Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

63. Дама с пруда

Пьеро далеко убежал и от гостиницы, и от Розы. Когда ему стало совсем трудно дышать, он перешел на шаг и бродил около часа, пока не дошел до сорок второй улицы со всеми ее притонами и борделями. Сорок вторая была полна девиц, подпиравших столбы. Они специально нагибались и завязывали шнурки, чтобы выглядеть соблазнительнее. Они распахивали и запахивали свои пальто. Одна девица, когда он проходил мимо, откинула полу дешевой коричневой куртки на меху, обнажив бледные груди, напоминавшие две коньячные рюмки, полные молока. У другой женщины помада почти стерлась от поцелуев, а размазанная тушь для глаз казалась акварельной краской. Увидев Пьеро, она послала ему воздушный поцелуй.

Он сам удивился, что забрел в этот район. Ему не хотелось быть ни с кем, кроме Розы, но он оказался именно здесь. Ему нужно было услышать доброе слово, хоть он прекрасно знал, что здесь оно искренним не будет. Все эти дамы только рекламировали свой товар, предлагая закуску перед трапезой.

– Привет, красавчик. Это ж надо иметь такую мордашку!

– Ты только взгляни на себя. Ни один такой симпатяга, как ты, не должен оставаться одиноким.

– Хочешь меня обзывать? Пойдем поднимемся, там сможешь меня ругать сколько душе угодно.

– Мне твоего петушка прямо до смерти хочется. Ты меня с ума сведешь.

– Я сегодня с утра ногти на ногах накрасила. Хочешь зайти ко мне и взглянуть?

Наверное, было ошибкой забрести на эту улицу в его прекрасном костюме. Как протянуть розу оголодавшему пчелиному рою.

«Поппи, Поппи, Поппи», – думал Пьеро, погружаясь в воспоминания о том, как она зарабатывала на жизнь, когда они были вместе.

– Ну ладно. Кому какое до этого дело? Ты просто тощий нищий бедолага. Тебе даже заплатить мне нечем. Пойди подыщи себе какую-нибудь работенку, а когда заработаешь, чтоб меня трахнуть, возвращайся.

Пьеро забрел в парк. Там у пруда лежал большой камень, Пьеро влез на него, сел на скругленный край и уставился на пруд. Ему вдруг захотелось войти в воду, не снимая ботинок. Такого порыва он не испытывал с тех пор, как был ребенком. От середины пруда к нему поплыл лебедь. Достигнув каменистого берега, он вышел из воды, похожий на невесту, приподнявшую юбку при выходе из машины. Потом лебедь на секунду задумался, стоит ли ему подходить к Пьеро и признаваться в любви.

– Так как у тебя дела?

Пьеро даже вздрогнул, решив, что с ним заговорила птица. Но, повернув голову, он увидел стоящую рядом женщину в белом платье, поверх которого она надела синее пальто с нашитыми в ряд пуговицами на рукавах, делавшими их схожими с осьминожьими щупальцами. Кожа ее была светло-коричневого цвета, короткие черные волосы она расчесала и уложила так, что все завитушки распрямились. Брови на лице были умело подведены. Она села рядом с ним. В ее лице было что-то расслабляющее; она производила такое впечатление, будто только что закончила заниматься любовью. Лебедь отвернулся и, переваливаясь, вернулся в пруд.

– Вроде бы все в порядке, – ответил Пьеро.

– Что же тебя привело на край пруда? – спросила женщина.

– Не знаю. Но привело меня издалека, ты даже представить себе не сможешь откуда. Из Монреаля.

– Я слышала о Монреале. Говорили, что у всех девушек там дурные болезни и все такое. Еще я слышала, что там очень холодно. Холоднее, чем здесь зимой. А я даже здесь это время года переношу с трудом. Мой папаша как-то туда ездил. Он мне об этом всё-ё-ё рассказал.

Она взглянула ему прямо в глаза. «У нее замечательная манера смотреть на людей, – подумал Пьеро. – Совершенно без опаски». И спросил:

– Чем занимался твой отец?

– Мой папа играл на трубе. Он постоянно от нас уходил. Но потом возвращался. Это становилось самым прекрасным событием. Когда мы думали, что уже вообще его не увидим, дверь вдруг распахивалась и он появлялся на пороге во всей своей славе. Он нам привозил подарки из разных дальних мест. Так, однажды он мне привез щетку для волос из Канзаса. Я так эту щетку любила. Повсюду, куда ходила, брала ее с собой. Даже песни ей пела.

– Как чудесно.

– Так оно и было! И неважно, что мы жили в малюсенькой квартирке с клопами под обоями, неважно, что мы все время голодали или что мама заставляла нас мыть полы. Все, что мы получаем от жизни, – это детство. И еще маму, а если и впрямь повезет, тогда и папу. Ведь это время жизни наполнено всякими такими чувствами любви, даже если родители у тебя самые плохие в мире. А потом, когда становишься взрослым, постоянно ищешь путь к такому чувству, но вечно двигаешься не в том направлении. Чтобы его найти, нужно быть готовым ко всякой мерзости, нужно опуститься на дно жизни. Это чувство всегда обретается в самых странных местах.

Пьеро стало интересно, кем же была эта женщина-философ.

– Ты голоден? Хочешь, зайдем ко мне? Я приготовлю жаркое.

– Правда?

– Да, по рецепту моей бабушки.

– Хорошо. Я и в самом деле проголодался.

– Меня, кстати, зовут Коко. Можешь мне верить.

Они остановились у магазина, чтобы купить все необходимое для жаркого. Она вышла оттуда с луковицами и репой в бумажном пакете.

– Тебе этого хватит? – спросил Пьеро.

Ему никто никогда не делал домашнее жаркое по особому бабушкиному рецепту, но он знал, что для этого нужно больше разных продуктов, чем те, которые Коко наобум покидала в пакет.

– Не знаю. Хозяин действует мне на нервы. Он так в меня влюблен. Здесь все в меня влюблены. Но ты мне можешь верить. Хорошо?

– Хорошо, – с сомнением произнес Пьеро.

Он всегда настороженно относился к людям, твердившим, что им можно доверять. Люди, которым на самом деле можно доверять, полагают, что это их качество подразумевается как само собой разумеющееся и абсолютно нормальное. Почему же тогда она чувствует себя виноватой?

– Может, тебе хочется сходить со мной в кино?

– Не теперь. Пойдем ко мне и займемся жарким. Сейчас это самое важное.

Да, подумал Пьеро. По всем своим замашкам она вполне могла бы быть симпатичным казачком, засланным Макмагоном. А если он и в самом деле ее подослал, чтобы сломать ему жизнь? Будь что будет, пронеслось у него в голове. Он хотел, чтобы его жизнь была разрушена.

Войдя в невзрачную гостиницу под названием «Страсть», в вестибюле они остановились перед конторкой регистраторши. Сидевшая за стеклом старушка с голубыми волосами, одетая в мужское пальто, протянула в окошко Коко ключ на розовой ленточке. В комнату Коко пришлось подниматься по удивительно длинной лестнице. Пьеро не мог понять, как там умещалось столько лестничных пролетов. Снаружи здание не показалось ему высоким. На каждой лестничной площадке он был уверен, что они уже дошли до последнего этажа, но оказывалось, что есть еще более высокий уровень.

В одном из номеров, подумал он, должен был жить художник, потому что стены очередной лестничной клетки украшали написанные маслом картины. На всех был закат солнца, и перед каждой хотелось остановиться. На одной были нарисованы кучевые облака. На других небо было расцвечено яркими розовыми, желтыми и оранжевыми мазками.

– В этом здании очень много ступенек, – заметил Пьеро.

– Если б ты был стариком, ты бы отсюда уже никуда не выходил. Навечно бы остался на верхнем этаже.

Наконец они поднялись на последний этаж. Коко открыла дверь в свою комнату, и Пьеро вошел вслед за ней. Стены в помещении были голые, в центре комнаты стояла большая кровать с продавленным посредине матрасом. Коко положила бумажный пакет на столик в маленькой кухоньке, перекатилась через кровать, чтобы срезать путь к окну, и резким движением распахнула шторы.

В квартире здания по другую сторону проулка сидел сыщик. Он подвинул желтое кресло, обитое тканью с розовыми розами, поближе к окну. Из принадлежавшей его отцу сумки санитара со сломанной застежкой он достал фотоаппарат. Потом положил на радиатор экземпляр «Дэвида Копперфильда», на книге установил камеру и раздвинул зеленые занавески.

Пьеро стоял в изножье кровати, к нему подошла Коко. Они стояли практически нос к носу. Она повернулась и чуть склонила голову в кивке, как будто приглашала его помочь ей раздеться. Когда Пьеро расстегивал платье Коко на спине, бегунок молнии застрял, зацепившись за кружево комбинации. Высвобождать замок молнии пришлось довольно долго, при этом Коко настоятельно просила его делать это осторожно, чтобы не порвать ее лучшее платье.

– Парень, слушай, парень, ты там поаккуратнее! – беспокоилась она.

А на снимке, сделанном частным детективом, казалось, что она стонет от вожделения.

Коко плюхнулась на матрас на четвереньки и тут же взвизгнула. Матрас был таким дешевым и тонким, что под ее весом одна из пружин больно ушибла ей колено. На грудях и бедрах у нее виднелись растяжки, свидетельствующие о том, что в какой-то момент она слишком быстро превратилась из девочки в женщину. На ней были гладкие белые трусы, но они скомкались и забились ей между ягодиц, почти полностью их обнажив. Они были огромные, округлые, просто распрекрасные. И когда Пьеро прильнул к ним лицом, его охватило сильное желание, которого он не смог сдержать. На всех больших экранах, во всех маленьких кинотеатрах гангстеры расчехлили автоматы. Во тьме они сжимали в вытянутых перед собой руках револьверы, направляя их на свои жертвы. Все должны были смириться с уготованной им судьбой. Она была неумолима. Пьеро встал. Он расстегнул ремень и снял брюки.

Коко повернула к нем голову.

– Да! Да! Да! Давай! Давай! Давай! – закричала она.

Пьеро вошел в нее до упора. Внутри него будто разорвалась граната. А когда он от Коко отпрянул, это было подобно падению в братскую могилу.

Потом он сел на край кровати, зажег сигарету и глубоко затянулся, перестав быть женатым мужчиной. Она выключила стоявшую рядом с кроватью лампочку и задернула шторы. Коко не сомневалась, что сыщику вполне хватило ее представления и ей хорошо заплатят. Она зажгла свечу, заранее оставленную у кровати.

– Давай словим кайф, – предложила она.

– Конечно, детка, – отозвался Пьеро.

– Мы могли бы это сделать после жаркого. Но лучше, пожалуй, это будет сделать до жаркого. Правильно? Ведь чтобы его приготовить, нужно время. Причем его большая часть уходит на ожидание, когда все сварится.

Она угнездилась на краешке кровати рядом с Пьеро и выдвинула ящик хлипкой тумбочки. Там лежали обрывок веревки и небольшая, детская оловянная ложка с тисненым образом младенца. Глаза его были сомкнуты, а рот широко раскрыт в вопле. Коко и в голову не пришло что-нибудь на себя накинуть перед тем, как она начала готовить дозу.

На комоде стоял чайник для заварки. Она взяла его и налила в ложку немного воды. Добавила в жидкость наркотика, помешала смесь кончиком иглы и стала греть на пламени свечи. Потом вынула из ящика тумбочки веревку и обвязала ею руку Пьеро. Сделала ему укол, и он стал ждать появления давно знакомых ощущений.

Когда они с Коко лежали рядом в кровати, из пакета выкатились луковицы и упали со столика. Они грохнули об пол, как упавшие на землю астероиды.

64. Сердце – это соло на трубе

Роза не могла заставить себя выйти из комнаты. Танцовщица кордебалета Коломб сказала, что может заменить ее на сцене. Хоть ей было далеко до Розы, звезды шоу, решили, что такая замена приемлема. Потом попытались нанять другого пианиста. Утром у театра «Новый Амстердам» выстроилась целая очередь пианистов. Пьеро никогда не записывал нотами свои произведения. Девушки напевали и насвистывали собственные интерпретации его мелодии. Когда ее пытался исполнить кто-то другой, в ней всегда чего-то недоставало. Узнав, что две звезды не будут принимать участия в вечернем представлении, купившие билеты зрители потребовали возврата потраченных денег. Оставшиеся представления «Феерии снежной сосульки» были отменены. Их заменили выступлениями труппы двенадцатилетних балерин, только что приехавших из Польши. Труппа называлась «Летающие мышки».

Фабио распорядился, чтобы луну передали Джимми и его людям. Когда ее грузили в кузов грузовика и закрепляли там, вся окрестная ребятня собралась поблизости на тротуаре поглазеть и хохотала до колик в животе. Луну отвезли на заранее оговоренное место встречи в получасе езды от города по проселочной дороге. Там бандиты обычно расправлялись со своими жертвами. На дорогу вышел олень, он шагал широким, неторопливым шагом, как будто хотел незаметно сзади подкрасться к другу.

Когда луну сгрузили с грузовика, водитель вернулся на свое место в кабину, и машина уехала обратно по тряской дороге. Гангстеры бродили вокруг луны, обсуждая как лучше ее вскрыть.

– Может, здесь нам свинью подложили? – спросил Джимми у Каспара.

– Не думаю, что они настолько далеко могли все просчитать, – отозвался тот.

– Давайте прострелим эту чертову хрень, – предложил их подручный.

Другой бандит принес топор и стал рубить луну. Она пошла трещинами, как скорлупа огромного яйца. Все ждали и смотрели, что будет дальше. Было ощущение, что может произойти все что угодно. Скажем, какой-нибудь динозавр мог вдруг взяться из ниоткуда, оскалить клыки и выпустить когти. Когда лунная оболочка разломилась, в воздух взметнулась белая гипсовая пыль, но цель была достигнута: внутри прятался баул с героином, совсем недавно доставленным в Монреаль с Востока и предназначенным для немедленной продажи на улицах Нью-Йорка. Гангстеры ржали над нелепостью всей ситуации.

Они откатили оболочку луны к ближайшему озеру и столкнули ее в воду. Некоторое время она покачивалась на поверхности, а потом, пуская пузыри, погрузилась на дно. Она выглядела под водой как отражение настоящей луны.

Джимми возвращался в гостиницу подавленный. Роза вместе с луной не объявилась. Он не видел ее уже несколько дней. По вечерам гангстеры обычно собирались у Джимми в комнате. Внизу был большой дансинг, но людям всегда больше нравилось оставаться вместе с ним. Они скопом набивались в его небольшую комнатенку. Шесть или семь бандитов садились на край кровати. Один садился в кресло, другой на подлокотник. Третий опирался о комод, еще один смотрелся в зеркало в ванной. Но на этот раз их главарю хотелось побыть совсем одному. Гвоздика его бутоньерки выглядела как скомканное стихотворение о любви.

Тем временем Фабио сидел в своем номере в гостинице «Медовый месяц» ссутулившись, без рубашки, как тесто, которое еще нужно замесить, чтобы оно дошло до кондиции. Представления закончились, луна была передана, кому следовало. Макмагон будет ждать известия о приведении в исполнение приговора Розе. Если не получит весточки о ее смерти, очень скоро он пришлет сюда своих людей и развяжет войну. Или Джимми передумает и сам прикончит Розу.

Потому дни напролет Фабио пытался убедить ее, чтобы она дала труппе распоряжение паковать вещи и на поезде возвращаться в Монреаль.

Но Роза и вида не подавала, что собирается уезжать. Каждый раз, заходя к ней в номер, он видел, что одежда ее раскидана по всей комнате – на диване и на креслах. На ночном столике засыхал кусок недоеденного кекса, потому что она запрещала горничным заходить к ней и убирать.

Видимо, она даже за собой следить перестала. Сидела в несвежем белье с засаленными, растрепанными волосами. Ее приводило в отчаяние чувство собственной вины. Ей хотелось послать весь проект к чертовой матери, чтобы всю оставшуюся жизнь вот так сидеть в гостиничном номере и печалиться, виня себя за то, что прогнала Пьеро с глаз долой, из сердца вон.

В то утро Фабио исключительно из чувства долга заглянул в номер Розы. Отворив дверь, он увидел, что она сидит на краю кровати, к нему спиной, и смотрит в окно.

– Есть какие-нибудь новости от Пьеро? – спросил он.

Розе не нужно было поворачиваться, чтобы узнать Фабио. Его выдавал прокуренный голос.

– Может быть, он не знает, что мы уезжаем, – шепотом ответила Роза. – Он, наверное, не слышал, что представление отменили. Уверена, что он пошел в зоопарк.

– Ты в своем уме? Никто не ходит в зоопарк на пять дней. Я посылал людей там его поискать. Пеьро там нет.

– И что?

– Так что, ты думаешь, с ним стряслось? Или ты вообразила, что его сожрал белый медведь?

– Убирайся отсюда! – крикнула Роза.

Она вскочила, повернулась, взяла пепельницу и швырнула Фабио в голову. Он успел вовремя захлопнуть дверь.

Фабио услышал стук в дверь, когда надевал рубашку. Он решил, что пришла Роза извиниться за свое поведение. Но, распахнув дверь, вместо Розы он увидел застенчивую горничную с очень полными розовыми губами, в черной форменной одежде.

– У меня конверт, который надо доставить в комнату Розы.

– Но ведь это не комната Розы, тебе не кажется?

– Видите ли, дело в том, что, когда я в последний раз зашла в номер госпожи Розы, она угодила куском кекса прямо мне в голову.

Фабио протянул руку. Горничная вручила ему конверт из плотной коричневой бумаги и быстро удалилась, явно чувствуя облегчение от того, что выполнила неприятное поручение.

Теперь, получив таинственный конверт, нервное напряжение стал испытывать Фабио. Он не знал, кто его прислал. Когда он, шаркая, тащился по коридору к номеру Розы, чтобы передать ей конверт, ему было не по себе. Дойдя до лифта, он даже наклонился, чтобы перевести дыхание.

Фабио постучал в дверь Розиной комнаты и приоткрыл ее. Бесшумно, как кот, проскользнул в дверь и увидел, что Роза, лежа в постели, читает книжку в бумажной обложке. Она перевела взгляд с книжки на него.

– Ты вернулся, – проговорила Роза. – Что тебе надо теперь?

– Вот, это для тебя. Мне его вскрыть?

– Нет, я сама посмотрю, что там такое.

Использовав вместо закладки пятидолларовую купюру, Роза аккуратно отложила книгу в сторону. Потом встала с кровати и взяла конверт. Его клапан был примотан ниткой, потянув за которую Роза открыла конверт. Она подошла к окну и вынула его содержимое – небольшую пачку крупных фотографий на глянцевой бумаге. Она их просмотрела как безумная, потом сунула обратно в конверт и прижала его к груди. После этого зашла в ванную, хлопнув за собой дверью, но уже через несколько секунд вышла оттуда в невменяемом состоянии.

– Он был с другой женщиной. Он изменил мне. Он хочет сломить меня, чтобы я не могла работать. Он хочет, чтобы я пошла его искать и стала упрашивать вернуться. Но этого не случится. Потому что мне на него плевать. Мне дела больше нет до Пьеро. Я хочу, чтоб он сдох, этот тощий ублюдок. Я очень этого хочу!

Она подошла к туалетному столику, взяла пудреницу и швырнула ее о стену. Пудреница разбилась, пудра разлетелась, белесый туман заволок комнату. На мгновение Роза даже исчезла из виду. Но тут же вышла из окутавшего ее облака, тыча пальцем в сторону Фабио.

– Знаешь, ему нравятся такие девицы, потому что он привык выступать на сцене. Так часто случается, когда ты работаешь в индустрии развлечений. Черт бы ее подрал! Это ведь не настоящая жизнь. Это не по моей части. Меня вынудили танцевать перед нажористыми клиентами, когда я была еще девочкой. Но знаешь, что я тебе скажу? Больше меня в жизни никому не удастся заставить это делать.

– Ты ведь уже говорила, что больше не хочешь выступать.

– Сам-то ты не слоняешься где ни попадя, чтобы подцепить невесть какую шлюху, правда?

Роза взглянула на него, надеясь получить какой-нибудь ответ, который остановил бы захлестывавшую ее эмоциональную волну.

– У меня уже два года как не стоит.

Роза тут же осеклась, не зная, как реагировать на это его признание. Потом так резко протянула к нему руки, как будто хотела их ему бросить.

– Ладно, уезжаем из Нью-Йорка без Пьеро.

– Конечно. Я готов ехать. Мы все к этому готовы. Если бы мы уехали сразу же после того, как отдали луну, может быть, ничего такого не случилось.

Роза обхватила голову руками и громко вскрикнула:

– Ах-х-х!

Она швырнула конверт Фабио и без сил рухнула на кровать.

Фабио нагнулся, чтобы поднять с пола упавший конверт. Не утерпев, он глянул одним глазом на фотографии внутри. Его вздох был настолько громким, что скорее походил на крик. Пьеро выглядел на снимках совершенно потерянным. Фабио знал, что Пьеро не хватило духу принять их план действий. Он знал, что таким способом Пьеро решил расстаться с ними. Он знал, что Пьеро всегда был бессребреником. Таким терпеливым он был со всеми. Когда Фабио понял, на какую жертву пошел Пьеро, у него навернулись слезы на глаза. Потому что Фабио вновь поверил в любовь.

Горничная из гостиницы «Медовый месяц» стояла перед письменным столом Джимми. Ее состояние – она никак не могла отдышаться и пуговицы ее пальто были застегнуты сикось-накось – говорило, что она очень спешила. Джимми выслушал ее рассказ о том, что Пьеро предал Розу. Она открывала конверт и видела фотографии. Сам Пьеро исчез, не взяв ничего из своих вещей. Если верить девушке, Роза пребывала в состоянии истерики.

Джимми едва не поддался порыву убить горничную. Ему захотелось это сделать не потому, что она узнала об измене Пьеро, а потому что сообразила, как сильно он хочет услышать эту новость. Она так торопилась ему об этом рассказать прежде, чем такой шанс представился бы кому-то другому, потому что ее восхищала мысль о причастности к этому судьбоносному моменту в его жизни.

Но Джимми был непостижим, когда хотел быть непостижимым – а таким он хотел оставаться почти всегда. Он тупо смотрел на горничную, чтобы та не могла понять, насколько ее сообщение его взволновало. Он выдвинул ящик стола, достал десятидолларовую купюру и дал девушке.

– Хорошо. Продолжай собирать для меня интересную информацию.

Она вышла, пряча деньги в карман. Вид у нее был слегка расстроенный. Когда она ушла, Джимми бросил взгляд на Каспара, сидевшего в кресле у двери.

– Как думаешь, это скажется на наших делах?

– Нет, совершенно их не затронет. Ведь это она продумала всю операцию.

– Я имел в виду… Ладно, не бери в голову.

Что, черт возьми, ему теперь следовало делать? Пойти к ней в гостиничный номер с белой розой и пригласить ее на обед? Он понятия не имел, сколько времени уходит на то, чтобы улеглась сердечная боль, потому что его сердце почти никогда не болело. Впервые в жизни он боялся, что девушка его отвергнет.