Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

18. Роза и яблоко

В комнате миссис Макмагон Роза нашла странную книжку, упавшую с кровати на пол у стены. Вообще-то она не собиралась совать нос в чужие дела. Она просто убирала осколки чашки, которую миссис Макмагон со злости разбила о шкаф, стоявший рядом с кроватью. Чтобы собрать все осколки, девушке пришлось отодвинуть некоторые вещи от стены, и тогда она обратила внимание на небольшую книгу с темно-красной обложкой. Розу всегда, словно волшебной силой, как магнитом, тянуло к книгам. Даже если она их не читала, ей хотелось их понюхать, пробежать пальцами по страницам или просто пролистать. Ей никогда не приходила в голову мысль о том, что книги могут хранить тайну. Ведь они были написаны для того, чтобы их читали другие. Их же не писали для одного человека. Точно такие же можно было найти в магазине.

Она села на пол, скрестив ноги, и раскрыла книжку. Там было много иллюстраций. Они были проложены папиросной бумагой, которую нужно было приподнять, как приподнимают занавески на окнах, когда хотят выяснить, что происходит на улице. Или как стягивают с кровати простыню, чтобы посмотреть, чье тело она укрывает.

Сначала Розе показалось, что увиденное было игрой воображения, что собственные глаза ее разыгрывают или дурачат. Она продолжала смотреть на картинку, но изображение не менялось. Обнаженные фигуры на рисунке упрямо не хотели ни одеваться, ни менять позы, явно свидетельствующие о том, что они совокупляются. Они не звали на помощь, не носились по комнате, хватая одежду и набрасывая ее на себя, при этом громко извиняясь за то, чем они только что занимались. Ноги женщины продолжали оставаться разведенными в стороны. Платье все так же было задрано выше бедер. Голова ее запрокинулась в экстазе. Рот был все еще открыт, а глаза томно прикрыты. У мужчины все еще был высунут язык. Его голова находилась между ее коленей. Штаны были спущены. Он продолжал сжимать свой половой орган.

Почему она не сделала для Пьеро то, что ему хотелось? Если бы он попросил ее об этом сейчас, она не нашла бы в себе сил ему противиться. Она так хотела, чтобы он к ней прикоснулся, что пообещала бы ему все, о чем бы он ни попросил. Роза постоянно мысленно возвращалась к этому моменту и вновь его переживала. Каждый раз она бы говорила Пьеро: «Да мне нет в этом мире дела ни до чего, кроме тебя». И после этого в голове ее возникала другая сексуальная фантазия. О том, что стал бы с ней делать Пьеро.

Ее обуревали желания. Вместо того чтобы их подавлять, Роза давала простор воображению. Она неспешно представляла себе их осуществление.

Желания заполняли ее как вода, просачивающаяся из-под двери и постепенно затопляющая комнату. Так ее затопляла страсть. А поверх нее плавали все тарелки и чашки. И опрокинутые стулья. И книги, кружившиеся вокруг нее в хороводе, раскрывались, мечтая, чтобы одновременно была прочитана каждая их страница. А потом, наконец оторвавшись от пола, поднималась ее кровать, достигала потолка, когда он мешал ей двигаться выше, выплывала из окна и летела к луне.

Роза смотрела на разных мужчин, встречавшихся ей на тротуарах, в парке, в магазинах. Если ей удавалось глядеть им в глаза больше трех секунд, она точно знала, что им хочется с ней сделать. Каким-то образом они понимали, что она получила от них это сообщение, краснели и отводили взгляд. Каждый мужчина считал себя развратнее других. Если бы все мы знали, что все мы извращенцы, мы все могли быть гораздо счастливее.

Она так делала вместо того, чтобы вести половую жизнь. Ей было достаточно понимать, что творится в умах мужчин.

Роза проникала в них, как будто они были комодами, а она заглядывала в их выдвижные ящики. Она смотрела под сложенные предметы одежды. Она находила мужские скабрезные почтовые открытки. Она их вынимала и рассматривала. И при этом обнаруживала в них кое-что забавное.

Она ехала в трамвае и начинала представлять себе сексуальные фантазии в головах мужчин. Мужчина с огромными усами вставал на колени, задирал ей юбку и начинал ее вылизывать. После этого весь день не мыл лицо. А когда ложился спать, ее запах окутывал его как облако.

А другой хотел, чтобы она облизала его член. Это ее чуть не рассмешило. Бедный малый – ему этого хотелось больше всего на свете, но он боялся ее об этом попросить.

Еще один просто хотел, чтобы все время, пока они совокуплялись, она говорила ему, что он грязное животное.

Она уставилась на одного мужчину, стараясь понять, что творится у него в голове, а тем временем ее собственное желание разрасталось внутри нее, как воздушный шар, надувавшийся все больше, больше и больше. Ей было только нужно, чтобы он взял булавку, проткнул его и взорвал так, чтобы она вскрикнула.

Роза звякнула в звонок водителю трамвая. Она сошла на следующей остановке и дальше пошла пешком.

Она представила себе, как дала мужчине знать, что поняла его. Как будто он только что овладевал ею именно тем странным способом, каким всегда этого хотел. Он только что встретил женщину, исполнившую все его желания, и теперь ему ничего не было нужно от мира. А в это время она уходила по улице, даже не оглянувшись на него. Как будто он был одеждой в гардеробе, которую она примерила и выкинула за ненадобностью.

Как-то вечером Макмагон рано пришел домой. Когда люди входят в дом с холода, возникает впечатление, что их окутывает прозрачная шаль. А когда люди возвращаются, сделав что-то порочное, их тоже окутывает что-то похожее. В их присутствии вас внезапно пробирает озноб. Именно такое ощущение охватило однажды Розу, когда Макмагон вернулся домой. Она поняла, что девушки-служанки в отношении него не ошибались. Совсем недавно он сделал что-то гнусное. В зубах он сжимал сигару. Вившийся над ней дымок чем-то походил на очертания худенькой девицы, стянувшей комбинацию ниже колен.

Макмагон всегда поглядывал на нее искоса. Словно в чем-то ее подозревал. Словно предчувствовал, что она его погубит. Это ощущение было сродни звериному инстинкту. Как у кошки, которая чует проходящую мимо собаку. Роза была хищником, а он – добычей. Он был мужчиной. Негоже ему было опасаться такой девчушки. Она ведь такая худышка. Все, казалось, было как-то шиворот-навыворот. Разве не он должен ее погубить? Возникшее чувство было для него внове, ему надо было к нему приноровиться. Оно ему импонировало.

Она, как в театре теней, изобразила на стене птицу. Это был черный ворон. Каким-то образом черный ворон умудрился перелететь по коридору со стены ее спальни в его спальню. Там птица стала ждать, когда можно будет клевать его труп.

Макмагон походил на великана. Она попала под воздействие его гравитационного поля. Он был центром вселенной каждого человека, жившего рядом с ним. Такое бывает в каждом доме. Либо вы попадаете в чью-то орбиту, либо вы должны всех вовлечь в собственную сферу притяжения.

В ту ночь, лежа в кровати, Роза представляла себе, что велела Макмагону опуститься на четвереньки и сто раз нежно ее поцеловать между ног. Она представляла, что привязала оба его запястья к стойкам кровати и бешено на нем скачет.

Если человек способен что-то вообразить, значит, физические законы вселенной позволяют это сделать. Так сказал какой-то греческий философ.

Она лежала в своей маленькой кровати, изможденная и счастливая, сознавая, что ей доступны такие состояния, о которых раньше она даже понятия не имела. Фантазия оказалась откровением. Она уснула, ощущая удовлетворение первооткрывателя, который только что разглядел землю в подзорную трубу. А чайки тем временем носились над ее головой и громко кричали: «Земля по курсу! Видим землю!»

Роза явно интересовала учителя Хэйзл и Эрнеста по математике. Встречая ее, он всегда пытался с ней заговорить. Он дал ей почитать книгу Виктора Гюго. Раскрыв ее, Роза нашла между страниц засушенный цветок. Она задержала взгляд на маленьком цветочке, процесс старения которого был прерван.

Они вместе сидели на заднем дворе. Там увядали белые цветы, как будто ребенок устроил званое чаепитие, после которого весь ковер на полу был усеян крошками. Учитель рассказал ей о своем маленьком домике и о том, сколько зарабатывал.

– Я бы хотел завести семью. Мне кажется, у нас с вами могли бы быть очень красивые и счастливые дети.

Во время разговора она зевала. Она зевала, зевала и никак не могла остановиться. Мысль о том, чтобы жить вместе с ним, навевала на нее невыразимую скуку.

Все остальные служанки считали, что выйти замуж за учителя было бы совсем неплохо. Он был такой симпатичный, такой вежливый и, конечно, не стал бы ее бить. И хотя Роза была еще очень молода, они думали, что для нее выйти замуж было бы хорошо до того, как она скатится вниз по наклонной. Но никакой страсти к учителю математики она не испытывала. Она испытывала совсем другое страстное стремление, которое никак не могла оставить без внимания.

Макмагон походил на медведя. По ночам он постоянно громыхал чем-то в доме. Он включал свет, ронял какие-то предметы на пол, стучал тарелками, совершенно не думая о том, что может кого-то беспокоить. Он в одиночестве в темноте доедал остатки индейки. Его могучий храп доносился до Розы даже внизу, в прихожей.

Ей импонировала мысль катиться по наклонной. Она с любопытством думала о том, что случится, если ни один мужчина не возьмет ее в жены. Это представлялось ей самым верным путем к приключениям. Хоть она могла целый день напролет смешить людей, иногда ей хотелось трагедии.

И вот как-то вечером Роза столкнулась с Макмагоном после того, как уложила Эрнеста. Их взгляды встретились. В глубине их зрачков возникло что-то такое, чего раньше не было. Они всматривались в глаза друг друга, пытаясь понять, чем это новое могло быть. Что именно они узнали друг о друге. До них это дошло одновременно. Прошлой ночью их одолевали схожие сексуальные фантазии. Осознание этого обстоятельства потрясло Розу. Как будто ей набросили на шею петлю и пол ушел из-под ног. Ощущение было замечательное.

– Не прикасайтесь ко мне или я закричу.

– О чем ты говоришь? Ты что, с ума сошла? С чего бы это мне тебя трогать? Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне?!

– Я никогда не позволю вам ко мне вот так прикасаться, за здорово живешь. Я ничего к вам не испытываю, поэтому вам придется мне заплатить, дать мне то, что я хочу, когда я захочу.

Макмагон вытаращил на нее глаза.

– Ты мне и даром не нужна. Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты не боишься, что я выгоню тебя вон? Не думаешь, что я вышвырну тебя на улицу?

– Нет.

– Тебе не страшно?

– Вы не вышвырните меня вон.

– Значит, ты хочешь стать шлюхой?

– Если вы так ставите вопрос, то да.

Конечно, Роза опасалась, что он выгонит ее из дома. Она очень боялась, что все пойдет не так, как она задумала. Риск был огромный. Она вполне отдавала себе в этом отчет. Это напоминало ей фортель, который она, бывало, проделывала, давая представление в приютской спальне для девочек. Она укладывала стопкой на голове по восемь или девять Библий и как ни в чем не бывало ходила с книгами по помещению, будто ничего необычного в этом нет. Проделывая этот номер, она очень сильно рисковала, поскольку, если бы Библии свалились на пол, от грохота тут же набежали бы сестры милосердные и учинили Розе жестокую расправу.

Она поднесла указательный палец к губам, произнесла: «Ш-ш-ш», – а потом скользнула к себе в комнату.

Такое представление было для нее новым. И как всякое новое представление, оно стоило ей сильного нервного напряжения.

Выступления, вызывавшие у нее особенно явственный нервный трепет, удавались ей лучше всего. Когда ее осенял присутствием дух гениальности, она всегда испытывала двойственное чувство: смирение (оттого что он ее посетил) и ужас (оттого что он может ее покинуть).

Дрожа, она присела на краешек узкой односпальной кровати. Но Макмагон не стал разжигать в ней страсть. Однако теперь он каждый день наблюдал за ней.

Его жена была прекрасна. Его жена выглядела как свет солнца, врывающийся сквозь окно. В мире не было такого человека, который не признал бы ее невероятно красивой. После их первой встречи с Макмагоном они повсюду постоянно появлялись вдвоем. Когда она заходила в казино, все начинали выигрывать. Когда она входила в помещение, каждый начинал лучше думать о себе. Всем вдруг казалось, что они находчивее, умнее и обаятельнее. И потому всем всегда хотелось, чтобы она была рядом.

Но она никогда не обратила бы на него внимания, даже не взглянула бы в его сторону, если бы он не был так непристойно богат. На деле именно его деньги купили ему любовь. Учитывая все то, что он повидал в этом мире, Макмагон всегда без колебаний обменивал любовь на деньги. Такая сделка представлялась ему настолько же надежной, как инвестиции в электричество. Но она всегда косвенно давала ему понять, что он был преступником.

Девушка смотрела на него с нескрываемым вожделением.

Она сказала ему, что за доллар изобразит котенка. Он дал ей доллар. Она поставила мисочку с молоком на пол, опустилась на четвереньки и вылакала все молоко. Потом поднялась с пола и ушла. Он не знал, как реагировать на только что увиденное. Он был испуган. Это заставило его чувствовать себя виноватым, как будто его жизнь была преступлением и он внезапно раскаялся в содеянном.

Есть мужчины, которым нравятся всякие странные и порочные извращения. Владел же он, в конце концов, публичными домами. Вещи, которые подобные мужчины любили, были настолько смехотворными, что порой он думал о них как о детях. Сам бы он никогда не стал заниматься такой ерундой.

Роза подошла к нему и протянула запястья, чтобы Макмагон их увидел. Ее руки были связаны черной лентой.

– Как, скажите на милость, такое могло случиться? – спросила она.

Он понятия не имел, что следовало ей ответить.

Проходя мимо с воображаемым именинным тортом, Роза запела «С днем рождения тебя». Каждый раз, когда она дула на воображаемую свечку, Макмагон чувствовал себя так, будто его сердце было тем пламенем, которое она погасила. Он как будто умер. Он умирал девятнадцать раз. Ровно столько воображаемых свечей было на воображаемом пироге.

Он никак не мог понять, хочет она его погубить на самом деле или Роза просто извращенка.

Она стояла и держала банан. Потом медленно стала его опускать, пока он не оказался на уровне ее бедер. Как будто это был половой член.

Роза поставила на пол корзину для белья. Она склонилась к стене и стала ее целовать. Она целовала ее нежно и немного нерешительно, как будто они со стеной касались друг друга впервые. Как будто они через поцелуи узнавали друг друга перед тем, как перейти к чему-то более сокровенному.

Она прислонилась к двери запасного входа в дом. На ней был жакет. Ее волосы трепал ветер. Рядом с ней стояла перевернутая колодкой вверх швабра.

– Ой, даже не знаю, такой ли он на самом деле красивый. Думаю, в ночном клубе есть и получше него мужчины. А для тебя каждый мужик – красавец.

Швабра, служившая Розе собеседницей, придвинулась к ней чуть ближе.

– Да ты что? Ты бы дала. Ой, а я даже не знаю. Не знаю, дала бы я ему к себе прикоснуться.

На мгновение Макмагону показалось, что швабра чуть качнулась, как и Роза, сдерживая хохот. Они смеялись над ним, потому что считали его дураком или потому что он им и в самом деле нравился? Может быть, в отношении любой женщины, решившейся ответить взаимностью на ухаживания мужчины, перемешано и то и другое?

Он понятия не имел, каково заниматься любовью с такой девушкой. Макмагон думал о том, как заниматься с Розой любовью, точно так же, как думал о сексе, когда еще был девственником. Как могло случиться, что она оказалась опытнее, чем он? Может быть, священники становились в очередь в ожидании близости с ней? Он слышал, что такого рода явления были достаточно распространенными. Но откуда же в ней столько бесстыдства?

Ему хотелось любить ее особым способом. Он хотел, чтобы она шептала ему на ухо правила этих странных новых форм соития. Он бы все эти правила соблюдал. Он всем бы им подчинялся. Если бы одно из этих правил требовало от него поклоняться ей, стоя на коленях, он бы так и делал. Он и в самом деле надеялся, что так случится.

В страстном желании быть с Розой Макмагон не находил никакого смысла. Он хотел избавиться от него, как от назойливой мухи, как от какой-то странно непереносимой боли. Единственный способ покончить с этим наваждением состоял в том, чтобы с ней переспать.

Она стояла в коридоре, водрузив на голову яблоко, как Вильгельм Телль, – отчаянная до безрассудности. Будто приглашая любого сделать с ней все, что ему заблагорассудится. Он не смог ей противиться. Он взял яблоко и заткнул ей его в рот, чтобы она не могла закричать, когда он в нее вошел.

Макмагон взял ее в детской. Груда кубиков развалилась. Там был огромный кукольный дом. Все маленькие куклы, казалось, уставились из окон на Розу. Они собрались в комнатах, глядя на Розу так же, как сироты собирались и смотрели на падавший снег, на странные чудеса внешнего мира, который им не принадлежал. На подоконнике выстроились в ряд оловянные солдатики. Они были не на ее стороне. Хоть ростом они достигали лишь трех дюймов, это были мужчины. В углу стояла палочка с лошадиной головой. Голова была сделана вручную из оранжевой пряжи, а на месте глаз кто-то пришил лиловые пуговицы.

По сравнению с Макмагоном Роза была очень худенькой. Это сравнение относилось не просто к размерам. Оно было связано с возрастом. Чем старше вы становитесь, тем полнее. А она пока прожила всего девятнадцать лет.

Ей нравилось, что он такой громадный. У нее возникло чувство, будто он был горой, на которую она совершала восхождение. Он поднял ее на руки и пронес через комнату, точно она весила всего десять фунтов. Сестры милосердные никогда не носили ее на руках, даже смеха ради. Просто потому, что не смогли бы противиться своему порыву. Потому, что захотели бы прижать ее голову к своей. Они вообще никогда не брали ее на руки.

Когда он в нее вошел, Роза даже представить себе не могла, какое испытает потрясающее чувство. Ощущение было такое, что ее бросили в озеро. Ей хотелось этого до безумия. И когда он это сделал, у нее вырвался негромкий радостный вскрик. При этом она ненавидела себя за то, что отдалась кому-то другому, а не Пьеро. Но даже эта ненависть к себе дополняла то чувство, от которого ей было так хорошо. Ненависть к себе, которую она испытала перед кульминацией соития, была пределом наслаждения.

«Если настолько приятно совокупляться с тем, кого ты ненавидишь, что же можно почувствовать, когда это происходит с любимым человеком?» – спрашивала она себя. Она всегда подозревала, что относится к типу девушек, которые обожают постельные забавы. Но Роза не могла представить, что ей это будет доставлять такое удовольствие.

Макмагон был тем мальчиком из книжки, который затыкал пальцем отверстие в дамбе. Но вдруг он понял, что больше не может нести это бремя ответственности. Ему захотелось вынуть палец из отверстия и занять жизнь другими делами. Он был узником этого отверстия. В конце концов он убрал палец, и из отверстия хлынула вода. Она все вокруг него разрушила, погубила цивилизацию, и всех смыл жуткий потоп.

И его самого ужасный водоворот поглотил в тот момент, когда он испытывал эйфорию, которую утопающие, как считается, чувствуют перед тем, как их покидает жизнь, – так же, как ребенок отпускает ниточку, к которой привязан воздушный шарик.

Роза быстро шла по коридору, ее продолжала бить мелкая дрожь. Ей очень нравилось влажное ощущение, вызванное Макмагоном у нее в промежности.

А когда на следующее утро Макмагон встал с постели, у него возникло такое чувство, что он восстал из праха.

На следующий день в детскую вошла горничная и увидела там яблоко. Как чудно обнаружить яблоко, которое никому не принадлежало, у которого не было никакого прошлого. Она подняла его и откусила кусок. Это было самое чудесное яблоко из всех, какие ей доводилось пробовать.

19. Ложка, полная мечты

Пьеро приснился сон: он сидит в комнате, где с потолка свешивается тысяча лампочек. Электрический свет такой сильный, что кажется исходящим от Господа сиянием. Ирвинг решил, что это знак свыше. Он инвестировал немалые деньги в «Дженерал электрик». Ирвинг начал вкладывать деньги под влиянием снов Пьеро. Эти капиталовложения приносили прекрасный доход. Он редко прислушивался к словам советников, вместо этого больше полагаясь на Пьеро. Он пообещал ему оставить кое-какие деньги, поскольку тот их честно заработал.

Пьеро воскликнул:

– Не надо говорить о таких вещах!

Но Ирвинг был слаб, годы наложили на его здоровье тяжелый отпечаток. Как-то вечером Пьеро, как обычно, помог старику забраться в ванну. Ирвинг уселся там, зажав в руке стопку бренди, пока Пьеро шампунем мыл ему голову. Смывая шампунь, он вылил мыльную воду на голову Ирвинга, который обратил внимание на то, что у бренди возник мыльный привкус.

Позже Пьеро присел рядом с ним на широкой кровати под несуразно большим балдахином и стал его с ложки кормить супом. Под рукой он постоянно держал салфетку, которой вытирал стекавшие по подбородку Ирвинга капли.

Ирвинг перестал выходить из дома, потому что не хотел, чтоб его видели таким старым и немощным. Он позволял это только Пьеро, который не брался судить людей. Теперь их прогулки ограничивались стенами особняка.

На дворе стояла зима, и Ирвинг переживал из-за того, что не доживет до лета и не увидит свои розы. Пьеро нанял художника-пейзажиста, чтобы тот разрисовал розами стены в спальне. Увидев замечательную стенную роспись, старик заплакал, решив, что уже умер и, к своему удивлению, очутился на небесах.

Как-то утром пьеро повесил свой модный костюм на плечики и убрал в шкаф. На нем были зеленая майка и пижамные штаны Ирвинга, подвязанные на поясе шнурком. Он прошел в спальню, держа в руках поднос, на котором лежали сыр с хлебом и несколько персиков, оставленных бакалейщиком перед входом в дом. При виде старика, застывшего в недвижимости и уставившегося в потолок, Пьеро выронил поднос и вскрикнул.

Над его головой висела люстра, сделанная из восьми тысяч стеклянных подвесок, казавшихся превратившимися в льдинки на полпути к земле каплями проливного дождя.

Пьеро вызвал служителей похоронного бюро. Он сидел рядом с телом Ирвинга, держа его за руку и время от времени шепотом повторяя: «Будет, будет». Приехали люди из бюро ритуальных услуг, положили старика на носилки и вынесли его, переступая через разбросанные в коридоре свитеры и тарелки. Когда большая входная дверь с глухим стуком захлопнулась, в доме стало тихо и пусто. Пьеро толком не знал, что ему делать, но не успел он сообразить, как объявился сын Ирвинга.

Пьеро в спешке оделся, испуганный грозным видом мужчины среднего возраста. Он пытался пригладить торчавшие в разные стороны растрепанные, немытые лохмы. Он рылся в бумагах на ночном столике. Он искал что-то чрезвычайно важное для его будущего. Он нашел это под кофейной чашкой, стоявшей на шляпе, покоившейся на стопке пластинок, кое-как угнездившихся на пустой коробке из-под торта, лежавшей на книге Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой». Пьеро читал эту книгу Ирвингу три раза. Он показал сыну Ирвинга лист бумаги, служивший дополнением к завещанию его отца.

Тот тут же скомкал его и бросил в печку. Так Пьеро в свои девятнадцать лет остался без единого гроша в кармане.

Но еще хуже было то, что, хотя за последние четыре года Пьеро был самым близким Ирвингу человеком, на кладбище он стоял позади всех собравшихся на похороны. Полные женщины средних лет, одетые ради церемонии во все черное, напоминали футляры для виолончелей, составленные за кулисами на время концерта. Фетровые шляпы мужчин походили на стадо улиток. Жизнь детей Ирвинга должна была несказанно улучшиться со смертью их отца благодаря наследству, которое им предстояло получить. Пьеро был единственным, кто остался при пиковом интересе.

А еще Пьеро был единственным, кому действительно не хватало старика.

Ему хотелось заползти в могилу Ирвинга и выстрелить себе в голову. Тогда его могли бы похоронить вместе с Ирвингом. На небесах они бы встретились вновь, лежа там на одной огромной небесной кровати. Пьеро, спотыкаясь, брел как сомнамбула, не глядя под ноги, и наткнулся на большую статую, стоявшую на его пути к могиле. Он отступил на шаг назад и взглянул на нее. То был огромный высеченный из камня ангел с взъерошенными от исступления волосами. Юноша не мог определить, какого пола был ангел – мужского или женского. Всего одним каменным большим пальцем ноги статуи можно было размозжить ему череп.

Но ангел с огромным каменным мечом преградил Пьеро вход в рай. Ангел, казалось, ясно давал ему понять, что надо идти обратно. Поэтому он повернулся и пошел другим путем.

Пьеро сел на трамвай, идущий к центру города. Там можно было околачиваться сколько душе угодно. Мимо процокала копытами лошадь, как девочка в деревянных башмачках. К кому теперь мог пойти Пьеро? Он вспомнил обо всех людях в детском доме, оставшихся в его прошлом, но теперь у него не было никакой возможности их отыскать. С тех пор прошло слишком много времени. Время было совсем не то, что физическое расстояние. Дорожные карты для путешествий во времени не продавались.

В витрине универмага он заметил пианино. Противиться искушению Пьеро не смог. Ему надо было поиграть, чтобы успокоиться. Он вошел в помещение, поднялся на подиум витрины и стал играть. Инструмент издавал громкий и ясный звук. Как-то подростком Пьеро уже играл на таком своенравном пианино, когда выступал с Розой. Напряженные, уверенные звуки, казалось, делали ее решительнее. Она танцевала, кружась, и притопывала под музыку, как солдат, отплясывающий на могиле врага. Она прикладывала палец к верхней губе, изображая усы. Вспоминая об этом, Пьеро улыбался.

Когда он играл, на тротуаре остановилась молодая голубоглазая женщина в шляпке колоколом, покрывавшей рыжие волосы, и уставилась на него. Потом она исчезла. А потом Пьеро обнаружил, что она сидит рядом с ним на скамье. Ее глаза были необычайно большими, как будто она смотрела сквозь увеличительные линзы.

– Ты кто? – спросил ее Пьеро.

– Я Поппи. А тебя как зовут?

Когда девушка заговорила, он заметил, что у нее нет одного переднего зуба.

– Вообще-то меня зовут Джозеф. Но ты можешь меня звать Пьеро.

– У тебя прикид отпадный.

– Спасибо. Мой отец сшил его на заказ. Сегодня он умер, и я остался гол как сокол.

– Ты очень хорошо играешь на пианино.

– Мне хотелось найти работу пианиста.

– Тебе должно подфартить. Все пианисты играли для немого кино, а теперь нужда в них отпала. Но я знаю один кинотеатр, где нужен человек, чтобы мыть грязные полы. Хочешь, адресок подкину?

– Да, очень. Ты осуществишь заветную мечту такой новоявленной голи перекатной, как я.

– Так тому и быть: дом тысяча триста сорок по улице Сент-Катрин в западной стороне. Скажи им, что тебя прислала Поппи. Хотя лучше скажи там управляющему, что тебя послала Рыжая-с-Небес. Он меня под таким погонялом знает.

– Спасибо тебе. Ты просто ангел.

– Так меня тоже кличут. Слушай, а ты не хочешь прошвырнуться со мной в китайский квартал? Мне не нравится ходить одной, и тебе вроде как надо бы взбодриться.

– Годится.

Они вместе пошли в китайский квартал. Некоторые дома там оказались облицованы красным глазурованным кирпичом. Концы крыш у них были загнуты кверху, как мыски у шлепанцев. Там продавали не такие куски курятины, как те, к которым привык Пьеро, в частности ножки. Там были бакалейные лавки, где торговали всякими деликатесами, например маринованными яйцами. На выставленных в витринах манекенах красовались шелковые кимоно, расшитые золотыми драконами и разноцветными бабочками. Там были небольшие молельные дома, к стенам которых крепились золотые таблички, исписанные иероглифами. И на каждом углу в небольших ресторанчиках посетителям подавали китайское рагу с грибами и острой приправой.

Девушка элегантно перепрыгивала через лужи, в которых плавали куриный жир и всякая другая мерзость. В одной лавке, где торговали китайским угощением, похожим на сахарную вату, в дальнем ее помещении можно было разжиться героином. Оттуда все возвращались домой с замутненным взглядом и розовой картонной коробкой с белой волокнистой сладостью внутри.

Они нырнули в узкий проулок и в конце его зашли в помещение. Там на табуретке сидела у стола девушка-китаянка. На ней были серое платье, серебристые чулки и синие кожаные туфли на высоком каблуке с потертыми мысками. Ее черные волосы были заложены за уши, она читала роман Агаты Кристи. Рядом с ней в глубокой миске с водой на столе кругами плавала причудливая золотая рыбка с черным отливом, как будто по ее бокам провели кисточкой, которую предварительно макнули в черные чернила. Когда Пьеро и Поппи вошли в лавку, девушка позвонила в стоявший на столе колокольчик, даже не взглянув на него. Появился престарелый китаец в традиционном шелковом наряде и проводил их в заднее помещение.

Там на стене в рамочках красовались иероглифы. По всему помещению были расставлены лежанки и кушетки. Пьеро был неприятно поражен видом людей, лежавших на полу на тонких матрасах. Они даже не снимали пальто. Они выглядели так, будто их подстрелили по дороге на работу. На лбах у них выступал пот. Они обнимали совершенно незнакомых соседей. Но в этом не было ни намека на любовное влечение плоти. В них еще билась искра сознания. Они еще пытались что-то подглядеть одним глазком. Они были похожи на маленьких детей, изо всех сил старавшихся не заснуть, чтобы до конца дослушать сказку, которую им читала мама.

Поппи нашла стопку из трех матрасов, сложенных как коржи бисквитного торта. Она купила трубку, прикурила и глубоко вдохнула. Потом передала трубку Пьеро, чтобы он сделал то же самое.

Он почувствовал зуд на спине прямо под лопатками. Ощущение становилось все сильнее. Ему надо было там почесать. Если бы он хоть кончиками пальцев смог коснуться того места, где чесалось, все бы прошло. Он попытался протянуть руку через плечо, чтобы почесать, но пальцы не доставали. Тогда он постарался дотянуться до чесавшегося места снизу, но и эта попытка закончилась неудачей.

Затем зуд превратился в болезненное жжение, причем боль усиливалась. Там определились две болевые точки. Они давили в спину все сильнее, сильнее и сильнее. Как будто под кожей его угнездилось что-то живое, и оно пыталось оттуда выбраться. Тут он почувствовал, как кожа его разошлась. И из-под нее с силой выпростались два крыла. Как только это случилось, Пьеро ощутил дивный покой.