Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

65. «Титаник» отплывает в полдень

Роза не выходила из комнаты с тех пор, как узнала о Пьеро. У нее возникли серьезные проблемы со сном. В один из дней ее потянуло вздремнуть ближе к вечеру. Ей приснилось, что на ней только пара черных ботинок и белье. Она выступала перед зрителями. На сцену поднялся странный мужчина. Он заставил ее встать на четвереньки. Потом расстегнул брюки – публика разразилась аплодисментами. Она проснулась и пошла в ванную. Было всего девять часов.

Она не могла больше оставаться в номере в одиночестве. Роза накинула пальто, вышла из комнаты и спустилась в небольшой бар, расположенный рядом с вестибюлем. Все остальные уже там собрались и пили за успешные выступления и неожиданное их окончание. Бармен выставил в ряд на стойке стопки и наполнил их бренди до самого верха. Она взяла стопку и выпила. Все внутри обожгло. Бренди зажгло ее сердце как фитилек свечи. Ей было очень нужно сжечь свечу в ночи.

Она скинула пальто. На ней было только черное атласное белье, потому что ей даже не пришло в голову одеться. Она пила дольше всех остальных. На пару секунд выпивка ее окрылила. Дала ей понять, что все в мире идет так, как заведено, что все просто замечательно.

Потом Роза встала. Покачиваясь из стороны в сторону, подняла стопку в вверх. Капельки бренди капали на нее, как брызги святой воды.

– А это – за Пьеро! За мужа моего!

– Точно! Верно! Правильно! – закричали все.

Кто-то включил музыку в музыкальном автомате. Роза неспешно вышла на середину площадки для танцев. Какой-то бандит, сжалившийся над ней, или обуреваемый желанием, или совсем одуревший, тоже вышел в центр зала, приобнял ее, и они вместе начали танец. Она к нему прильнула. Вместе они прекрасно двигались. Любой мужчина в паре с Розой становился отличным танцором.

Внезапно ее поведение изменилось. Лицо ее перекосило как от позыва к рвоте. Она оттолкнула мужчину так сильно, что тот упал на пол. Потом она танцевала сама с собой, никого не обнимая. Это было очень грустное зрелище, и многие мужчины ушли. Они разошлись по своим номерам, сели на край кровати и тупо уставились в стену, размышляя о суетности всего сущего. Роза надеялась, что ее утешит воображаемый медведь, но в тот вечер у нее возникло чувство, что ее руки обнимают пустоту.

Роза согнулась, как от сильного удара под дых, и вскрикнула. Ей казалось, она этого не перенесет. Она поскользнулась, как будто у нее обломился каблук. К ней подскочили семь или восемь мужчин, чтоб ее поддержать.

Руки ее были подняты. Она взглянула на дешевое обручальное колечко на пальце. Она всегда будет его носить. Оно было как снежинка, упавшая на варежку, – так же чудесно. Но снежинке всегда суждено растаять. Если кто-то захочет ее коснуться, дохнет на нее или что-то скажет рядом, она превратится в капельку воды и не подаст виду, что только что была самым прекрасным в мире творением. Роза любила Пьеро.

Она оперлась о табурет, как тряпичная кукла. Потом распрямила спину. У нее возникло желание пройти по улице до гостиницы «Ромео». Она поймала себя на том, что думает о Джимми. Волосы у него были темные, темно-каштановые, как шоколад. Цвета шоколадного сиропа на мороженом. Она знала, что Джимми в эту самую секунду представляет себе, что стоит на коленях и целует ее между ног.

Ей хотелось быть желанной. Ей хотелось быть страстной. Ей хотелось снять заклятье, которое наложил на нее Пьеро. Как бы это ни противоречило здравому смыслу, ей хотелось чувствовать, что сам по себе он при этом не имел значения, что его мог заменить любой мужчина. Она вернулась в свой номер, впервые за неделю педантично оделась и пошла по улице к гостинице «Ромео».

Она вошла в высокие двери, она пересекла вестибюль, она поднялась по ступеням. Мужчина со шрамами на щеках пропустил ее, ни о чем не спросив. Она отворила дверь в комнату Джимми. Когда она вошла, он, сидя на подоконнике, курил сигарету. Она закрыла за собой дверь, а Джимми бросил сигарету в окно.

Она сняла свою белую меховую шапку. Она сняла перчатки с шарфом и сунула их в шапку. Шапку положила на стоявшую у двери небольшую тумбочку. Расстегнула свое черное пальто, и оно упало с плеч к ногам. Потом стянула через голову платье и осталась стоять в тонком кружевном белье. Оно походило на иней, очертивший формы тела.

На мгновение Джимми утратил дар речи. Он не верил своим глазам, ему требовалось время, чтобы убедиться в подлинности происходившего.

Когда он быстро и решительно пошел к ней, она от отчаяния протянула к нему худые руки, и они обнялись так крепко, что сердца их забились в унисон одно напротив другого. Он отнес ее на кровать. При этом Роза чувствовала, что весит не больше корзинки с перьями. Как будто какой-то вес есть лишь у ее белья. Как будто ее вес равен весу одной снежинки, летящей вниз из огромной, бескрайней тьмы.

Потом они долго сжимали друг друга в объятиях. Ей казалось, что она не похожа сама на себя настолько, что это не она, а кто-то совсем другой. Ей казалось, что вместо нее на кровати лежит худенькая белая кошка, вытянувшая изящные лапы.

Позже один из людей Джимми пошел выяснить, как там дела у босса, почему он так долго не выходит. Заглянув к нему, он очень удивился, увидев главаря в его комнате вместе с девушкой. Причем этой обнаженной девушкой во всей ее красе была сама Роза.

Гангстер никогда не видел ни ее, ни его настолько умиротворенными. Они впервые спали таким глубоким сном. Так, должно быть, люди спят до своего рождения.

Почему она так сделала? Роза сама этого не знала. Может быть, для того, чтобы ее тело больше не тосковало по Пьеро. Это должно было напомнить ей, что случившееся – всего лишь секс, но что как женщина она с такой же легкостью могла отдаться любви.

Ей было хорошо с Джимми. Произошедшее вовсе не походило на первое соитие с человеком, который долго по тебе сох. Он вскрыл ее как дар и внутри нашел чудеса. Что-то настолько замечательное, что ему понадобилось слегка отстраниться, чтобы полюбоваться этим и восхититься.

Секс ради секса означал, что можно позаниматься любовью, встать, одеться, выйти на улицу, а все произошедшее оставить в постели. Как снятую ночную рубашку. В этом ощущалось своего рода освобождение из-под власти секса. От того, что он был, но ты не стал его рабом. Или не испытал чувство стыда, оттого что он был. Или оттого что не смог его избежать, оказавшись между молотом и наковальней.

Возвращаясь на следующее утро в гостиницу «Медовый месяц», Роза прошла мимо другой гостиницы, у входа в которую стоял тюремный фургон. К фургону по лестнице гуськом спускались полицейские, и каждый вел перед собой девушку в наручниках. Арестованных загрузили в полицейскую машину как стаю бродячих собак, окруженных ловцами-живодерами. Последняя девушка, которую посадили в фургон, была в ситцевом платье с оранжевыми цветами и в синих, со сбитыми мысками ботинках на высоком каблуке. Роза успела заметить под платьем слегка округлившийся животик. Девушка, видимо, была на четвертом месяце беременности.

Розе вспомнилось время, проведенное с Макмагоном. Разве она чем-нибудь отличалась от проститутки? Она таскалась в своей белой меховой шапке по всякого рода злачным местам, заказывала в ресторанах дорогие блюда и тужилась вести себя так, будто сама была частью господствующего сословия. Хотя, если говорить о женщинах, на самом деле реальное влияние в обществе имели только молоденькие девственницы на содержании с аккуратно приметанными к белью тряпочками, пропитывавшимися кровью цвета опавших и засохших розовых лепестков. После первого же соития они начисто лишались какого бы то ни было влияния.

Роза не могла взять в толк, что с ней произошло. Но согрешив, она утратила благодать. И это было самым удивительным. Потому что раньше она не сознавала, что ее осеняла благодать. Только теперь до нее, наконец, дошло, что, родившись сиротой, она не имела ничего из того, что можно было утратить. Когда лишаешься благодати, время летит быстрее. Теперь оно обретает смысл. Оно начинает двигаться линейно. Оно начинает сыпаться, как песок в песочных часах. Оно больше тебе не принадлежит.

Когда она взглянула на себя в зеркало в ванной, ей показалось, что скулы ее слегка поднялись, а зубы пожелтели. Они были цвета увядающей белой розы. Она увядала. Впервые она поняла, что лицо ее может состариться. Она уже начала стареть. Теперь, когда Пьеро ушел, она перестала быть молодой.

Она придвинулась к своему отражению в зеркале. Ее губы почти коснулись губ зеркального отражения. Ее отражение выглядело совращенным против ее воли – несмотря на то, что, вступив в эти отношения, она всегда будет в подчиненном положении и всегда будет получать указания, что ей следует делать. Отражение сомкнуло веки и наморщило губки в ожидании поцелуя.

Роза прошептала:

– Шлюха.

Глаза отражения широко раскрылись; Роза отпрянула от зеркала.

По дороге домой она заметила валявшуюся на тротуаре скакалку, напоминавшую силуэт мертвого тела, обведенного мелом.

66. Запал для революции

Фабио знал, что случилось прошлой ночью. Все знали, что случилось прошлой ночью. Новости об этой связи быстро распространились по преступному миру. Фабио решил, что Роза снова захочет отложить их отъезд. В каком-то смысле она выиграла себе некоторое время.

Он спустился в вестибюль поговорить с собравшимися там клоунами, сказать им, что, скорее всего, сегодня они никуда не поедут. Они уже запаковали вещи и освободили номера. Их чемоданы стояли в вестибюле. На одном сидел клоун и курил сигарету.

Когда он растолковал ему, какое сложилось положение вещей, клоун повел глазами, указывая на что-то у Фабио за спиной. Тот обернулся и увидел Розу.

Она спускалась по лестнице в черном платье и пальто, полностью владея собой.

Она как-то сумела совладать с гневом и яростью. Она знала, что проявление этих чувств – признак слабости. Она знала, что не должна больше их выказывать. Негоже ей закатывать нелепые, гротескные сцены бешенства. Всем и без того очевидно состояние, в котором она пребывала. Даже тело ее было проникнуто яростью. На уровне подсознания складывалось впечатление, что она опасна. Это ощущалось интуитивно. Только что вошедшие в гостиницу люди отводили от нее взгляд и обходили ее стороной. Так в джунглях при виде ягуара поступают все их обитатели.

Люди перестали обращаться к ней по-дружески. Она закрыла доступ к своей личной жизни. Если раньше Роза выставляла ее всем напоказ, то теперь она видела в людях отражение своей ярости.

За ней шел коридорный. Он нес весь ее немалый багаж, потому что в Нью-Йорке она накупила целую кучу вещей.

Гангстеры сели в поезд вместе со всеми танцовщицами. Они взъерошили волосы, слегка ослабили галстуки и чуть смочили спиртным за ушами, чтобы убедительнее походить на странствующих клоунов.

Роза встречала каждого члена своей команды у входа в вагон. Она увидела, как у перрона остановилась черная машина и, открыв заднюю дверцу, из нее вышел Джонни Бонавентура. Он подошел к ней вместе с другим мужчиной, который следовал за ним. Он внимательно оглядел поезд со смешанным чувством скептицизма и изумления, которое испытывал ко всему, что было связано с «Феерией снежной сосульки». Он подошел к Розе и поднялся на ступеньки у входа в вагон.

– Это Тайни, – сказал Джимми. – Он поедет с тобой.

Роза взглянула на Тайни. Он выглядел как гангстер и совсем не походил на клоуна-странника, как остальные путешествовавшие с ней мужчины. Резким движением она надорвала нагрудный карман его пиджака, потом взлохматила ему волосы.

– Так будет лучше, – сказала Роза.

Она дала ему сборник стихов Бодлера, чтобы он внимательно изучал книгу в поезде. Ему нужно было попрактиковаться в самоанализе, чтобы сойти за клоуна-страдальца.

Тайни открыл книжку наугад и прочитал:

– Художник есть художник лишь благодаря его утонченному видению прекрасного, чувству, которое доставляет ему упоительные удовольствия, но в то же время оно предполагает и заключает в себе столь же утонченное видение всякого уродства и несоразмерности.

Читал он так, что уши вяли, слова звучали грубовато и коряво, вполне в стиле крутого парня.

– Очень славно, – похвалил его Джимми.

Когда Тайни зашел в вагон, они с Розой рассмеялись. В этот миг Джимми был рад, что Роза уезжает из города. Чувства, которые он к ней испытывал, его пугали. Останься она в Нью-Йорке дольше, дело кончилось бы тем, что ему хотелось бы видеть ее каждый день. Она обрела бы над ним абсолютную власть. Он видел, как Роза поступила с Тайни. Она превратила его в клоуна.

Они уставились друг на друга, потом моргнули. На долю секунды каждый представил себе другого совершенно голым. Потом моргнули еще раз и увидели себя полностью одетыми. На этом все завершилось.

К вагону подошел серый пудель с повязкой на голове на месте потерянного уха.

– Привет тебе, Вероломная Туча, – сказала ему Роза.

Когда после боя набралась храбрости взглянуть на ринг, где сражались собаки, она увидела на полу поверженного боксера. Живехонький пудель скорбно сидел на своем месте.

Пес с надеждой взглянул на Розу, словно хотел убедиться, что она ничего не имеет против его прихода.

– Мы изменим тебе имя и впредь будем тебя звать Трикс.

Роза кивнула собаке, и та, весело вильнув хвостом, шмыгнула в вагон.

67. Сообщения о казни

В тот день Макмагон пил с пяти часов. Последний глоток виски угрем извивался в желудке. Воздух стал тяжелым, время текло медленно. Он больше не слышал, что ему говорят. В какое-то мгновение ему показалось, что он теряет сознание. Он ждал сообщения, что Розу застрелили, и от этого нервничал. Он решил, что лучше ему пойти домой и там ждать эту новость. Кто знает, как он ее воспримет, – ему не хотелось, чтобы другие мужчины оказались свидетелями его состояния.

Он вышел на улицу и подозвал своего водителя.

Машина направилась в Вестмаунт, огни центральных улиц остались позади. Ему казалось, что он покидает Млечный Путь. Макмагон вышел из машины и сказал водителю, что на ночь тот может ехать домой. Какое-то время он постоял у дома, глядя, как падают снежинки, – будто кто-то бросает конфетти на пол бального зала.

Он знал, что его большой дом пуст. Дети уехали жить к родителям жены. Слуги разошлись по собственным домам. Ему больше не нравилось, что какие-то люди постоянно живут в его доме.

Поезд Розы прибыл в Монреаль, в Старый город. Обратный путь оказался гораздо дольше, чем дорога до Нью-Йорка. Она была в купе одна, все больше смотрела в окно. Она чувствовала себя потерянной, ее ужасала мысль о том, что она бросила Пьеро в Нью-Йорке. Каждая миля пути тянулась нескончаемо долго.

Когда участники труппы сошли с поезда, клоуны и танцовщицы застегнули пальто на все пуговицы и плотнее затянули шарфы. Воздух здесь был значительно холоднее. Всегда забываешь, как холодно в Монреале, до самого прибытия. По возвращении из Нью-Йорка все наперебой говорили, что Монреаль кажется совсем маленьким. Он выглядел как скопление разбегающихся рядами в стороны кукольных домиков!

Роза пошла домой, в гостиницу «Валентин», серый пес семенил за ней. Улица показалась ей красивее, чем она ее помнила. Роза с теплым чувством смотрела на детали отделки фасада гостиницы. Она вернулась к себе.

Открыв входную дверь, Макмагон ощутил суеверный страх и невольно слегка подался назад. В доме было так темно и так тихо, что он почувствовал себя как в гробу. Тьма домов в Вестмаунте густая, будто бархатная. В домах центра города такой темноты не бывает. До их помещений всегда доходит свет уличных фонарей. Там постоянно слышны шум проезжающих машин и шаги пешеходов. Уличные фонари там устроены так, что всегда можно видеть обнаженное тело человека, с которым спишь. Там никто не может подкрасться к тебе в темноте.

Когда она вошла в вестибюль гостиницы «Валентин», пожилая женщина за стойкой регистрации поздоровалась с ней, не имея понятия о том, что Роза стала хозяйкой заведения. Чемодан она опустила рядом на пол. Обувь не утопала в ворсе ковра, как в гостинице «Ромео». Ворс был вытоптан, ковер был твердый, как пол, рисунок под грязью не просматривался. Она стояла, разглядывая помещение.

Здесь все принадлежало ей. Она понимала, что вернулась домой, но чувствовала теперь себя по-новому. Ее переполняла гордость. Обои пересказывали ей старую детскую сказку. С решетки камина на нее смотрел чугунный фавн.

Она обратила внимание на то, что на кушетке из золотистой бархатной обивки стали выпирать пружины. Раньше Роза не придавала значения поломанным вещам. Теперь они стали ее проблемой. Ей это нравилось. Она чувствовала ответственность за них. Она совершенно точно знала, как эта гостиница должна выглядеть. На потолке у входа была нарисована картина. Со временем изображение помрачнело и потемнело. Но если подняться по приставной лестнице с ведерком мыльной воды и мочалкой, снова появятся звезды с планетами и засияют во всей своей красе.

Макмагон открыл дверцу стенного шкафа в вестибюле, чтобы повесить пальто. Он вздрогнул и отпрянул назад. В угол шкафа забилась Роза. Она закрыла лицо руками и считала до десяти, как будто играла с детьми в прятки. Тут он понял, что, конечно, это всего лишь упавшее с полки свернутое одеяло.

Он подошел к лестнице, которая вела в спальни. Роза оказалась и там. На ней были треуголка и смокинг, над верхней губой темнела тонкая ниточка нарисованных усиков. Не было сомнений, что она с детьми собралась на маскарад. Он взбежал по ступеням, сознавая, что это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, и понял, что в темноте принял за Розу настенную вешалку.

Тут Макмагон бросил взгляд на лестничный пролет, ведущий на третий этаж. Из замочной скважины двери в детскую вился еле заметный сигаретный дымок.

Повернувшись к лестнице, Роза замерла. На верху лестничного пролета, сразу за поворотом, стоял Макмагон. Он пришел сюда, чтобы ее убить. Он оказался здесь, чтобы поставить ее на место. Она чуть не выронила чемодан и тут поняла, что это вовсе не Макмагон. Она приняла за него оконную штору, на которую время от времени тянуло ветерком из окна. Она поднялась на второй этаж. В конце коридора, который вел в ее комнату, перегорела лампочка. У ее двери чуть колыхалась черная тень.

Розе пришло в голову, что Джимми мог ее предать. Откуда ей знать, что все это принадлежит ей? Может, он рассказал Макмагону о ее плане. Может, он позволил ему ее убить. Макмагон все еще был жив. Может, Джимми посадил Тайни на поезд, чтобы ее прикончить. После приезда в Монреаль Тайни она больше не видела.

Когда она подошла к двери своего номера, глаза Розы уже привыкли к темноте, и ей стало ясно, что там никого нет. Она стояла возле двери. Она услышала, что в номере что-то свалилось на пол.

Макмагон очень медленно и осторожно отворил дверь в детскую. Он думал, Роза и там ему примерещится. Был уверен, что увидит ее. Ей снова будет восемнадцать. И никого до него у нее не будет. Она будет девственницей. С яблоком на голове. Она будет там его ждать. Она опять будет там его ждать.

– Роза, – прошептал он.

Мопс, похожий на окурок сигары, просеменил по дому как на цыпочках.

Она открыла дверь в свой номер. Ей казалось, он будет сидеть там в кресле и ждать ее.

– Мак? – прошептала Роза.

Пудель осторожно заглянул в комнату, как будто поздно вернулся домой и старался никого не побеспокоить.

Раздался выстрел.

В разных концах города Макмагон и Роза схватились за сердце. Каждый желал смерти другому. Кто же на самом деле в кого выстрелил? Никто из них, казалось, этого не знал. Такой поступок приканчивает и жертву, и заказчика. Они оба закрыли глаза.

Роза открыла глаза. Она почувствовала, что ее тошнит. Она могла поклясться, что в тот миг ее сразила пуля. Она посмотрела вниз, чтобы увидеть, где на ее теле пуля оставила рану.

Она ничего не ощущала. Ей хотелось почувствовать боль от раны в том месте, куда вошла пуля. Ей хотелось убедиться в серьезности и достоверности того, что она только что сделала. Ей хотелось, чтобы пуля ее тоже убила. Но она знала, что так не бывает. Она очень долго была не способна осознать, как случилось, что она смогла причинить такое зло.

Макмагон открыл глаза в последний раз. Он лежал на полу, и последней его мыслью было: «Слава Богу. Слава Богу за то, что я что-то значил для этой милой девочки». Он бросил взгляд на небеса в окне в беспричинной надежде туда попасть. Больше он уже никогда ничего не видел.

Пудель тявкнул на крысу, опрокинувшую с полки вазу. Грызун торопливо скрылся в трещине стены, из которой вылез.

Роза закрыла за собой дверь. Как случилось, что она бросала всех мужчин в своей жизни? Она сознавала всю значимость ответственности за свои поступки. Она была независима, ее действия имели огромные последствия. Ее дела имели большое значение. Она должна была продолжать идти по уготованному ей в жизни пути.

Рисунок красных цветов на ковре расходился от нее во все стороны, как большая лужа крови.