянно слышали ее по радио, и эта музыка сопровождала все больше всяких интересных изменений. Чем чаще мелодию Пьеро передавали по радио, тем лучше шли дела.

Сам Пьеро почти не обращал внимания на успех своей музыки. Следить за этим он не мог, потому что не получал роялти. Настал день, когда у него оставалось всего два доллара. Своему наркоторговцу он задолжал пять долларов, поэтому обращаться к нему не мог. Он пошел к черному ходу одного здания, о котором ему сказал другой наркоман. Он позвонил в дверь, из дома к нему вышел мужчина.

– Тебе повезло. Я только что получил новую дурь из Монреаля. Она лучше всего, что мне доводилось пробовать. Тебе больше ничего другого не захочется. Можешь мне поверить.

– Монреаль, – печально проговорил Пьеро, как будто теперь это место стало для него мифическим.

Он снял номер в гостинице «Одинокие сердца». Пол в его комнате был выкрашен в зеленый цвет. На обоях красовались лебеди. Он подумал, что это хороший знак. Он ввел в вену дозу монреальского героина. У него возникло чувство, какое бывает перед началом снегопада. Оно напомнило ему, как ребенком он лежал под одеялом и ему сказали, что школьные занятия отменили из-за того, что густо валит снег. Улицы пустынны, но где-то вдалеке слышится смех. Доносится ясный, чистый и прекрасный, безупречный звон церковных колоколов.

Пьеро вколол себе сразу весь оставшийся героин. Он уставился на лебедей на обоях, ожидая, что они станут двигаться, – но они оставались неподвижными. Так это случилось. Это был его последний гостиничный номер. Как странно. Он никогда не состарится.

Когда говорят, что вся жизнь промелькнет перед глазами, имеют в виду, что можно выбрать любой момент из прошлого, и почти всем хочется вернуться туда, где они были маленькими. Пьеро выбрал воспоминание о Розе. Она была с повязкой на глазах, когда все они играли в прятки. Он не спрятался. Вместо этого он нарочно громко топал, тяжело дышал и старался преградить ей дорогу, чтобы она протянула руки и коснулась его. И в памяти Пьеро ее руки были к нему все ближе и ближе.

Но Роза до него не дотянулась. Его поглотило безмерное одиночество. Он подумал, что прожил самую чудесную жизнь.

Ко времени своей кончины Пьеро был всемирно известен. Когда горничная, которая нашла его тело в маленьком номере, поняла, кем он был, она вскрикнула. Другие горничные в черных форменных платьях и шляпках, напоминавших белые маргаритки, сгрудились вокруг его тела.

70. Парад похорон

Роза взглянула на паренька с оттопыренной нижней губой, стоявшего в дверях ее гостиничного номера. В тот ранний утренний час на ней был шелковый халат с вышитыми птицами, которые при ее движении махали крыльями. Она понятия не имела, что делал у ее двери этот маленький торговец газетами с охапкой своего товара. Роза была известна своей щедростью к матерям-одиночкам, когда те просили о помощи. Может, и мальчонка пришел сюда о чем-то ее попросить?

– Тебе что-то надо?

– Ваш дом последний у меня на пути, но я решил сначала прийти к вам.

– Почему?

– Есть новость, мадам, которая будет вам интересна.

Роза достала из кармана монетку. Парнишка протянул руку. Роза положила монетку ему на ладошку. Паренек взглянул на монетку, дал ей газету, сказал: «Мне очень жаль, мадам», – повернулся и выбежал с пачкой газет из здания.

Крик Розы разбудил всех, кто был в гостинице.

Маленькая девочка на улице Сент-Доминик, в доме по другую сторону переулка, села в кроватке в полной уверенности, что слышала, как кто-то кричал от нестерпимой боли. Но когда она подошла к родителям и дернула спящую маму за большой палец на ноге, папа ей сказал, чтобы она вернулась в кроватку и поспала еще немножко.

Тело Пьеро вернули в Монреаль, чтобы предать земле на кладбище на вершине горы, высящейся в центре города. Панихида проходила в маленькой церкви, куда Пьеро и Роза в годы депрессии приходили за бесплатной похлебкой и где их обвенчали. Над городом в тот день проплывали тяжелые тучи, похожие на беременную даму, резвящуюся в бассейне. На похоронах не было родственников Пьеро. Очевидно, что он имел отношение ко всем жителям города. Среди них были двоюродные братья с сестрами, дядья и тетки, бабушки и дедушки. Не с неба же он свалился. Но найти его непосредственную родню никто не смог. Об этом позаботились монахини больницы «Милосердие» двадцать пять лет назад. Всем было только известно, что жила-была когда-то девушка по прозвищу Игноранс, которая плохо себя вела, никого не слушалась, была страшно далека от того, чтобы стать святой, и играла в дурацкие игры со своим двоюродным братом.

И потому так случилось, что вместо родственников в церкви собрались клоуны, которые оказались самыми близкими Пьеро людьми. И конечно, Роза, которая сидела на скамье в первом ряду. Лицо ее прикрывала вуаль, она не могла вымолвить ни слова. Она плакала три дня напролет.

Когда шестеро клоунов выносили по ступеням из церкви гроб с телом Пьеро на ремнях, на нем лежали сотни алых роз. Следовавшая за гробом Роза сошла вниз по узким церковным ступеням. Собравшимся у церкви людям, смотревшим на церковные двери в ожидании выхода похоронной процессии, показалось, что Роза постарела на десять лет. Потом она не раз говорила, что стала седеть именно в тот день. После этого людям было трудно определить ее возраст, потому что кожа ее выглядела молодо, в глазах светились озорные искорки, но волосы стали седыми.

Рядом с ней шел Фабио. Никто бы и подумать не мог, что когда-то он был клоуном. Он выглядел как вполне упитанный, серьезный делец. Понять по его виду, что в былые времена он выступал на сцене, было невозможно, поскольку он не выказывал никаких эмоций. Он относился к тому типу людей, которых невозможно представить себе детьми. В редких случаях, при очень напряженных ситуациях, он мог снять шляпу, вытереть лысину носовым платком и снова надеть свой головной убор. Именно это он и сделал, когда вышел из церкви и увидел, что творится снаружи.

Улицы полнились людьми, пришедшими отдать дань уважения Пьеро. Вдали раздавались гудки машин. Народ запрудил проезжую часть настолько, что движение остановилось. Люди старались подняться повыше, чтобы взглянуть на гроб. Многие выбирались на крыши домов, и впечатление было такое, что все горгульи ожили.

Взрослые люди представляли все слои общества. Выходцы из зажиточных семейств щеголяли дорогими шубами, жители бедных кварталов зябко ежились в протертых пальтишках. Музыка Пьеро затронула всех без разбора.

Было много и ребятни, детей, которым родители разрешили надеть выходные наряды и пойти на похороны. У многих в руках был цветок, который они сорвали в своем саду или выпросили у флориста. Дети шли вслед за клоунами. Многие не стесняясь оплакивали смерть своего героя.

Там и сям в толпе можно было увидеть молодых парней в военной форме. На той неделе Канада объявила войну Германии. Перед отплытием за океан солдаты хотели почтить память Пьеро. Как будто перед отправкой на фронт им захотелось проститься со своим чудесным, бесшабашным, великодушным и непредсказуемым монреальским детством. Они хоронили его вместе с Пьеро. Многим из них, как и ему, было не суждено дорасти до понимания простой истины, заключающейся в том, что жизнь – это движение от одного испытания до другого. В лучшем случае остается надеяться на то, что жизнь подарит нам немного покоя.

Гроб везли на катафалке. Клоуны забрались в лимузин, который ехал следом. Ни один из них не надел свое клоунское облачение. На всех были строгие черные костюмы. Но каждого из них выдавала какая-то деталь, давая понять, что они все-таки клоуны. У одного в петлице алела искусственная гвоздика, из которой в лицо стоявшему рядом могла ударить струйка воды. У другого во внутреннем кармане дрожал маленький чихуа-хуа. У третьего надраенные до зеркального блеска черные ботинки были размеров на шесть больше, чем нужно, и мыски у них сильно загибались кверху.

Черный приземистый бульдог вразвалку проковылял за клоуном и собрался прыгнуть в лимузин. Но перед тем, как вскочить в машину, пес обернулся и взглянул на толпу. Его правый глаз был обведен белой краской, образовавшей круг, напоминающий бильярдный шар.

Похоронная процессия медленно двигалась по улице. Клоунов не беспокоило, что они препятствуют движению машин. Когда лимузины стали осмотрительно двигаться в толпе по улице Сент-Катрин, женщина, сидевшая на тротуаре, растянула свой аккордеон и заиграла мелодию Пьеро. У всех, кто был рядом, от этого стало теплее на душе. Многих это привело в чувство, обострило их восприятие окружающего, как пряности придают вкус мясу. А Пьеро, на которого нападала оторопь, когда он слышал игру аккордеона, теперь, по всей видимости, против этого не возражал. Люди в собравшейся толпе из-за смерти Пьеро чувствовали себя отвратительно, их переполняла печаль, но вместе с тем они были благодарны ему за то, что он присутствовал в их жизни. Он был монреальцем и доказал им, что душа каждого из них открыта прекрасному и восприимчива к искусству точно так же, как у любого другого человека в любом другом краю земли. Они чувствовали себя счастливыми оттого, что оказались на своем месте во вселенной.

В тот вечер все дети в городе в своих комнатах поставили на подоконники зажженные свечи. На одну ночь Млечный Путь превратился в небольшой остров на реке Святого Лаврентия.

71. Заключительная глава

В конце дня Роза шла по улице. На ней было длинное прямое платье темно-синего цвета. Оно было сшито из нескольких слоев шелка с кружевами и выглядело как многоэтажный жилой дом. На голове сбоку красовался большой белый бант.

Она возвращалась после просмотра пьесы о брате и сестре в «Театре Розы». Восемнадцатилетний парнишка со странной торжественностью играл на гавайской гитаре. В словах песни сестры содержался текст письма к ее возлюбленному за океаном. Голос у нее был писклявый, она слегка фальшивила, но беспричинной самоуверенности в ее исполнении было хоть отбавляй. Лишь настолько далекая от совершенства постановка, как эта, могла отважиться на воплощение происходивших за океаном трагических событий, поэтому не откладывая в долгий ящик Роза договорилась с артистами о выступлении.

Когда она предложила им работу, брат с сестрой бросились друг к другу в объятия и зарыдали. За три года, прошедшие с тех пор, как она вернулась в Монреаль, Роза превратила свои клубы и гостиницы в прибыльные предприятия, где красивая жизнь била через край. Поистине выдающимся ее достижением стало кабаре на углу – «Театр Розы», – которое она построила на месте заброшенного танцевального зала. Здание было прекрасно само по себе, но еще лучше оказались замечательные выступления, которыми славился этот театр. Они по праву считались лучшими в городе. Никто не мог толком понять, где владелица находит артистов. Чтобы попасть на представление в «Театр Розы», людям приходилось отстоять очередь длиной в квартал.

В атмосфере, царившей в театре, было что-то романтическое. Туда приходили на первое свидание. Нередко мужчины делали там предложение любимым.

Роза остановилась поболтать с четырьмя сидевшими на скамейке девушками. Они не выглядели лучше всех других своих сверстниц. Самая привлекательная их особенность состояла в том, что всем им было по девятнадцать лет. Девушкам неизменно присуща прелесть очарования. Волосы в их прическах были уложены волнами с помощью заколок-невидимок. Две девушки вместе смотрели один журнал. Третья девушка в бежевой курточке и бежевых носках ела из пакетика нарезанную длинными кусочками и обжаренную в масле картошку, глядя прямо перед собой. Девушек непросто было принять за проституток, если бы не то обстоятельство, что последняя из них, на которой было голубое ситцевое платье с объемными рукавами, сидела с закрытыми глазами и постоянно клевала носом.

В 1940 году ночная жизнь расцвела в Монреале пышным цветом. Сюда заплывали все военные корабли с моряками, прежде чем отправляться в Европу. Монреаль стал известен во всем мире тем, что симпатичные девушки здесь отдаются задешево. Но Роза и цента не сделала на девичьей беде. Она никогда не связывалась с борделями и не позволяла их создавать в принадлежавших ей зданиях. Ни в одном из них не было заднего выхода, через дорогу от которого располагался бы публичный дом. Она никогда не позволяла сутенерам совращать молоденьких девушек в ее владениях.

Конечно, такое происходило постоянно, независимо от ее желаний, но Роза не была к этому причастна. Ничего не могла она сделать и с распространением героина. Люди им кололись, когда действительность сильно отличалась от того, о чем они мечтали. Поэтому героиновые наркоманы будут всегда, как та девчушка, которая клевала носом на краю скамейки. А связь наркоторговцев между Нью-Йорком и Монреалем с каждым днем усиливалась и разрасталась. Роза платила гангстерам мзду, которую они требовали со всех, кто вел дела в «квартале красных фонарей», потому что не хотела быть от них психологически зависимой. А может быть, то была своего рода епитимья – плата за искупление грехов. Как бы то ни было, она стремилась иметь с этой публикой как можно меньше общего.

Она дала девушке с жареной картошкой свою визитную карточку и сказала, что, если ей будет нужна помощь, она может прийти в гостиницу «Валентин». Роза, конечно, не могла искоренить нищету, но ей было вполне по силам поддерживать женщин, оказавшихся в трудном положении, или тех, от кого отвернулась удача. Она приглашала их к себе в кабинет, где всегда помогала дельным советом или каким-нибудь более действенным образом. Она часто предлагала им работу в своих клубах и гостиницах или уговаривала хозяев других заведений взять их на работу. Не задавая лишних вопросов, она оплачивала счета их врачей, а когда они решали пойти на какие-нибудь курсы, платила за их учебу. Она считала, что все девушки должны быть независимыми и иметь в кошельках деньги на расходы. Она не боялась разговаривать с грубыми и жестокими мужьями или сутенерами.

Роза принадлежала к числу тех редких людей, которые дают, не рассчитывая что-то получить взамен. Многие девушки снимали номера в ее гостинице «Любимая», где жили только одинокие женщины. Звонкий смех, доносившийся из окон гостиницы каждое лето, был самым чудесным в мире звуком. Этот смех звучал как группа ударных инструментов детского оркестра, в которой музыкант чарующе касается треугольника стальной палочкой.

Поговорив с девушками, Роза вошла в вестибюль гостиницы «Валентин». Там был сделан полный ремонт с частичной перепланировкой, и теперь вестибюль стал местом, где собирались представители творческих профессий и богемы. Поэты сидели за столами, пытаясь выразить словами то, что сами никак не могли понять. Стены от пола до потолка украшали изумительные абстрактные рисунки, которые приносили с собой художники. Над камином висела большая написанная маслом картина, состоявшая из массивных черных и белых квадратов. Она напоминала Розе просторный двор перед приютом и снежный океан, отделявший его от города.

Все знали, что с ней можно встретиться в гостинице «Валентин». Она составила расписание и неукоснительно его соблюдала. На втором этаже у нее был собственный кабинет. Там стоял большой письменный стол. Он был завален бухгалтерскими книгами, счетами и квитанциями. Она часто организовывала представления как местных, так и приезжих артистов. Всем было известно, что она любит говорить по телефону.

Хотя текущие дела связывали ее с массой людей, никто не мог похвастаться близкими и доверительными отношениями с Розой. Люди, у которых навсегда разбито сердце, держатся немного отчужденно, и потому кажется, что их окутывает аура таинственности. В ней было что-то непроницаемое. Какая-то дверь, которую никому не под силу было открыть.

Ходили слухи, что Макмагона убили по заказу Розы. Но люди от нее не отшатнулись, напротив, это сделало ее образ чрезвычайно романтичным, в чем-то не от мира сего, неподсудным людской молве. Это, в свою очередь, вызывало к ней уважение. Она сделала то, что считала нужным, чтобы обрести свободу. Мужчины не видели проблемы в общении с ней на равных. Мужчины, насмехавшиеся над ней, когда она встречалась с Макмагоном, теперь полностью изменили о ней свое мнение.

Еще люди говорили, что когда-то она сама была артисткой. Клоуны из «Феерии снежной сосульки» рассказывали о потрясающем шоу, которое она поставила и в котором исполняла главную роль. Представление завоевало сердца многих американских зрителей. Но в Монреале постановку Розы никто не видел. Несмотря на головокружительный успех ее режиссерского и артистического дебюта, она никогда больше не пыталась заниматься постановкой собственных шоу. И больше никогда, ни в каком качестве не выходила на сцену. С той поры она даже танцевать перестала. Она больше никогда не балансировала яйцо, поставленное на нос. Она стала слишком взрослой и исполненной чувства собственного достоинства, чтобы кувыркаться колесом. А если на стуле лежала кукла, она никогда не брала ее, чтобы вдохнуть в нее жизнь.

Роза вернулась к себе в кабинет. Был конец рабочего дня. На некоторое время она целиком ушла в свои мысли. Это была ее любимая часть дня, в самом его конце, когда она размышляла о том, что теперь контролирует свое время. Позади нее в рамке на стене висел помятый и испачканный листок бумаги, на котором детским почерком был набросан план всей ее жизни. Самое ценное ее достояние. Исток ее воплощенной мечты.

Она закурила и прислушалась к разговору, который вели за дверью Фабио и Тайни. Тайни так и не вернулся в Нью-Йорк. Ему нравились гостиница «Валентин» и монреальские зимы. Он был ей нужен, чтобы ставить на место распоясавшуюся матросню или заглянувшего в поисках девушки сутенера. Он становился все более и более вальяжным. Некоторое время назад он влюбился в одну танцовщицу, которая нередко изрядно его доставала.

– В прошлый вторник она мне сказала, что ждала такого мужчину, как я, с тех пор, когда ей было пять лет, – говорил Тайни. – Она меня уверяла, что, если мы не будем вместе, произойдет трагедия. А потом, когда я зашел к ней в среду, она мне заявляет: «Пошел отсюда вон, рожу твою поганую видеть не могу».

– А ты никогда не думал найти себе не такую сумасбродную подружку? – спросил его Фабио.

– Никогда.

Беседу двух мужчин прервал чей-то негромкий вопрос о том, можно ли увидеть Розу. Сразу вслед за этим кто-то кашлянул, как тихонько покашливают дети.

– Войдите, – резко сказала она, не поняв, зачем это сделала. Разве что у нее возникло какое-то подсознательное ощущение, что звук этого кашля ей знаком. Ей показалось, что он донесся из ее далекого-далекого прошлого. Ей почудилось, что голос этот принадлежит кому-то, кого она знала много лет назад, когда была еще ребенком.

Дверь приоткрылась, и Роза слегка удивилась, увидев не ребенка, а взрослого. Это была сестра Элоиза. Роза не встречалась с ней с пятнадцати лет. Пьеро иногда казалось, что он ее видел. Ему хотелось тут же смыться, но он всегда ошибался. Роза представляла себе сестру Элоизу как злодейку, оставшуюся в далеком детстве чем-то вроде страшного серого волка. Чем-то бесплотным, как чудовище в чулане, которое не существует в мире взрослых. Но Элоиза собственной персоной во плоти и крови стояла перед ней и выглядела именно такой, какой ее запомнила Роза. Даже, как ей показалось, помолодела. Когда Роза была девочкой, женщина двадцати семи лет виделась ей чуть ли не старухой. Но теперь Роза сама достигла этого возраста, и тридцативосьмилетняя женщина совсем не казалась ей старой.