Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

61. Великая детская война

Пьеро проснулся внезапно, он даже вздрогнул, испытав щемящую скорбь при мысли о том, что их с Розой дитя покоится в чемодане на дне реки Святого Лаврентия. А может быть, течением его уже вынесло в океан. Если бы их ребенок выжил, это бы что-нибудь изменило? У него не было ответа на этот вопрос. Возможно, они бы тогда выступали перед единственным зрителем, сидящим в высоком детском стульчике. Ребенок превращает будничное в чудесное.

Роза спала рядом с ним. Во сне она была такой бледной и безмятежной, как будто вмерзла в лед.

Если он задумывался о ребенке, это значило, что настроение его вот-вот полетит к чертям. Так же боль в горле предвещает простуду. Ему совсем не хотелось весь день думать только об этом.

Стоило его настроению испортиться, как у Пьеро сразу возникало желание словить кайф. Навязчивость этого стремления его удивляла. Он полагал, что пристрастие к наркотикам исчезло, точнее говоря, что оно существенно ослабло. Но когда оно возвращалось, он поражался, каким сильным оно оставалось.

Представьте себе на минуточку чучело волка. Он давно лишился жизни, его выпотрошили, все органы вынули, шкуру набили опилками и зашили. Вставили стеклянные глаза и в заданной позе выставили напоказ в музее. А теперь вообразите, что, несмотря ни на что, этот волк разгуливает как ни в чем не бывало, ведет себя так, будто ничего не случилось, пускает от голода слюни, все суставы у него гибкие, он ходит рядом с вашей кроватью абсолютно реально, словно он живее всех живых. Интересно, как вы отреагируете на такое потрясение?

Пьеро пулей вскочил с кровати, как будто его желание осталось в постели и он мог от него таким образом избавиться. Он оделся и спокойно пошел прогуляться.

Когда Пьеро проходил вестибюль, его по имени окликнул портье и сказал, что для него передали письмо. Пьеро подошел к стойке и взял протянутый конверт. Письмо не адресовалось непосредственно ему. Слова на конверте были выписаны каллиграфически, а украшавшие каждую букву завитушки делали их похожими на цветочные усики. Там значилось: Послание членам труппы замечательного цирка, в котором много клоунов, чтобы его прочел кто-нибудь из руководства.

Пьеро надорвал конверт, вынул письмо и внимательно его прочитал:

Не могли бы вы найти возможность, чтобы один из ваших клоунов навестил маленьких пациентов Центральной городской больницы для больных и обездоленных детей? Мы не в состоянии оплатить ваши услуги. Но если бы вы могли это сделать в качестве благотворительной акции, несчастные дети восприняли бы это как великое благодеяние.

Письмо его удивило и растрогало. Ему импонировала правдивость, с которой оно было написано. Еще ему очень понравилось, что кто-то ждал от него чего-то хорошего. И честно говоря, ему самому хотелось пообщаться с детьми.

По дороге в больницу Пьеро заглянул в театр и прошел за кулисы в бутафорскую, где решил подобрать себе подходящий клоунский костюм. Он нацепил на лицо круглый красный нос, а на голову надел помятый цилиндр с прикрепленной сбоку гвоздикой. Поднял с пола старый, обшарпанный чемодан. Потом взглянул на себя в зеркало. Он чуть не испугался оттого, насколько быстро преобразился в клоуна.

Когда Пьеро пришел, его проводили в общий зал на втором этаже больницы. Медсестра подняла над головой колокольчик, позвонила, и тут же стали собираться дети.

Маленькая девочка тянула за собой внутривенную капельницу, как будто вывела на прогулку домашнего страуса. У другой девочки было наложено много швов в тех местах, где ее покусала собака. Она выглядела как кукла, заштопанная черными нитками. Подошел мальчик с рукой в гипсовой повязке, покрытой чернильными рисунками. Когда он вырастет, наверняка станет моряком, настоящим морским волком, покрытым татуировками. Другой паренек ковылял с ортезом на ноге, но выглядел он тем не менее радостно. У третьего мальчугана была повязка на голове. Еще у одного малыша обгорела кожа. Несколько детей въехали в зал в инвалидных колясках.

Все они походили на боевых ветеранов, получивших ранения в испытаниях детства в ходе Великой детской войны. Возможно, и сам он так и не оправился от ран своего детства. Отличало Пьеро от этих детей только то, что их раны были снаружи.

В зале на небольшой эстраде стояло пианино. Он сел за инструмент и начал играть для детей. Пианино было простенькое. Звук издавало слабенький. В этом звуке было что-то детское, как если ударять по пластинам ксилофона металлическими молоточками. Оно напомнило ему пианино, на котором он учился играть в приюте.

Инструмент оказался своенравным. Ему не хотелось играть. Ему хотелось, чтобы его оставили стоять в углу зала. Пьеро дал почувствовать пианино, что оно способно на великие свершения. Как будто он приглашал застенчивую девушку на танец. Тут Пьеро и пианино поняли друг друга, и инструмент разразился каскадом восхитительных звуков.

Дети не могли поверить своему счастью. Они ерзали на своих стульчиках, как дребезжащие кастрюльки с соусом на плите. Некоторые даже встали и принялись на месте пританцовывать.

С тех пор как он выступал перед детьми, прошла уйма времени. Пьеро уже забыл, как было здорово дарить им радость. Кто забывает о детских невзгодах так же, как сами дети?

Взрослым не дано испытывать счастье. Это удел детей. Попытка взрослого испытать счастье обречена на неудачу. Единственное, что остается взрослым, – делать счастливыми других. Это дарит им ощущение удовлетворения. Пьеро всегда нравилось доставлять удовольствие другим, это стало его работой с тех пор, когда он был еще ребенком. Именно поэтому они с Розой начали выступать со своими номерами.

Он так себя чувствовал, будто вспомнил о своем жизненном предназначении. С того мгновения, когда они встретились с Джимми Бонавентурой, он ощущал какую-то опустошенность.

Пьеро кончил играть, встал и отвесил низкий поклон. Дети восторженно хлопали в ладоши. Он выпрямился и протянул перед собой руку вверх ладонью, как будто ему показалось, что пошел дождь, и он хотел получить подтверждение своему предположению.

– Ты это почувствовал? – спросил он мальчика с повязкой на глазу, который сидел в первом ряду.

– Мы же в доме, – ответил парнишка. – Дождик не может нас здесь промочить.

Пьеро отошел к краю сцены, где оставил свой чемодан. Положил его на пол, отстегнул пряжки и поднял крышку. Потом сунул внутрь обе руки, вслед за этим занырнул в чемодан по плечи. Девочка с кислородной маской на лице глубоко вдохнула, с волнением ожидая ответа на вопрос, что Пьеро там найдет. Он извлек из чемодана зонтик, держа его в руках так, чтобы все видели. Это был именно тот зонтик, который сконструировала Роза с присущей ей неиссякаемой изобретательностью. Она набросала его эскиз в блокноте, когда они с Пьеро встретились и стали вместе жить в гостинице «Валентин». Они не стали его делать не потому, что в конструкции зонтика были какие-то изъяны – он был безупречен, – а из-за затрат. Роза сказала, что делать такие зонтики слишком дорого. Но Пьеро подумал: «Это, наверное, потому, что черный зонтик нагоняет на нее грусть и тоску. Как и на меня».

Пьеро раскрыл зонтик, и его купол тут же вывернуло наизнанку, словно от сильного порыва ветра. Он схватился за край зонтика, как будто ветер чуть не сбил его с ног, а потом на цыпочках обошел его вокруг, почти так же, как это сделал бы балетный танцор. Зонтик продолжал кружить его по залу, как свихнувшийся волчок. Он смело сражался с ветром, который хотел его повалить. Потом ветер стих, Пьеро сел на пол, а зонтик принял обычную форму. Пьеро вытянул руку, чтобы проверить, идет ли еще дождь. После этого закрыл зонтик.

Маленькая девочка хлопала ему протезированными руками.

Медсестра сказала Пьеро, что ему нужно уходить, потому что малышам уже пора спать. Дети просили его продолжать представление. Они не хотели, чтобы он от них уходил. Они двинулись за ним по коридору. Когда Пьеро обернулся, он увидел, что дети запрудили весь коридор. Как будто они собрались там по его душу.

– Не уходи. Не уходи! – кричали они ему.

Они бы убили его своей безмерной любовью. Медсестра открыла дверь пожарного выхода, он скользнул в проем и выскочил на улицу.

Пьеро помнил всех детей в приюте. Тех, кого он там оставил. Он был так влюблен в Розу, что редко вспоминал других детей, с которыми вырос. Он так мало думал о них в прошедшие годы, что все еще представлял их себе маленькими, в каком-то состоянии заторможенности, из которого они никак не могли вырасти. Они будут оставаться в своих кроватях в пижамах покроя начала века до скончания времен. Они все еще ждут его, надеясь, что он выступит перед ними со своими забавными трюками. От этих мыслей сердце его разрывалось.

Он и Роза использовали свои дарования лишь для того, чтобы спасти самих себя, и больше никого.

Возвращаясь в гостиницу «Медовый месяц», Пьеро вновь ощутил душевный разлад. Как такое могло случиться? В последние месяцы он был настолько поглощен исступлением планирования, что не оставалось времени на вдумчивое размышление о том, что они с Розой создавали на самом деле. Это было не представление клоунов, это была не «Феерия снежной сосульки». С начала и до конца это была преступная операция. И он принимал в ней гораздо большее участие, чем любой другой. Потому что, если бы он тогда не украл сверкающее яблоко, ничего бы такого не случилось.

Единственные люди, которые действительно имеют верное представление о морали, это дети до восьми лет. Они не выдумывают всякие уловки в ее истолковании. Дети рождаются с такими же большими глазами, как у взрослых. Детские глаза широко открыты. И дети точно знают разницу между хорошим и плохим.

Он был вором. Он был жесток и безответственен по отношению к Поппи, когда бросил ее. Теперь он стал крупным наркоторговцем. Ему хотелось быть хорошим. По пути в гостиницу Пьеро принял решение. Они останутся в Соединенных Штатах как артисты, не имеющие никаких криминальных контактов. Надо вернуться к их первоначальному плану. Он ускорил шаг, чтобы как можно быстрее рассказать об этом решении Розе.

С тех пор как он принимал важные решения без нее, утекло много воды.

62. Любовь моя, Наполеон

Вернувшись в гостиницу «Медовый месяц», Пьеро не застал Розу в номере. Он заглянул в столовую, но ее не было и там. Он вышел в вестибюль, поскольку там всегда болтался кто-нибудь из труппы «Феерии». На небольшом золотистом диванчике сидел Фабио. Он смотрел на свои развязанные шнурки, очевидно, строя планы завязать их где-то в течение дня.

– Ты не знаешь, где Роза? – спросил у него Пьеро.

– Знаю. Она там, через проулок, ставки делает.

Пьеро знал, о каком месте говорил Фабио. Он вышел из гостиницы с черного хода. Напротив, через узкий проулок, располагалась другая дверь, которая вела в заднюю часть здания старого общинного центра, превращенного в игорный притон. Стоявший у двери охранник пропустил Пьеро, не задав ни единого вопроса. Как только дверь отворилась, он услышал возбужденные голоса мужчин, пытавшихся переговорить друг друга на повышенных тонах. Они столпились вокруг небольшого круглого ринга, сколоченного из досок, выкрашенных в красный и синий цвета. В толпе мужчин Пьеро сразу заметил Розу. Это не составило труда, потому что она была там единственной женщиной. Роза снова стала играть на деньги, когда они приехали в Нью-Йорк. Она работала очень много, и, чтобы отвлечься, ей нравилось отдаваться на волю хаоса вселенной. На ней была шляпка с вуалью и новое черное пальто. Щеки ее ярко алели. Он не сомневался, что Роза самая красивая женщина в мире. Он всю свою жизнь вглядывался в это лицо, наблюдая, как на нем отражались разные стадии прекрасного.

Пьеро протолкался к рингу и оказался напротив того места, где стояла Роза. На ринге с двух противоположных сторон ограждения стояли два пса. Первый, боксер, выглядел так, будто пытался просунуть морду в высокий ворот свитера. Второй, к удивлению Пьеро, оказался пуделем. Морду его обрамляли завитки белесой шерсти, напоминавшие кудряшки девочки, которую только что разбудили.

Он помахал Розе рукой. Увидев его, она радостно крикнула:

– Пьеро!

Она исчезла в толпе мужчин и вскоре возникла рядом с ним. Он собрался было ее поцеловать, но она отвернулась, чтобы дать букмекеру пачку банкнот.

– Что это здесь за поединки такие?

– Я поставила все свои деньги на пуделя. Шансов у него никаких. Представить себе нельзя, какой куш я сорву, если он победит. Мне кажется, это вопрос веры.

– Какая у него кличка?

– Вероломная Туча.

– Ты шутишь.

– Ничуточки.

Они оба рассмеялись. Пудель встал на задние лапы и угрожающе замахал в воздухе передними, словно имитируя драку. Выглядело это нелепо.

– Бедный пес, похоже, понятия не имеет, что сейчас случится, – возмутился Пьеро.

– Ты сам в это не веришь! – воскликнула Роза. – Он прекрасно знает, что произойдет. Разве это не здорово? Я бы этому песику целый номер дала в нашем представлении! Он должен выступать! Я никогда ничего подобного не видела!

Пудель прыгал и лаял так, будто смеялся.

– Ой, Роза, ты только погляди на этого полоумного! У твоего пуделя нет ни единого шанса.

– Милый мой, он сможет победить!

– Даже если выживет, он совсем рехнется от пережитого.

– Пьеро, почему мы не молимся? Мы совсем перестали молиться. Мы ведь столько лет жили с монашками! Давай попросим о чуде! На следующей неделе мы возьмем этого пса с собой в Монреаль.

Услышав слово Монреаль, Пьеро перестал улыбаться и побледнел.

– Что такое? – нахмурилась Роза.

– Видишь ли, дело в том, что я был в детской больнице. Тебе бы, Роза, там тоже надо побывать. Грусти там не было, только жизнь и надежда. Мне это странным образом напомнило приют. На гастролях мы бы могли иногда давать бесплатные представления. Я об этом подумал и решил, что нам не надо возвращаться в Монреаль. Там нас не ждет ничего, кроме разврата, насилия и несправедливости.

– Мы не можем ехать на гастроли, – возразила Роза. – Когда здесь кончатся наши выступления, мы вернемся в Монреаль.

– Я не хочу быть жестоким. Мне только нужно понять, что творится у тебя в голове. Почему ты хочешь вернуться туда, где с нами всю жизнь так жутко обращались?

– Я тоскую по родным местам.

– Тебе что, мороза не хватает? Или ты уже забыла, какая там холодрыга, как себя чувствуешь, когда кажется, что вся твоя одежда сшита из бумаги? Или как невмоготу, когда просыпаешься и видишь над головой пар своего дыхания?

Роза обхватила себя руками и крепко обняла. Она чувствовала холод, как о нем говорил Пьеро. Потом она отвела Пьеро подальше от ринга, чтобы проще было разговаривать.

– Ты, наверное, жить спокойно не можешь, если похотливая матросня не пристает к тебе, когда ты спешишь куда-то по своим делам? – продолжал Пьеро. – Тебе здесь мало мышей с тараканами? Их ведь и тут полным-полно. Или ты не можешь обойтись без косых взглядов священников, когда ходишь по улицам?

Внезапно зазвонил колокольчик. Собак спустили с поводков. Все мужчины разом заорали, завопили, стравливая псов, чтоб те порвали друг друга в клочья. Роза с Пьеро будто бы не заметили этого. Им надо было закончить разговор.

– Теперь все будет иначе, – сказала Роза. – Я отремонтирую все здания, которые получила. Помнишь гостиницу «Инженю»? Там все обветшало и разваливается. Но каждый раз, когда я прохожу мимо, мне кажется, что ее можно превратить в нечто великолепное. Рядом с улицей Сент-Доминик есть пустующий дансинг, который можно превратить в кабаре. Там просто чудесные полы в клетку, заваленные мусором. Я туда тоже найму оркестр, какую-нибудь замечательную, необычную группу, чья игра звучала бы по-новому. И ты мог бы с ними играть! Я думала, мы могли бы назвать этот клуб в твою честь и ты бы мог давать там концерты, когда захочешь. В следующие лет десять в городе мы сможем заработать кучу денег. У нас больше никогда не будет такой возможности.

– Роза, ты можешь сделать все, что считаешь прекрасным. Но если мы поедем на гастроли, перед нами тоже откроются большие возможности. Мы и в этом случае сможем добиться успеха.

– В этом случае у нас ничего не получится. Ты сразу это поймешь, если взглянешь на условия контракта, который я заключила вместе с Фабио. Мы будем вести жалкое существование, разве что голодать нам не придется. Потому что нам достанется лишь ничтожный процент с доходов от продажи билетов. Отложить нам никогда ничего не удастся. Останавливаться нам придется в грязных номерах, полных блох. Подписав такой договор, мы попадем в ловушку. Продюсеры из нас все соки выжмут. Мы не сможем выступать с собственным шоу.

– Но гастроли позволят нам иметь законные заработки. Мы будем получать деньги за наше мастерство, а не за всякие темные делишки. Не думаю, что мы ввяжемся в какой-нибудь криминал.

– Пьеро! Не дури. Не будь таким наивным!

– Роза, прекрати со мной разговаривать, как будто я идиот. Я этого не вынесу. Что с нами случилось? Почему мы перестали принимать решения вместе?

– Вот об этом я и хочу с тобой поговорить.

– Неужели ты не понимаешь, что Макмагон никогда тебе не позволит заправлять этими клубами? Он обязательно ответит ударом на удар. Поэтому я не могу в толк взять, как ты себе все это представляешь? Ты мне только скажи, что ты собираешься делать с Макмагоном?

Роза ничего не ответила Пьеро. Он взглянул ей в лицо. Черная вуаль, прикрывавшая ее глаза, создавала такое впечатление, будто он говорил с ней через перегородку в исповедальне. Ответ на вопросы такого рода, как правило, не произносят вслух. Он как бы подразумевается сам собой. Он вроде как витает в воздухе.

У Пьеро ком встал в горле. У него возникло странное чувство, какое испытываешь, понимая, что проглядел что-то, что все время было у тебя под самым носом. Осознание задуманного Розой вызвало почти наркотическое ощущение. Она собиралась прикончить Макмагона.

Роза ужаснулась, поняв, что Пьеро догадался. Сердце билось в груди отчаянно, как у лягушки, попавшей в кувшин. Она представить себе не могла, что он так это воспримет. Она испугалась, решив, что он ее бросит. Она знала, что из-за этого предприятия рисковала супружеством.

– Конечно, – кивнул Пьеро. – Это единственная возможность, при которой осуществится твой план. Это очевидно. Но я не мог это предвидеть, потому что представить себе не могу, что такое возможно. Это жутко. Чудовищно.

Собаки злобно лаяли друг на друга. Роза разозлилась на Пьеро за его обвинения. Она повысила голос, чтобы ей не мешали свирепый лай и рычание.

– Я была сиротой, Пьеро. Мое тело никогда мне не принадлежало. Ты тоже должен был жить с таким чувством. Если кому-то хотелось меня ударить, меня били. Если кто-то хотел запереть меня в чулан, запирал. Для этого даже повод не искали. В детстве творится такая извращенная несправедливость, что ее трудно пережить и не сойти с ума. Но теперь у меня есть шанс все изменить. У меня появилась возможность покончить с нищетой и стать очень состоятельной женщиной. И никто никогда, никогда, никогда не посмеет снова вытирать об меня ноги.

Когда Роза говорила, глаза ее становились больше и темнели. Пьеро окинул взглядом толпившихся вокруг мужчин. Они кричали и махали шапками над головами. Она была права. Возможно, чтобы сносно двигаться по жизни, человеку не мешает быть немного агрессивным. Он чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее в детской больнице с детьми-страдальцами.

– Роза, я не могу с тобой уехать.

– А я, Пьеро, не могу вернуться без тебя.

В это мгновение его охватило такое жуткое ощущение утраты, что он чуть не разрыдался. Пьеро чувствовал страшное одиночество и опустошенность. Потому что понял: Роза его обманывала. Знала она об этом или нет, теперь она стала воображать свое будущее, в котором его не было. Она уже оставила его в своем прошлом.

И если бы ему удалось убедить ее остаться, она пошла бы на это только из-за чувства вины и давнего обещания, которое они дали друг другу, когда были моложе. Он стоял на ее пути. Ей на роду были написаны великие свершения, а ему – нет. Должно быть, он так и остался скоморохом, которому не суждено было вырасти и понять этот мир.

Пьеро распрямился и нежно сжал ладонями мокрые от слез щеки Розы.

– Мой дорогой циник, ты всегда была для меня единственной. Всю жизнь я любил только тебя. Ты навсегда разбила мое сердце, когда мне было пятнадцать лет. Мне бы только хотелось узнать об этом раньше.

– О чем узнать?

– О том, что ты ненавидишь Макмагона сильнее, чем любишь меня.

В этот миг с бойцовского ринга до них донесся собачий вой и скулеж, как будто один из псов получил смертельную рану. Пьеро стал пятиться, отдаляясь от Розы. Мужчины, стоявшие позади нее, подались вперед, поближе к рингу, чтобы лучше видеть собак. Схватка близилась к заключительной стадии: высшей точке, кульминации, своей развязке. Эти люди встали между Розой и Пьеро. Она вскинула руки, стремясь привлечь его внимание. Но стена человеческих тел разделяла их все больше и больше.

– Куда же ты идешь? Пьеро! Пьеро! Пьеро! Вернись! Вернись.

Когда Роза в конце концов протиснулась сквозь толпу мужчин, Пьеро нигде не было видно. Доносившиеся со стороны ринга звуки внезапно стихли. Вслед за этим она услышала жуткий хруст, который почти наверняка означал перелом шеи. И в воздухе повисла зловещая тишина. Собачья схватка завершилась. В зале воцарилось напряженное безмолвие. Толпа притихла, как будто почувствовав стыд от ярости и жестокости собственного естества. Люди сами не могли себе поверить, что совсем недавно им отчаянно хотелось стать свидетелями необратимого и трагического события – собачьей смерти. Но на самом деле теперь они осознали всю быстротечность и прелесть жизни, смысл которой позволяет постичь только смерть.

Роза повернулась к рингу. Подойти ближе ей было страшно до жути. Она не смогла себя заставить взглянуть на то, что, как ей казалось, разглядывали остальные: серого пуделя с прекрасными неподвижными лапами, сломанной шеей и неестественно вывернутой головой, в которой совсем недавно роились светлые мечты, навсегда оставшиеся несбыточными. Роза собралась с духом и решила взглянуть на это сама.