Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

Он пошевелил крыльями. Разве не были чудесны эти замечательные дополнительные конечности, которые могли вознести его в пространство таким восхитительным способом? Вся жизнь его до этого была будто ограничена стенками ящика, а теперь, наконец, он мог мчаться во всех направлениях.

Пьеро чудилось, что он летит. Все вокруг утратило материальность. Материи больше не было, осталась только энергия. Он взлетел над полом. Он парил под потолком. На жести потолка росли цветы. Лампочка обожгла его галстук. Предела его полету не существовало.

Он закрыл глаза и полетел. Пьеро уносило вдаль. Он знал, что надо определить свое место во вселенной, чтобы найти путь назад. Веки его стали как огромный, тяжелый бархатный занавес, поднять который было выше его сил. Может быть, он вылетел из окна прямо в Млечный Путь.

Когда действие героина прошло, крылья сложились и втянулись под лопатки. Он удивился тому, что крылья сами собой смогли убраться внутрь, если только что были снаружи. Но они исчезли.

20. У миссис Макмагон возникла идея

– О чем ты говорила с гувернанткой? – позже спросил Макмагон у жены.

– Ах, с Мари? Хотя на самом деле с Розой. Ты же знаешь, она любит, чтоб ее так называли.

– И дети ее так зовут?

– Конечно. Они делают все, что она скажет.

– Почему же тогда она не заставит их хорошо себя вести? Почему у всех людей дети как дети, а мы с тобой каким-то непонятным образом произвели на свет диких зверей?

– Ей, наверное, до этого просто нет дела. Или, возможно, она понятия не имеет, что они себя ведут как-то не так.

– Ты даешь ей слишком много свободы. Она не в силах с ней совладать. Она как маленькая собачонка, которую выпустили из клетки.

– У нее романтичная натура. Можешь себе такое представить? Мать ее родила и тут же вышвырнула за дверь, а она все еще верит в любовь.

– В кого же она влюблена? Она говорила тебе, как его зовут?

– Говоря о нем, она не называет его настоящее имя. У него какое-то дурацкое прозвище. Вообще-то его зовут Джозеф. Она говорит, что хочет его найти. Но при этом и не думает выходить за него замуж, просто собирается стать его любовницей. Она говорит, он может вставать на руки и ногами вертеть мяч. Она мечтает его найти и отправиться с ним в путешествие.

– Что ты слушаешь эти ее бредни?

– Они для меня как волшебная сказка.

– Она с ним как-то связана? У нее есть какие-то мысли о том, где его можно найти?

– Завтра я собираюсь пойти в приют. Это же так просто. Я спрошу там, куда отправили жить этого недоумка, а потом мы его навестим. Если он вдруг вспомнит, кто такая Роза, я дам ей доллар.

– Мне бы тоже хотелось взглянуть на это мифическое существо.

– Я все тебе о нем расскажу. Да, чтоб ты знал, я возьму машину.

Макмагон перехватил Розу, когда она возвращалась домой. Она несла корзину с хлебом и рыбой, купленными неподалеку на рынке.

– Не подходите ко мне. Не трогайте меня, – сказала Роза, как только его увидела.

– Не ходи домой.

– Почему?

– Моя жена все про нас узнала.

Роза упала на колени. Она стала рвать траву. Она выдергивала ее из земли с таким остервенением, как будто хотела наказать за непослушание.

– Я все только порчу! Что мне теперь делать? Что теперь со мной станется? Я разрушила вашу семью. Я же, в конце концов, сумела поладить с вашей женой. Ну почему, почему, почему я такая извращенка? Теперь-то я уж точно погибла. Если б вы только знали, какие безумные мысли у меня в голове!

Она легла на спину и раскинула в стороны руки, изображая муку мученическую.

– И дети, – продолжала Роза. – Они уже и так как безумные. Только, пожалуйста, не говорите мне, что и они что-то знают про нас. Они тогда совсем сойдут с ума. Они кончат тем, что будут убивать мелкое зверье. Они станут убийцами. И я, может быть, стану такой же на всю оставшуюся жизнь. В моей натуре заложен такой порок. У меня, наверное, будет сотня любовников – чудаковатых дегенератов. А потом кто-нибудь напишет обо мне жуткий роман.

Макмагон бросил взгляд на Розу, продолжавшую лежать навзничь. Она просто прелестна, подумал он. Ее поведение не вмещалось ни в какие рамки. Разве мог он устоять против блистательной нелепости ее спектакля? До этого момента его чувства к Розе ограничивались в основном извращенной страстью с последующей реакцией, в которой страх смешивался с отвращением: именно такие эмоции в нем вызывали отношения с любой женщиной. Ни одна из них не стала для него хоть на йоту загадочной. Эти чувства не могли ни покорить такого мужчину, как он, ни грозить ему привязанностью. Но те эмоции, которые он испытывал, глядя на Розу, его явно озадачили. Хотя правильнее было бы сказать, они его ошарашили. Макмагон ощутил то самое очень редкое чувство, которое называют любовью.

Он мог оставить ее у дверей любого из своих борделей. Девушек с таким же прошлым, как у Розы, было великое множество. Все мы совершаем ошибки. Так разве не для того существуют деньги, чтобы расплачиваться за них?

– Права была сестра Элоиза, говоря обо мне, – сказала Роза, обращаясь к небесам. – Мне казалось, нет ничего зазорного в том, чтобы по вечерам кружиться в вальсе и резвиться с выдуманным медведем. Но она знала то, что и мне надо было бы знать, – нет ничего такого, что было бы придумано. Тогда я, должно быть, призывала на свою голову дьявола. Не с медведем я танцевала, а с самим сатаной. И стала проклята.

Но она была просто очаровательна! Ее терзали угрызения совести. И мучило чувство вины. Она считала себя грешницей. Макмагону вспомнились чудесные дни, когда он еще мог испытывать такие же чувства. Это Роза смогла заставить его вновь их ощутить. А он поступил с ней как грубая скотина. Он никогда не позволит другому мужчине так с ней обойтись, особенно какому-то сироте. Он протянул к ней руку и мягко взял ее руку в свою. Она поднялась с земли.

Она спотыкаясь плелась за Макмагоном. Лента, вплетенная в волосы, билась на ветру, как вороной жеребец, не желающий, чтоб его укрощали.

21. Зарисовка человека с обезьянкой

После того как действие героина прошло, Пьеро почувствовал, насколько близко к полу на деле находился тоненький матрас. Он открыл глаза, и мир показался ему более обыденным и жалким, чем раньше. Он взглянул на Поппи, спавшую с широко открытым ртом. Юбка ее задралась поверх трусов. На нее было тяжело смотреть. Он встал, прошмыгнул между матрасами и вышел на улицу. При ходьбе ноги слушались его плохо. Он их с усилием переставлял, как будто шел по мелководью. Какой же неустроенной была обыденная жизнь! Все, что он воспринимал как данность, на деле оказывалось проблематичным.

Он снял номер в совсем дешевой гостинице «Купидон», кирпичная облицовка здания, где она находилась, была покрашена в розовый цвет.

По предложению Поппи Пьеро решил сходить к хозяину кинотеатра «Савой». У «Савоя» была самая неблаговидная репутация в городе. На его рекламной вывеске всегда было несколько перегоревших лампочек. И вообще, «Савой» находился не в том районе, где положено быть кинотеатру. Обычно кинотеатры соседствовали с другими такими же заведениями. А этот втиснулся между зубоврачебной клиникой и магазином, где продавали облицовочную плитку.

Цены на сеансы и воздушную кукурузу были написаны мелом на черной створке распашной двери. На другой ее половине висела афиша идущего сейчас кинофильма. Сюжет картины состоял в том, что мужчина невероятной красоты в течение двух часов пытался в поезде изнасиловать женщину, и в конце концов, к вящему ее восторгу и радости зрителей, ему это удалось.

Внутреннее убранство «Савоя» было не таким аляповатым и безвкусным, как в других кинотеатрах в центре города. Белые стены вестибюля украшала скромная лепнина под потолком, больше там почти ничего не было. В зрительном зале экран закрывал черный занавес с несколькими золотыми кистями по нижней кромке, который плавно раздвигался в стороны, всегда застревая в одном и том же месте. Но черные кресла были мягкими. Еще там имелась оркестровая яма, в которой одиноко стояло видавшее виды пианино.

Хозяин сидел в малюсенькой конторке в дальнем конце помещения. Это был седой коротышка, дышавший через рот. Когда Пьеро сообщил ему, что его прислала Рыжая-с-Небес, он долго смеялся. Потом сказал, что ему нужен запасной билетер и уборщик в одном лице, поскольку прежний подхватил туберкулез. В антрактах, когда зрители выходят перекусить, Пьеро мог играть на пианино. Еще хозяин добавил, что в эпоху немого кино на пианино играла его горячо любимая покойная супруга, поэтому он не смог заставить себя выкинуть инструмент. Но платить Пьеро он будет не больше, чем другим билетерам.

Пьеро переоделся в красную униформу и надел шляпу с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями. Во время киножурнала он ходил туда-сюда между рядами кресел. Потом показали мультик из серии о Бетти Буп – очаровательная полногрудая Бетти устроила себе похороны. Пьеро остановился его посмотреть и посмеяться, но тут же опустился на четвереньки, чтобы небольшой щеткой подмести рассыпанную по полу розоватую воздушную кукурузу. В антракте он плюхнулся на стоявшую у пианино скамью. Ему отчаянно захотелось сыграть какую-нибудь мелодию. Он не садился за инструмент со смерти Ирвинга, и ему надо было как-то дать выход горю.

Не успел он коснуться пальцами клавиш, как из инструмента вырвались звуки. Какое счастливое пианино! Оно выглядело обшарпанным, но душа его была молода. Ему нравилось, когда на нем играли. Оно весело смеялось под пальцами Пьеро. Оно просило его продолжать. Как девушка, которая при соитии подбадривает партнера негромкими стонами и вздохами. В эти мгновения он позабыл о своих горестях и целиком отдался мелодии. Он играл заветную мелодию для Розы, той единственной, кому она была предназначена. Возможно, Роза когда-нибудь окажется в этом кинотеатре с мужем и детьми, и эта мелодия напомнит ей, как и почему она когда-то любила его, Пьеро.

Когда он закончил и настало время для посетителей возвращаться в зрительный зал смотреть кино, к его удивлению, они стали ему аплодировать. Сам хозяин, опершись о перила балкона, пожевывал сигару со слезами на глазах. Девушка в золотистой бескозырке, продававшая билеты, вышла из своей кабинки.

Когда он заиграл в следующем антракте, у Пьеро возникло чувство, что у него вновь отрасли крылья. Им снова захотелось освободиться от сковывавшей их кожи. Теперь они были обескуражены. Особенно потому, что уже познали свободу, и им снова хотелось ощутить это состояние. Они слишком хорошо понимали, что вольность их ограничена, и считали это возмутительным.

Пьеро попробовал не обращать на них внимания, но они продолжали его нервировать. Они не прекращали попыток расправиться. Они пихали друг друга, как два ребенка в школьном дворе или на заднем сиденье автомобиля, вечно недовольные, что один вторгается в личное пространство другого.

Всю зарплату он потратил на героин. Тело его после укола сразу же расслаблялось, как будто он голый лежал в ванне.

Поскольку он спускал весь заработок на героин, ему постоянно не хватало денег платить за жилье. Каждый вечер, когда он возвращался домой, хозяйка требовала заплатить за гостиницу. Ему часто приходилось придумывать всякие уловки, чтобы она не замечала его прихода. Она поставила на входную дверь новый замок. Он по пожарной лестнице взбирался к выходившему во двор окну своей комнаты.

Он худел. Все вещи, которые он носил, казались мешковатыми. Если бы не подтяжки, брюки свалились бы у него на щиколотки. И выглядело бы это так, будто он стоит в луже.

Однажды Пьеро три минуты пытался надеть куртку, которая всячески этому противилась. Как только он натягивал один рукав, рука выскальзывала из другого. Словно он внезапно стал разбираться в математике и геометрии простых действий и, как только это произошло, перестал принимать их как данность. Но ему это представлялось восхитительным. Надеть куртку было так же непросто, как сложить из бумаги фигурку лебедя.

Как-то ночью, когда он по пожарной лестнице поднялся к своему окну, оказалось, что оно привинчено к раме болтами.

Зависимость от героина терзала Пьеро. Крылья оплетали его как смирительная рубашка. Он продолжал тратить деньги на наркотик и навсегда распрощался со своим номером в гостинице «Купидон». И месяца не прошло после ухода из дома Ирвинга, как Пьеро ночевал в парке на куске картона.

С деревьев на него падали листья. Глаза его были закрыты, но земля вокруг Пьеро дыбилась. Из земли поднимались корни деревьев, тянулись вверх, точно огромные руки борцов, и удавами обвивали его конечности. Всякие жуки и другие насекомые заползали ему в нос и уши. Они пожирали его мозг. И череп становился голым, как скорлупа пасхального яйца, из которого дети уже выдули все содержимое.

Если бы, проходя мимо, кто-то на него наступил, его скорлупа раскололась бы на мелкие кусочки.

Он научился колоться сам и теперь мог больше получать за свои деньги. Героин, наверное, убил бы его лет через пять. Осознание этого со всего снимало напряжение. Какое все имеет значение, если старость тебе не грозит? Он мог бы прожить остаток своей жизни как ребенок. Какое счастье!

Главная работа ребенка – быть счастливым. Если Пьеро был счастлив, значит, он делал свою работу. Он с закрытыми глазами зашел в трамвай, улыбаясь так широко, как только позволяло анатомическое строение его физиономии.

Он шел по проходу между сидений. В руке у него был цветок. Он давал его понюхать каждому пассажиру. Все они от него отворачивались, как будто он собирался брызнуть им в лицо водой.

Однажды, когда Пьеро был под кайфом, он забрел на детскую площадку. Он совершенно ни в чем не чувствовал превосходства над игравшими там детьми. Он был одной с ними крови! Дети выглядели такими голодными, что их глаза выпирали как непомерно большие камни на серебряных колечках.

Дети всегда обращали на Пьеро особое внимание. Они сразу видели, что он очень забавный, что с ним всегда что-нибудь приключалось, что он прекрасно умеет изображать шута горохового и скоморошничать, что он совсем не такой, как другие взрослые.

Ему очень не нравилось, что он живет в теле гораздо большего размера, чем у них. Он не умещался на качелях. Съезд с горки был слишком узким, чтобы ему было удобно с нее скользить. Он попробовал скатиться на корточках, но ему мешали ноги. В этом крылся какой-то тайный смысл? Если бы он был великим ученым, таким, например, как Ньютон или Галилей, то смог бы вывести из этого обстоятельства какой-нибудь потрясающий физический закон.

Чей-то отец прогнал его с детской площадки. Он решил, что негоже Пьеро разговаривать там с детьми, что ему вообще там быть не положено. Ведь ему уже стукнуло двадцать лет.

Когда спустился вечер, мимо Пьеро пролетела черная летучая мышь, похожая на обгоревшие остатки сожженного завещания.

22. Десять казней египетских

Макмагон снял Розе номер в гостинице «Дарлинг» на углу улиц Шербрук и де ла Монтань. Район относился к числу фешенебельных. Дома кругом высились роскошные. К фасадам зданий крепились железные навесы, подсвеченные снизу. В собственных вселенных, под собственными небесами жили очень богатые люди. Под навесы въезжали лимузины. Водители торопливо обходили машины, чтобы распахнуть дверцы этим исключительным мужчинам и их супругам. В вестибюлях стояли привратники в ливреях с золотыми пуговицами.

Проходя мимо Розы, надменная женщина в накинутом на обнаженные толстые плечи большом желтом палантине, подобном карамельной заливке на мороженом, сказала ей, по ошибке приняв ее за горничную:

– Уберите, пожалуйста, в моем номере.

Роза никогда не жила в таком номере. Там была своя ванная и небольшая кухонька. Ей пришла в голову мысль, что надо было бы коленопреклоненно поцеловать Макмагону ноги. Но она не считала, что чем-то ему обязана за переселение в отель. Она закрыла глаза и подумала, почему на этот раз ей не позволили взять свой чемодан. Каждая молодая женщина должна путешествовать с собственным чемоданом. Роза представила себе, что куски ее расчлененного тела положили в чемодан вместе с камнями и сбросили в реку Святого Лаврентия.

У нее остался только план, который она набросала с Пьеро и хранила в кармане. Ноги погрузились в ворс бежевого ковра, будто в песок на пляже.

В тот день она лежала в постели так долго, что почувствовала себя странным рисунком на детском стеганом одеяле. Пираткой на корабле с повязкой на глазу и якорями, как звезды вращающимися вокруг ее головы. Ей вообще ничего не хотелось делать.

Она чувствовала себя кругом виноватой. Виновной даже в том, что весь день валяется в кровати. Макмагон принес ей бутылку золотистого виски. Рядом с Розой на столике около кровати стояла небольшая круглая стопка, формой напоминавшая планету. Роза села на край кровати, свесив ноги, как будто сидела у врача на диагностическом столе. Она плеснула спиртное в стопку. Виски с обеих сторон ударило в стенки, как волны, бьющиеся в скалистый берег.

Она выпила. Тело как огнем опалило. Ощущение было такое, будто под позвоночником сдвинулся рычажок термостата. Он карабкался все выше и выше. Роза разогрелась как чугунный радиатор с узором из роз. Ей хотелось в этом мире только одного – тепла. Если бы кто-то в это мгновение коснулся больших пальцев ее ног, он бы обжегся.

Поначалу ей не хотелось заниматься любовью с Макмагоном. Она отвергала его чувства. Раньше она так жалела о близости с ним, что теперь лучшей возможностью ей представлялось полностью отвергнуть его домогательства.

Роза сказала Макмагону, что, если он собирался оставить ее гнить в этом гостиничном номере, самое малое, что доставило бы ей удовольствие, это какое-нибудь чтиво. Он спросил, что бы ей хотелось почитать. Она ответила:

– Что-нибудь новенькое. Про какие-нибудь приключения.

Когда Макмагон сказал книготорговцу, что ему нужно что-нибудь «про приключения», тот решил, что покупателю нужно что-то эротическое. Он подобрал для Макмагона несколько книг, включая романы маркиза де Сада и Колетт.

Читая их, бедная Роза чуть не сошла с ума. На каждой странице там было полно школьниц, с остервенением ласкавших и гладивших друг друга до тех пор, пока они не испытывали оргазм. Она так взмокла, что ее била дрожь, и даже стиснула колени, пытаясь дочитать роман, не отбросив его в сторону, чтобы, трогая себя, не уподобиться этим девицам. Когда вошел Макмагон, Роза бросилась к нему в объятия. Ее белье было влажным.

Роза пахла розами. Если бы она вас коснулась, от вас тоже исходил бы запах роз. Мебель в ее комнате пахла розами. Матрас в ее комнате пах розами. Возможно, так было потому, что ей было двадцать лет и она только что расцвела, превратившись в женщину. После этого они занимались любовью каждый день.

Однажды утром Роза проснулась и поняла, что плакала во сне. Она коснулась руками щек и обнаружила, что они мокрые от слез. Макмагон поставил для нее пластинку. Когда певица запела, Роза вновь всплакнула. Макмагон сказал, чтобы она прекратила, поскольку песня не была особенно печальной.

– Мне кажется, со мной творится что-то странное. Но ни на болезнь или что-то в таком духе это не похоже. Просто я как-то странно себя чувствую. Я не могу больше не обращать на это внимание.

Макмагон настоял, чтобы она пошла к его знакомому доктору Бернстайну, известному тем, что он на себе испытывал самые разные наркотики. Он опережал время. Он лечил себя от всевозможных умственных расстройств. Бернстайн знал: они того же свойства, что и физические заболевания. Он не верил в духовный характер их природы. Любая болезнь является физическим состоянием. Он хотел найти лекарство от грусти.

Доктор Бернстайн мог принимать пациентов только у себя в квартире и только так, чтобы никто из посторонних об этом не знал. Никто не знал, за что он лишился лицензии. Практика у него была обширной. Он жил в большом престижном доме в Золотой квадратной миле [2]2
  Золотая квадратная миля – исторический район в западно-центральной части Монреаля.


[Закрыть]. Говорили, что он воевал на фронте. Там его контузило, и он стал таким же, как пациенты, которых он, по всей видимости, лечил.

Он писал книгу под названием «Интерпретация печали». Бернстайн полагал, что печаль заразна. Если вы сидели в автобусе рядом с кем-то печальным, то, даже если вы с этим человеком не разговаривали, позже, ближе к вечеру, вас охватывала грусть. Это такая болезнь, которая проявляется через настроение.

– Он лечит болезни психики, – сказал Макмагон. – Он считает, что есть такие болезни, в существование которых никто не верит. Лабораторным путем он не смог их обнаружить. Он нашел их в книгах. Это новое изобретение печали ради самой печали окажет более разрушительное воздействие на душу человеческую, чем современные войны.

Роза оделась для визита к доктору Бернстайну. Пахло от нее теперь не лучшим образом. На ней было то же белье и та же комбинация, в которой она сбежала из дома Макмагона. Она даже не попыталась ничего сменить. У нее не было времени что-то с собой забрать. На ней была только одежда горничной. Когда она ее надела, возникло такое чувство, что вещи усохли. Платье было изрядно поношено. Вдобавок швы на боку разошлись. Оно совсем дышало на ладан. Между тем Роза ничуть не прибавила в весе, потому что ела она совсем мало. Рацион ее состоял в основном из виски на завтрак, виски на обед и виски на ужин. Она надела пальто. Ей показалось, что, пока она его не носила, пуговицы стали больше и не хотели пролезать в петли.

Роза подумала, что встреча с другими людьми ее приободрит, но Великая депрессия на все наложила свой отпечаток. Кто-то прошлой ночью выбросился из окна. Владелица того дома вылила ведро воды на высохшее пятно крови. Вода окрасилась в бурый цвет и растеклась по улице. Роза отпрянула, когда растекшаяся по тротуару окровавленная вода чуть не намочила ей туфли.

Она шла дальше по улице. Мимо нее пробежала девчушка с банкой, где жили лягушки. Она выпустила их в сточную канаву.

– Нас выселили из дома, – сказала девочка Розе. – Мы не можем больше держать домашних животных.

Роза задумалась о том, смогут ли выжить лягушки в сточной канаве. Может быть, они там размножатся и через год заполонят весь город. Вот захочешь ты, скажем, принять ванну, и окажется, что она полна лягушек, проникших по водопроводной трубе. Розу передернуло.

Пробежала стайка мальчишек. Одежда на них была грязная, обувь выглядела не по размеру большой. Один из ребят вообще был босой. Головы у всех были обриты наголо, наверняка, чтобы не плодить вшей. Скорее всего, они все спали на одной грязной постели, а клещи были заразными. Кто знает, какая еще гадость водилась в домах. В мусоре валялись остатки не полностью сожженных матрасов. Клопов, должно быть, развелось великое множество. Складывалось впечатление, что все в городе чешутся.

Мимо торопливо просеменила бездомная собака. Было ясно, что когда-то она служила охранительницей какой-то семьи. А теперь никто не мог ее прокормить. Она заглянула в окно мясной лавки. Там продавали куски мяса, от жуткого вида которых бросало в дрожь.

Роза прошла мимо очереди бездомных в столовую, где кормили бесплатной похлебкой. Там было много мужчин в мешковатой одежде, которая делала их похожими на цирковых клоунов. Один из стоявших в очереди мужчин снял шляпу, как будто почтительно приветствуя даму. Лицо его было испещрено нарывами.

Из столовой вышел работник, громко стуча большой ложкой в большой котелок. Грохот стоял оглушительный. Он объявил очереди, что можно заходить в помещение.

Роза обратила внимание на мальчика, державшего газету. На первой полосе была напечатана статья, в которой говорилось о кошмарном происшествии в прериях. Там повсюду завелась саранча. Она сожрала весь урожай. Саранча была ненасытна. Она налетала огромными тучами.

Роза подумала, что до конца улицы ей надо было бы идти с закрытыми глазами. Она решила сократить путь и пошла через парк. Там под деревьями и на скамейках спали люди. Ее удивило, что спавших на скамейках так много. Им, наверное, хотелось провести эту часть жизни во сне. Если бы все вдруг закрыли глаза, погрузился бы мир в темноту?

Все двадцатые годы монреальцы провели как в загуле, зарабатывая на американцах, приезжавших за разрешенной выпивкой, и возможно, Великая депрессия стала за это расплатой. Все женщины в коротких, до колен, юбках не на шутку раздражали Господа.

Роза подошла к зданию, где находилась квартира врача. Стены небольшого холла были выложены красной плиткой. Она позвонила, потом стала подниматься по спиральной лестнице на седьмой этаж. Там она постучала в дверь доктора Бернстайна. Ей открыл умудренный опытом джентльмен средних лет. На нем был костюм, зачесанные наверх седевшие волосы походили на гребень волны. Он пригласил Розу войти. В небольшой квартире оказалось столько всякой всячины, что оставалось только удивляться. Войдя в помещение, Роза не могла удержаться от внимательного осмотра всего, что там находилось.

По стенам были развешены обрамленные рамками папоротники и цветы, а еще бабочки, приколотые к дощечкам из пробкового дерева. Кроме того, на полках нескольких стеллажей в комнате лежали самые разные странные предметы. На всех подоконниках были расставлены горшки с геранью. На одном из стеллажей хозяин разложил морские раковины, которые он собрал в юности, когда просто обожал приключения. Чудесные были денечки, когда он собирал эти дары моря в небольшое синее жестяное ведерко. Ему тогда казалось, что весь мир лежит у его ног.

– Обратите внимание на то, что я в некотором роде естествоиспытатель, – заметил Бернстайн.

У него был небольшой аквариум, в котором покоился кокон, поскольку доктору нравилось разводить бабочек. Вылупившись из кокона, они порхали по комнате, а сам он замирал, наблюдая за ними. Бабочки из южных стран были поистине замечательны, их крылышки блистали великолепием красок.

– О господи! У вас совершенно потрясающая коллекция жуков.

– Спасибо. Интерес к насекомым у меня проявился, когда я изучал биологию. Я написал работу о половой жизни слизней, которую читали многие студенты в разных университетах.

Подводя Розу к диагностическому столу, Бернстайн протяжно вздохнул.

– Но отец убедил меня заняться медициной. Он сказал, что гораздо благороднее заботиться о людях, чем о жуках. Но знаете, он ошибался. Потому что люди порочны. Они плутоваты, лживы, опасны, много пьют, а наука врачевания поддерживает в них жизнь, тем самым позволяя продолжать убивать и еще больше грешить. Что же касается насекомых, я пока не нашел у них ничего такого, что могло бы меня огорчить.

Роза устроилась на диагностическом столе. Бернстайн придвинул к нему деревянный стул, который когда-то был выкрашен в розовый цвет, потом его перекрасили в синий, а позже в белый. Стул был таким ветхим и обшарпанным, что на нем проступали все эти цвета.

Он протянул ей красивую чайную чашечку с горячей водой, где плавали косточки лимона, сок которого он туда выжал.

– Так что, как я понимаю, вас поразила моя давнишняя приятельница меланхолия! Почему так заведено, что мы никогда не воздаем должное печали? Почему мы с таким упорством храним в себе так много тайн? Расскажите мне, пожалуйста, какие у вас отношения с грустью.

– Еще когда я была маленькой девочкой, мне хотелось сделать всех людей счастливыми.

Когда Роза говорила, у нее запершило в горле. Поскольку перед этим она какое-то время молчала, возникло впечатление, будто ее слова покрылись ржавчиной. Возможность поговорить с доктором была ей приятна. Ей всегда нравились содержательные беседы. Так иногда бывает, что вы хотите поговорить с человеком, но ничего из этого не выходит. Нужных слов не находится, и беседа не клеится.

– У меня всегда был этот дар. Даже когда мы жили в большом сиротском приюте, где нам не полагалось испытывать счастье или радость, я как-то умудрялась каждый день видеть прекрасное. Ребенком я жила в странном, затяжном состоянии чудесного разлада с реальностью.

– Ностальгия с меланхолией как шерочка с машерочкой, их водой не разольешь. Можно сказать, давнишние подруги еще со школьных времен.

– В приюте только один ребенок был способен на такое. Его все знали под именем Пьеро. Он тоже мог это чувствовать. Ощущать это чудесное состояние. Он, как и я, копил чудесные моменты.

– Время не поощряло таких детей к выживанию. Все остальные в маленьких деревянных гробиках покоятся на кладбище. Как запакованные куклы, которых распакуют к последнему чудесному Рождеству.

– Мне пришло в голову, что было бы замечательно пригласить в приют большущего медведя с большущим сердцем. Таким большим, как у десятка монахинь, вместе взятых. Его сердце было таким огромным, что он никак не мог не быть немножечко похотливым. Разве не так? Он не мог не быть чуть-чуть непристойным. Но разве не лучше, если кто-то постоянно сентиментально разглагольствует о любви, чем если кто-то предпочитает о ней помалкивать? Больше никто не мог своими разговорами довести детей до такого состояния, что у них перехватывало дыхание. Большой, грязный, слегка распутный медведь становился для них воплощенной мечтой.

– Принимая нашу извращенность, мы становимся самими собой.

– Тогда я, конечно, ничего такого не смогла бы объяснить. Но я была совсем не простой девочкой. Мне кажется, меня так сильно влекло плавание по этим странным эмоциональным морям, что я стала извращенкой. Или лишилась моральных устоев. Либо то, либо другое. Но должна вам признаться, что я пытаюсь бороться с этой… как бы это точнее выразить… непростой стороной самой себя. Вы можете определить, доктор, что со мной не так?

– Вам нужно снять нижнее белье, лечь на стол и поднять ноги, согнув их в коленях.

– Почему, скажите мне, ради бога, это так необходимо?

– Чтобы я мог проверить свое предположение.

– Что еще за предположение?

– Есть определенный вид меланхолии, представляющий собой симптом беременности.

Из кокона в аквариуме стала возникать бабочка. Сначала она походила на зонтик, который никак не мог раскрыться, но вскоре он распахнулся двумя крыльями. Доктор Бернстайн протянул ей коробочку шоколадных конфет, чтобы девушка выбрала себе ту, которая понравится. Каждая конфетка напоминала личико плачущего младенца. Но на самом деле конфетам хотели придать форму роз.

Из дома Роза вышла испуганная. Никаких симптомов беременности, обычно считающихся типичными, у нее не было. По утрам ее не тошнило. Даже месячные у нее не пропали. Хотя с ней и впрямь случались странные вещи. Она могла угадывать имена людей. Она знала возраст кошек. Наблюдая игру в кости, она всегда точно определяла выпадающее на кубике число. Ее удивляло, что играючи можно было получить немалые деньги. Она и сама понемногу выигрывала, делая ставки.