Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

10. Розе сообщают о ее новой участи

Спустя две недели Роза стала чувствовать себя лучше и смогла вернуться в общую спальню. Она сняла больничный халат и надела под платье черные рейтузы, потом вышла в коридор с выкрашенными в синий цвет стенами. Над арками окон в камне были высечены изображения цветов. Она прошла в широко распахнутые двери общей комнаты. На улице шел дождь. Все дети, болтавшие и игравшие в куклы, повернули головы и уставились на нее. В их взглядах сквозила тревога – Роза не знала, что Пьеро покинул приют.

К ней быстро подошла сестра Элоиза и сказала, что Пьеро ушел и что Роза не будет больше давать представления в городе. Она ведь не может выступать в одиночку, разве не так? Эта известие воздействовало на Розу наподобие небольшого удара молнии. Она, наверное, чувствовала себя так же, как Рип ван Винкль, – пролежала в кровати в лечебнице сотню лет лишь для того, чтобы все, что было ей знакомо и дорого, безвозвратно исчезло. Но Роза смотрела на Элоизу так, что та даже не заподозрила, насколько расстроили девочку ее слова. Она кивнула и пошла прочь, надеясь лишь, что не подкосятся ноги.

Роза не понимала, почему Пьеро ушел, не попрощавшись с ней. Ей казалось, такое просто невозможно. Особенно потому, что ему не удавалось сдерживать чувства. Следующую пару недель она ждала от него какой-нибудь весточки. Почему же, в конце концов, он не писал ей писем? В приюте жил один мальчик, который получал письма от старшего брата, после войны оставшегося в Европе. Это были замечательные послания. Мальчик снова и снова читал их вслух. И когда он их читал, все другие дети окружали его плотной толпой, как будто он был выдающейся личностью, а им хотелось получить его автограф.

Детей очень интересовало, что именно произошло с Пьеро, какие приключения выпали на его долю. Они небезосновательно рассчитывали, что Роза получит от него какие-то известия, которыми тут же с ними поделится, как делилась всем остальным. Но писем от него не было. От этого она чувствовала себя как-то неуютно. Ей стало ясно: личность человека может в корне измениться, узнать кого-то на самом деле невозможно. Человеку не дано понять до конца даже самого себя. Можно считать себя самым обаятельным и привлекательным, самым щедрым и великодушным, а на самом деле быть головорезом и наглецом.

Однажды осенним днем мать-настоятельница сказала Розе, что ее посылают работать гувернанткой. Матери-настоятельнице хотелось разлучить Розу и Элоизу. Однако были и другие причины для того, чтобы отослать девочку из приюта. В последнее время становилась все более настоятельной потребность отправлять детей старшего возраста из приюта на работу. Монахиням позарез нужно было освобождать места для других брошенных родителями детей.

В Монреаль пришла Великая депрессия.

Вновь поступавших детей привозили на задних сиденьях автомобилей священников. В тот месяц дверной колокольчик, казалось, звенел каждый день. Как-то утром мать-настоятельница открыла дверь и увидела священника, державшего за руки двух детей – девочку в белом свитере и синеньких кожаных туфельках и босого мальчика в помятом галстуке-бабочке.

Раньше на той же неделе привели красивого мальчика с большой спортивной сумкой, в которой лежали его праздничная одежда и плюшевый мишка с одним глазом. Вскоре после него появилась девочка со светло-русыми кудряшками, родители которой умерли от чахотки. У нее была небольшая овальная жестяная коробочка с нарисованными на ней голубыми розами, где хранились мятные леденцы. Это было ее наследство.

Еще один мальчик с голубиной грудью обошел всех детей, всем пожал руки и спросил, как они поживают. Всем показалось, что он рубаха-парень. Он сказал, что его отец застрелился, потеряв деньги на фондовой бирже. А новый муж его матери решил, что он слишком уродлив, чтобы оставить его дома.

У другого мальчика был очень серьезный вид и такие толстые губы, как бывает, когда прижимаешь их к оконному стеклу.

Однажды, когда зазвонил колокольчик и дверь распахнулась, за ней оказалась девочка в черной курточке и высоких ботинках на шнуровке, державшая на руках младенца.

– Бонжур, – сказала она и продолжила по-английски: – Это мой братик. Мама сказала мне принести его сюда. Она еще не дала ему имя. Но, если вы не против, мне бы хотелось назвать его Эммануэлем. Только мне нельзя разворачивать его одеяльце.

Женщины рожали в больницах. В ту секунду, когда врачи перерезали пуповину, они натягивали свои изъеденные молью, заношенные кофты и стремглав убегали с парадного входа, потому что не могли прокормить лишнего нахлебника.

Одного мальчика привела в приют мать. На ней было пальто темно-синего цвета, разорванное на плече, и мужские ботинки с розовыми ленточками вместо шнурков. Она встала перед ребенком на колени:

– Я приду за тобой, мой дорогой. Я постоянно, каждую секундочку буду думать о тебе. Как только найду работу и новое жилье, я за тобой вернусь.

На таких женщин у монахинь не было терпения. Они оставляли целые списки странных указаний. О том, какие их дети любят слушать перед сном колыбельные и какой степени подогрева им нравится молоко. И о том стихотворении, которое следует им читать, когда они шевелят всеми пальчиками на ногах.

Чем подробнее мать давала инструкции, тем сильнее была вероятность, что дитя уже никогда ее не увидит. Так, по крайней мере, считала мать-настоятельница. Подобного рода заявления делались не от большой любви. Любовь здесь играла далеко не главную, а скорее подчиненную роль. Основное значение имело чувство вины. И потому все эти инструкции отправлялись в огонь вместе с письмами, которые Пьеро посылал и посылал Розе.

Там был мальчик, говоривший на языке, которого никто не понимал. Вроде бы он что-то говорил о том, что потерял любимого гуся, но никто в этом не был уверен. Он пришел с чемоданом, полным тонкого дорогого фарфора, на вид столетнего. Монахини вынули оттуда все фарфоровые предметы, а чемодан мальчика отдали Розе, чтобы она уложила в него свои вещи.

Сам чемодан был синий, а внутри полосатый, причем полосы зеленого и желтого цветов чередовались. И запах от него исходил какой-то необычный. Роза сунула в чемодан голову и сделала глубокий вдох. Он пах другой страной. Он пах большой семьей.

Розе нравилась мысль о предстоящем переезде, хоть она знала, что далеко ехать не придется. Тем не менее ей хотелось покинуть приют. Она чувствовала себя униженной, потому что Пьеро бросил ее, не сказав на прощание ни слова. Ей казалось, что все остальные дети в приюте теперь смотрели на нее свысока. А с этим она смириться не могла. Ей не было дела до обстановки, в которой она жила, но только если на нее не смотрели как на ту, которую бросил любимый человек.

Она надела пальто и положила в чемодан меховую шапку с перчатками. Остальные дети сгрудились вокруг нее, чтобы попрощаться. Она пожимала им руки и целовала в щеки. Перед уходом на прощание она сделала переворот назад. Дети печально ей аплодировали, зная, что цирк уже сложил шатер и покинул приют.

Роза села в машину, которая ожидала ее у входа. Машину трясло, как плот, преодолевающий пороги. Казалось, она ехала кругами по извилистой дороге, ведущей в гору. По мере приближения к ее вершине дома становились все более и более внушительными. Они слишком высоко вознеслись над землей, чтобы быть осведомленными, как быстро люди нищают. Великая депрессия в общем и целом их не затронула. Водитель вышел из машины, чтобы открыть ворота перед домом, и потом машина въехала во двор. Особняк из красного кирпича был большой, участок, на котором он стоял, занимал весь небольшой квартал. Дом был очень красив. На верхушке одной из башенок развевался небольшой синий флажок, как будто это было маленькое королевство.

Водитель посигналил, и из парадной двери навстречу им вышла горничная в форменной одежде. У ее ног стоял мопс и смотрел на Розу.

– Здравствуй, моя дорогая, – сказала горничная. – Позволь мне проводить тебя в твою комнату. Там ты сможешь устроиться.

Горничная велела мопсу вернуться домой и затворила за ним дверь. Они с Розой вошли в дом с черного хода и поднялись по узкой белой лестнице, начинавшейся в кухне. Розина комната располагалась на верхнем этаже, где находились комнаты детей.

– Большую часть времени ты будешь присматривать за детьми. Я слышала, ты особенно хорошо обращаешься с теми, кто поменьше.

– Да, думаю, это так. Я люблю смешить людей. А детей рассмешить нетрудно. Но мне еще очень нравится смешить взрослых.

Горничная пристально на нее посмотрела. Роза взглянула в ответ с тем непроницаемым выражением лица, по которому, как она знала, невозможно определить, что она думает на самом деле.

– Еще мне говорили, ты весьма своеобразная девушка.

Горничная отворила дверь в спальню, которой предстояло стать комнатой Розы. Ей это было непривычно, потому что она всегда спала вместе с лежавшими в ряд детьми. Девочки просыпались по утрам и вставали со своих одинаковых кроватей в своих одинаковых ночных рубашках. Они напоминали кукол из бумаги, вырезанных одним махом. И сколько их было – одна или сто тридцать пять таких одинаковых девчушек, на этот вопрос могла ответить только математика.

Стены в крохотной комнатке были выкрашены в белый цвет, будто напоминая Розе о том, что ей следует оставаться непорочной. Там стояла маленькая кроватка, а в углу – маленький белый письменный стол. Места хватало лишь на то, чтобы преклонить колени у кровати и помолиться перед сном. Единственным украшением комнатенки служило зеркало в чудесной металлической оправе, напоминавшей венок из цветов. Роза чуть склонилась, чтобы посмотреться в него, но тут же ощутила бессмысленность своего желания, как будто ей захотелось проверить, осталась ли она в своем собственном обличье.

Розе выдали голубое платье с передником, которое ей надлежало носить каждый рабочий день в доме. Еще ей дали белую крахмальную шапочку, делавшую ее похожей на медицинскую сестру. Переодевшись, она вышла в кухню, где встретилась с горничной, пообещавшей показать ей дом.

Она шла рядом со старшей горничной, женщиной лет тридцати на вид. Дом был такой большой, что если бы Роза потерялась, то без карты ни за что не отыскала бы свою спаленку. Ее знакомили с каждой комнатой, как будто каждое помещение было одним из обаятельных жильцов дома со своими особыми потребностями.

Там была курительная комната, где важные люди курили толстые сигары. Стены там были цвета хаки, но если бы кому-нибудь пришло в голову снять со стен картины, то на их месте можно было бы увидеть прямоугольники изумрудно-зеленого оттенка – в такой цвет комнату покрасили, когда строили дом.

Была там и библиотека, где фолианты в кожаных переплетах хранили ценную информацию и статистические данные о мире.

– А можно мне будет ненадолго брать отсюда кое-какие книги?

– Ой, да брось. Это же только для видимости. Такие книги никто никогда не читает.

Еще одна комната была отведена для чаепития после часу дня. Стены там были разрисованы голубенькими цветочками, на полу стояли большие часы с маятником. Их громкое тиканье звучало так, будто человек, задумавший самоубийство, снова и снова взводит курок ружья.

Посреди зала искусств стоял мольберт. Еще там был небольшой столик с вазой, полной засушенных цветов. В этом помещении в разных сосудах стояло множество кисточек самых разных форм, которыми можно было на холсте воспроизвести любой существующий в мире предмет.

Дальше располагались кабинет, бильярдная и оранжерея. Еще был маленький зал с небольшим бассейном. На поверхности воды в нем одиноко плавали мальчуковые шорты, чем-то напоминавшие морскую черепаху. Еще в одной комнате были собраны предметы, кем-то привезенные из дальних странствий. В застекленной витрине там покоилась засушенная голова. Солнце только что село, и Роза спросила, можно ли ей посмотреть в направленный в окно телескоп.

– Ладно, давай, – сказала горничная. – Только, пожалуйста, не смотри в него слишком часто.

Впервые за последние пять лет кто-то взглянул в телескоп, так долго к нему вообще никто не подходил. В доме уже давно никто не смотрел в небеса. Роза выпрямилась и отошла от телескопа на пару шагов. Она никак не ожидала настолько близко увидеть луну. Это ее испугало. Небесное светило больше не походило на поцарапанную поверхность ледового катка. Оно было серым, корявым и злым. Оно выглядело так, будто его сделали из пороха. У нее возникло чувство, что она только что распахнула дверь, а за ней стоял кто-то голый. Смотреть на луну было непросто. Розе показалось, что она увидела там чье-то лицо.

Старшая горничная сообщила Розе, что мистер Макмагон часто отлучается по делам или ночует в квартире в центре города. А когда он все же приходит домой, это всегда случается поздно ночью, уже после того, как все легли спать. Его жена, наоборот, выходит из дома очень редко.

Они остановились у спальни хозяйки, чтобы поздороваться с миссис Макмагон. Она лежала на кровати поверх одеяла, полностью одетая. На ней были замечательное голубое бархатное платье на пуговицах спереди и пара черных туфель. На лоб она себе положила влажную салфетку. У жены Макмагона была необычайно чувственная пышная фигура. Она знала, что в молодости ей удалось покорить мистера Макмагона именно благодаря своему телу. Он на все был готов ради того, чтобы видеть ее гигантские груди. Даже несмотря на то, что половину лица миссис Макмагон скрывала салфетка, Роза увидела, что она просто красавица.

– Ну ладно, теперь иди к детям, – сказала ей миссис Макмагон. – Хэйзл и Эрнест. Они совершенно невменяемые. Я не для красного словца это говорю, а только потому, что я их мать.

За исключением детской, до которой они с горничной еще не дошли, в доме было немного признаков присутствия детей. Тем не менее кое-где Роза уже видела их недвусмысленные сигналы с просьбами о помощи, когда они проходили из одной комнаты в другую. Так, в зале искусств ее внимание привлек карандашный рисунок мальчика с отвалившейся головой. А на оконном стекле помещения с бассейном кто-то кончиком пальца написал: ПОМОГИТЕ.

Они повернули по коридору и направились к детской. В конце коридора стоял маленький светловолосый мальчик, которому на вид можно было дать лет шесть. На нем была полосатая маска, а в руке он держал кнут. При виде его горничная заметно вздрогнула.

– Я слишком долго мирился с львиным дерьмом, – сказал мальчик.

Из комнаты вышла девчушка с лошадиной головкой на палочке, которую она с силой уперла в пол, будто древко копья. У нее были светло-каштановые волосы и карие глаза, выглядела она лет на семь. Кроме белья и носков, на ней ничего не было.

У Розы возникло ощущение, что эти дети дикие. Что, войдя в их спальню, она увидит заросли джунглей, пышную тропическую растительность, диких кабанов и бабочек с большими, как теннисная ракетка, крыльями.

Горничная громко хлопнула в ладоши, направив руки в сторону детей. Они оба подпрыгнули, как маленькие зверьки, и с криками побежали в детскую. Она проводила туда же Розу и оставила ее знакомиться с детьми. Детская оказалась большим помещением с выкрашенными в голубой цвет стенами, по верхнему краю которых плыли небольшие кучевые облака. На полках там были расставлены великолепные игрушки, а на полу стоял замечательный кукольный дом, сделанный на манер викторианского замка. Хэйзл и Эрнест уставились на Розу.

– Вы видели волка, который вошел через заднюю дверь?

– Что-что-что-что ты тут такое несешь, черт возьми? – отозвались дети.

– Я с ним встретилась на заднем дворе как раз перед тем, как развесить стираное белье на веревке. Он пытался утащить что-нибудь из одежды вашего отца.

Оба ребенка тут же рванули к окну посмотреть, нет ли на заднем дворе волка.

– Там его уже нет. Я ему прямо сказала, что думаю о краже одежды вашего папы, а он мне тогда ответил, что спросит вашу маму, можно ли ему взять что-нибудь из отцовской одежды.

– Ты что, с ума сошла? – взвизгнула Хэйзл. – Волка нельзя посылать к маме! Он же может ее съесть.

– Ну ладно, схожу гляну, как там дела.

– Мама не любит, когда ее беспокоят, – заметил Эрнест.

– Знаешь, если ее кушает волк, я уверена, она не будет возражать против того, что я его остановлю.

– Тогда, пожалуйста, поторопись! – крикнула Хэйзл.

Роза спустилась по ступенькам. Дети переглянулись, одновременно испуганные за свою мать и пораженные храбростью Розы. Когда она вернулась в детскую, на ней был один из костюмов Макмагона и его цилиндр, который она обнаружила в кладовке в прихожей.

– Я слышал, что здесь меня искали какие-то дети. Я – мистер Волк.

Хэйзл так резко вскочила со стула, что он опрокинулся позади нее. Она захлопала в ладоши от счастья, потому что ей рассказали сказку, о которой она даже не просила.

– Посмотрите на меня. Я совсем не чудовище. Мне только надо немножко одежды, чтобы я мог устроиться на постоянную работу. Ну, может быть, я время от времени и съем ребеночка. Такая уж у меня натура. Но я ем только непослушных детей. Только таких, которые прогуливают школу. И когда они шляются по улицам средь бела дня, я их ловлю. Или поджидаю у кондитерской каких-нибудь обжор, а потом сам их пожираю. А еще я бросаю маленькие камушки в окна, чтобы узнать, какие дети по ночам не спят. И если они допоздна колобродят, это, конечно, потому, что хотят, чтобы я их съел.

Хэйзл и Эрнест не знали, как им отнестись к Розиному представлению. Впечатление, которое она на них произвела, нельзя было сравнить ни с чем другим. Оно было сильнее, чем если одним глотком выпить чашку горячего шоколада. Оно было лучше, чем когда висишь вниз головой на детской площадке в парке. И потом, к их неописуемому удивлению, Роза сняла цилиндр, дала его девочке, сделала переворот назад и нарочито неловко приземлилась на попу.

Дети хлопали в ладоши, еще не вполне поверив, что им так повезло. А на мопса, который выглядел как маленький старичок в купальном халате, этот спектакль не произвел никакого впечатления.

11. Изменчивая судьба Пьеро

Несмотря на ясно выраженное пожелание матери-настоятельницы, Пьеро никогда не работал целый день напролет. Если, конечно, не считать того, что он составлял компанию мистеру Ирвингу. Пьеро отвели в доме просторную спальню. Здесь все комнаты казались ему большими. Он чувствовал себя так, будто ему необходимо постоянно иметь при себе рупор, чтобы можно было говорить с Ирвингом, когда тот был в другом конце помещения.

По дому без проблем можно было ездить на велосипеде. Пьеро это знал, потому что уже пробовал. Когда Ирвинг хотел, чтобы мальчик был рядом, в комнате Пьеро звенел маленький звоночек. Для экономии времени он садился на велосипед, прислоненный к стене в коридоре, и ехал до самых покоев Ирвинга, как будто коридор – это отличная сельская дорога. При этом он приветствовал всех встречавшихся ему слуг.

По пути к спальне Ирвинга он проезжал по нескольким коврам. На каждом красовались разные картины природы. Он проезжал по полю красных маков. Потом пересекал поле с овцами и драконами. Следом шли густые зеленые заросли джунглей.

Во всех помещениях дома висели совершенно потрясающие люстры. Они выглядели как деревья после ледяной бури. В жизни Ирвинга был такой период, когда ему очень нравились люстры, и он покупал их в крупнейших европейских городах. С тех пор эта его собирательская страсть поугасла, но люстры в доме остались. Они все продолжали висеть в каждой комнате. Пьеро казалось, что перед тем, как дойти до столовой, он проходил путь под несколькими галактиками.

«Что бы подумала Роза, – спросил он себя, – увидев, как я сейчас живу? Может, решила бы, что я высоко взлетел и теперь вращаюсь среди верхов общества? Интересно, простит ли она мне все те непристойности, что я ей наговорил, в теперешней ситуации?»

Он вошел в столовую как раз в тот момент, когда подали еду. Каждый вечер он сидел за столом напротив Ирвинга. Ему приносили такие же изысканные блюда, как старику. В первые три месяца каждый раз, когда перед Пьеро ставили тарелку, он не мог удержаться от восторженного восклицания. А на протяжении шести месяцев он постоянно прерывал застольную беседу, чтобы отдать должное прекрасной еде. Потом он привык к яствам, подававшимся на ужин, и стал больше настраиваться на философский лад разговоров в противоположность обсуждению поданных блюд.

Он постоянно сопровождал Ирвинга, они говорили обо всем на свете. Ирвинг спрашивал, что Пьеро думает о развешанных на стенах картинах, которые он собирал много лет. Одна представляла собой натюрморт с распустившимися гвоздиками. На другой было изображено облако, освещенное вспышкой молнии. На третьей – сокол в характерных полосатых штанишках. Ястребы щеголяли одеяниями по елизаветинской моде, которой никогда не изменяли. Еще там был рисунок с девочкой с завязанными глазами, которая шла куда-то совсем одинокая, вытянув вперед руки. Впечатление было такое, будто другие дети ей что-то кричали, но она не слышала. Пьеро рассказал Ирвингу о том, как они с Розой и другими детьми в приюте играли в жмурки. И добавил, что картина с девочкой самая замечательная, потому что изображает всеобщее ужасающее состояние, которое зовется детством.

– Хорошо сказано, – отметил Ирвинг. – Это действительно одна из самых ценных картин в моей коллекции. Твой опыт сделал тебя знатоком изящных искусств. Пойдем, покажу тебе мои собачьи портреты.

Пьеро никогда не упоминал о сестре Элоизе. Он ничего не говорил Ирвингу о том, что только здесь, в доме старика, впервые в жизни ложился спать, чувствуя себя в безопасности. В первые несколько недель ему снилось, что сестра Элоиза занимается с ним своими причудами. Если бы у него при этом не происходило семяизвержение, он бы называл это кошмарами. От стыда, который он после этого испытывал, Пьеро иногда плакал в темноте. Но вскоре он научился спать самым глубоким сном, каким только мог. Он уходил в землю Нод, не просыпая хлебных крошек, чтобы найти обратный путь. Обретенная им свобода была восхитительна, и он был так этому рад, что едва не тронулся умом.

Пьеро ежедневно благодарил Ирвинга за бесценный дар, которым тот его одарил. Все остальные близкие в жизни Ирвинга были настроены против старика. Отчасти это определялось тем, что у него скопилось слишком много денег. А когда у вас так много денег, тогда все ваши родные и близкие полагают, что эти деньги должны принадлежать им. Дети Альберта Ирвинга считали отца скрягой, потому что он не увеличивал их доли в трастовых фондах. Его деньги лишали всех его детей инициативы и делали зависимыми. Лежа в постелях с супругами, они его проклинали. Все супруги его детей страстно его ненавидели. Они были убеждены, что эти деньги должны принадлежать им еще в большей степени, потому что они вступали в брак с его детьми из-за его денег.

Пьеро искренне любил мистера Ирвинга. Но ведь он с такой же искренностью любил почти всех, с кем его сводила жизнь. Когда дети Ирвинга выяснили, какие у старика с Пьеро отношения, они стали ненавидеть его еще больше, потому что он был счастлив. Их самой заветной надеждой было то, что Ирвинг состарится в одиночестве, жалким и проклинающим свою скаредность. Но они часто видели, как Пьеро на роликовых коньках кругами возит Ирвинга по улицам в кресле-коляске.

Доктор пришел проверить состояние Пьеро по наущению снохи Ирвинга. Та заявила, что мальчик совсем спятил и может убить ее свекра во сне, по ошибке приняв мистера Ирвинга за дракона.

Она как-то заглянула навестить старика и увидела сидевшего на крыше Пьеро. Позади него в небе неспешно проплывали серые облака, как версальские аристократы, выстроившиеся в очередь на гильотину. За ухо у него была заткнута большая гардения. Он размахивал зажатой в руке кочергой для камина и кричал:

– Идите сюда, все драконы! Я вас не боюсь! В один прекрасный день я всех вас порешу. Потому что я рыцарь.

Все соседи были вполне согласны с поставленным снохой Ирвинга диагнозом: безумие. Каждое утро Пьеро видели во дворе стоящим на руках. Он ездил по улице на велосипеде в развевающемся на ветру длинном шарфе и всем прохожим говорил: «Добрый день!» Когда Пьеро исполнилось шестнадцать лет, Ирвинг уволил шофера и вручил мальчику ключи от машины. Пьеро водил машину бесшабашно, заезжая на газоны. Вместо того чтобы звонить в дверной звонок, он гудел в автомобильный гудок.

Но Ирвинг не ругал Пьеро за это и не наказывал. Ребенок, по его мнению, был немного тронутым, но эта ненормальность очаровывала. Она составляла признак гениальности. Мальчик явно был со странностями. Он напоминал старику о его собственных выходках в молодости. Будь он существенно моложе, Ирвинг тоже размахивал бы на крыше кочергой, требуя от драконов, чтобы они показали ему свои мерзкие морды.

Но гораздо важнее было то, что Ирвинг обожал игру Пьеро на пианино.

Слушая мелодии мальчика, он вспоминал, как чувствовал себя абсолютно невинным. Как чувствует себя добропорядочный человек. Он вновь ощущал себя молодым. Когда Пьеро играл на пианино, время как понятие исчезало. Ирвинг закрывал глаза и становился девятилетним ребенком в полосатом купальном трико, стоящим на цыпочках в ледяной воде. Он закрыл глаза, загадывая желание перед тортом ко дню рождения. Он готов был пожелать себе стать премьер-министром.

Нет, он не будет слушать никаких докторов, выносящих приговор его дорогому другу. Ему не нравилось, что к Пьеро относятся без такого же уважения, с каким доктор относился к другим детям Ирвинга. Поэтому они поехали к портному за новой одеждой для Пьеро.

– Терпеть не могу смотреть на второсортную одежду, – заявил Ирвинг с пассажирского сиденья. – Я хочу тебя приодеть не для тебя, а для себя.

По дороге в центр города, где работал портной, Пьеро умудрился чуть не наехать на стайку девчушек, парочку изысканно одетых молодых дам и семерых кошек. В ателье Пьеро настоял на том, чтобы костюм ему сшили из многоцветной ткани в клетку. Портному поручили сшить костюм по самой последней моде из забавного материала. На голове у пошивочных дел мастера была ермолка, изо рта торчали булавки, он суетливо снимал с Пьеро мерки, умело орудуя кусочком мела. И спустя неделю костюм был доставлен прямо к двери.

Ирвинг пил чай в саду. Пьеро вышел в новом костюме, разведя руки в стороны. Над его головой пролетела ласточка, перышки ее хвоста были тоненькими, как ножницы белошвейки.

– Я счастлив видеть, как ты здесь ходишь в таком щегольском костюме. Интересно, кто были твои родители? Наверняка какая-то очаровательная девушка из весьма состоятельной семьи, соблазненная на балу в День святого Валентина. Ты, несомненно, аристократ. Ты мой юный принц. Мы с тобой оба в одной лодке. Никто не знает, кто мы такие на самом деле. И мы не будем больше с тобой одиноки, потому что мы есть друг у друга. Мы вместе будем наслаждаться жизнью, без всяких дурацких ярлыков, которые пытаются навесить на нас злопыхатели. Какое нам дело до прошлого? Какое дело прошлому до каждого из нас?

Когда кто-нибудь спрашивал его о приюте, Пьеро всегда рассказывал людям о прекрасной Розе. Он ничего не говорил им ни о холоде, ни о сестре Элоизе, ни обо всех одиноких детях, которых он там оставил на ее попечение. От этого он испытывал такое острое чувство вины, которое было непереносимо даже для самого черствого сердца. Пьеро продолжал посылать Розе письма. Она, наверное, жутко на него злилась из-за того, что он ушел из приюта. Может быть, лучше было бы о ней забыть. Но постоянно преследовавшие и терзавшие его мысли о ней позволяли ему отрешиться от других воспоминаний о приюте. Так случилось, что Роза стала его единственным воспоминанием о детстве. Память о ней усиливалась и оплетала все другие его мысли, как розовый куст.