Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

46. Биение кроличьего сердца

Теперь, когда Роза была беременна, выступать по-настоящему она не могла. Циркач немыслим без куража. Он рискует здоровьем и даже жизнью, чтобы рассмешить или поразить зрителей. В этом заключена особая притягательность. Жертвенность притягательна сама по себе. Но теперь такого чувства у нее не возникало. На первом месте стоял ребенок. Ей в голову не приходило кувыркаться колесом или вытворять что-то подобное. Сама мысль об этом приводила ее в ужас.

По утрам Розе было так нехорошо, что она с трудом вставала с кровати. Она постоянно чувствовала себя совершено вымотанной. У нее возникало ощущение, что она умрет, если не сможет хоть немного покемарить. И поясница болела, будто кто-то всадил ей туда нож.

Ей было невмоготу искать работу. Она как-то встала в очередь безработных, которые хотели получить работу на фабрике, но прямо на улице потеряла сознание.

Как-то днем кто-то постучал в дверь гостиничного номера. Роза открыла и увидела девочку, которой на вид можно было дать не больше тринадцати лет. Она демонстративно держала за ухо мертвого кролика.

Она сообщила Розе, что кролика можно купить. На девочке была кофточка, которую, скорее всего, она сама сшила из шкурок кроликов, которых съела. Роза спросила, есть ли у нее живые кролики. Девочка предложила ей сходить к ней домой.

Им только нужно было свернуть за угол и подойти к неказистому трехэтажному дому, где на верхнем этаже и жила девочка, разводившая кроликов. Большая клетка для кроликов стояла во второй спальне в дальней части квартиры. Лепнину на стенах под самым потолком украшали изображения маков. Обои на стенах были приятного голубого цвета. Клетку девочка сделала из старого шкафа. Вместо зеркала в дверцах она приладила проволочную сетку. На каждой полке жило по кролику, как будто шкаф превратился в многоквартирный кроличий дом. Задумка выглядела поистине оригинально.

Розе было интересно, что случится с этим необычным ребенком после Великой депрессии. Ей не хотелось, чтобы девочка со временем стала чьей-то заурядной женой.

– Хотите, чтобы я свернула кролику шею? Голову ему отрезать слишком хлопотно. Сначала я бью кролика по голове колотушкой. Это получается быстро. Первые раз пятьдесят я от этого плакала, а теперь больше не плачу.

Роза взяла с собой небольшой чемодан. Она посадила внутрь живого кролика и пошла со зверьком в чемодане по улице. Вероятно, ей хотелось спасти жизнь хотя бы одного живого существа. Кролик бился в стенки чемодана, как будто она умыкнула чье-то сердце.

– Что же, моя дорогая, ты такое сделала? – спросил ее Пьеро, вернувшись в гостиницу.

Роза сидела на кушетке, рядом с ней сидел кролик.

– Я подумала, что мы сможем его использовать в представлении. Только мне очень нужен кусочек мяса. У меня все время кружится голова. И скоро у меня все зубы выпадут.

– Ну, такого с тобой не случится. В следующий раз ты из зоопарка принесешь павлина, чтобы я сделал из него жаркое.

– Очень смешно.

У Розы из-за кролика на душе кошки скребли. Но ей нужно было поесть немного мяса, иначе она бы потеряла сознание. Кроме того, внутри нее жил ребенок, который тоже требовал пропитания. Она была ужасно голодна. И в сердце своем чувствовала себя волчицей. Как будто ей дозволено все, чего ни пожелает. Но Роза ничего не могла сделать для бодрого, внимательного и стремящегося дарить ей радость существа, сидевшего рядом с ней на кушетке. Это была ее добыча.

Вечером того дня Роза и Пьеро съели кролика. Электричество отключили, и они ели его при свечах. Как будто отправились на природу и при свете костра лакомились добытой дичью. И окружала их непроглядная тьма. К цивилизации они должны были вернуться на следующий день. Им предстояло донести до людей новую мудрость и знание.

Через два дня Роза осталась в гостиничном номере, потому что у нее сильно болел живот. Она лежала на матрасе и стонала, рожая ребенка. Роза положила дитя в тот самый чемодан, в котором недавно принесла кролика. Глядя на тельце, она испытывала жуть. Нельзя было на него смотреть. В этом было что-то богомерзкое. Мертвое дитя было не ее ребенком, а его противоположностью. Лишь избавившись от него, она начала горевать и печалиться.

Она вышла из гостиницы «Валентин» на закате. Небо темнело, его синева сгущалась, как будто оно наносило все больше краски для ресниц на всю свою протяженность, пока, наконец, не обрело достаточно загадочный вид, чтобы идти на свидание.

Роза дошла до берега реки. Открыла чемодан. Положила внутрь несколько камней, закрыла чемодан и бросила в воду. Ей было слишком стыдно кому-нибудь говорить, что она выбрасывает своих детей. Но она не могла заставить себя задать вопрос, что с ними надо делать. Состояние было мрачным до жути, ее бил озноб, словно под всей одеждой она оставалась совершенно голой, что, в общем-то, соответствовало действительности.

В сумерках Пьеро заметил сидевшую на скамейке и смотревшую на реку Розу. Ее одолевали кошмарные мысли. Она была потомком людей, пришедших в эти прекрасные края, убивших их исконных обитателей и обосновавшихся здесь, не чураясь коварства и вероломства. Разве может человек ждать милости Господней, если он белый североамериканец?

– Какой во всем этом смысл? – спросила Роза. – Думаешь, после того как наши мамаши нас бросили, они себе продолжали припеваючи жить-поживать и добра наживать? Надеюсь, это того стоило.

– Роза, милая, не мучь себя, задаваясь такими вопросами. Эти печальные мысли тебя до добра не доведут.

– Могу поспорить, они не раз повторяли свои ошибки. Голову даю на отсечение, что они снова беременели через неделю после выкидыша. Такая уж у них была судьба – в темных закоулках юбки задирать. Они всю жизнь собирались ходить брюхатыми. И понятия не имели о том, что делать со всеми этими младенцами.

– Что с тобой творится? – спросил Пьеро.

– Я потеряла ребенка. Выкинула его в реку.

Пьеро не мог предположить, что ее признание причинит ему такую боль. Роза через это уже прошла. Пьеро побежал к реке, надеясь найти чемодан. Роза закрыла лицо руками, чтобы его не видеть. Вокруг нее плясали светлячки, как тлеющие угольки, разлетающиеся в разные стороны, если бросить в загасшую печку полено.

Роза проснулась посреди ночи и увидела, что Пьеро надел пальто и направился к двери.

– Куда ты идешь? – спросила она.

– Меня тянет куда-то как лунатика.

Это наркотики манили его, как пение сирены. Он хотел дойти до конца коридора и выбраться через окно. Она вскочила с кровати и бросилась к нему.

– Роза, я не стану это делать.

– Ты все разрушишь, если обманешь. Мы ведь прошли такой трудный путь, чтобы найти друг друга.

Он положил руку на дверную ручку, смастеренную в форме розы.

– Если обдолбаешься, домой не возвращайся! Не хочу всю жизнь потратить на то, чтобы дурь из тебя выбивать.

По всему городу женщины просили не выходить из дому своих спутников жизни, которых тянуло напиться, уколоться или обкуриться. Роза часто бывала свидетельницей такого рода сцен. В годы депрессии это стало одним из самых распространенных зрелищ. Жены молили своих мужей, как будто те были разъяренными божествами. Роза всегда их жалела. Но при этом она знала, что любые добрые отношения неизменно несут в себе готовность к войне.

Она подскочила к двери, встала около нее и раскинула руки, точно ее распяли, – создавая тем самым непреодолимое препятствие, которое не давало Пьеро возможности выйти из номера. Он взял ее за обе руки и попытался оттащить от двери. Роза бросилась на него сзади и вскочила на спину как банши – фея-плакальщица, предсказывающая смерть близкого человека.

Он наклонился, и Роза, перемахнув через него, упала на пол. Пьеро перешагнул через нее, чтобы добраться до двери, но она схватила его за ногу; он упал и ударился головой о кухонный столик. Вся посуда, оставленная там сушиться после мытья, свалилась на пол. Пьеро пытался освободиться от Розы, но та всем телом навалилась на его ногу. Он старался как-то ее стряхнуть.

Они принялись неистово колотить друг друга. Движения их рук напоминали бой двух птиц в поднебесье. Он схватил ее за талию и отбросил в сторону. Она прокатилась через всю комнату и ударилась о стул. Поразившись собственной силе, Пьеро подскочил к Розе, стремясь убедиться, что с ней все в порядке. Когда он склонился над ней, она с силой ударила его коленом в пах. Он скорчился и повалился на бок, как будто его подстрелили.

Так они и лежали на полу, обнявшись, и плакали. Они вместе боролись с его пагубной зависимостью. Усыпанный осколками разбитой посуды пол казался поверхностью замерзшего пруда, под лед которого провалился ребенок.

47. Звон церковного колокола

Однажды утром хозяйка гостиницы так громко постучала к ним в дверь, что они поспешно забрались под стол. Хозяйка предупредила их, что, если до конца дня они не заплатят за номер, их выкинут на улицу.

Роза стала мерить шагами комнату, двигаясь из стороны в сторону по замкнутому пространству помещения, как запертая в клетке обозленная тигрица. Она одновременно презирала себя за то, что дала загнать себя в клетку, и боялась из нее выходить, опасаясь, что придется делать что-то унизительное.

Она стала такой худой и бледной, что теперь ее, скорее всего, не взяли бы сниматься даже в порнографических фильмах. Она разделась и взглянула в зеркало на свое обнаженное тело. Черные лобковые волосы выглядели как чернильная клякса на куске бумаги. В двадцать три года она выглядела как изможденная мать семейства. Роза собрала все свое белье, намереваясь его продать. Она завязала его в узел.

– Я нашла кое-какие вещи, которые могут купить, – сказала она Пьеро.

Тот ответил, что скорее умрет от голода, чем лишится возможности видеть ее в обворожительном розовом белье. Пьеро знал, что у Розы был ухажер, даривший ей все, что она пожелает. Он прекрасно понимал, что, если день-деньской будет бить баклуши, такую девушку ему сохранить не удастся. Во всем городе безработные мужчины чувствовали, что им не осталось места на этом свете. Они остро ощущали свою никчемность. Пьеро должен был сделать что-то из ряда вон выходящее. Иначе Роза затоскует в их малюсеньком мире. А ему необходимо ее удержать. Для этого надо было где-то достать денег.

Он сам себе поразился, потому что за все это время ему не пришла в голову мысль о яблоке, особенно когда он отчаянно нуждался в деньгах на героин. Если вам трудно себе представить, что Пьеро не думал о яблоке, можете мне поверить, никто так этому не удивился, как он сам.

Пьеро взял велосипед и поехал в Вестмаунт, постоянно поднимаясь в гору, туда, где на вершине холма располагались массивные особняки. Он свернул на соседнюю улицу по дороге к гигантскому дому, где жил с мистером Ирвингом, который здесь и скончался. Слишком сильна была его печаль по ушедшему дорогому другу. Пьеро доехал до заветного дерева. Потом помолился Господу, желая стать невидимым, и полез на дерево. Перелезая с ветки на ветку, он добрался до дупла, где оставил яблоко. Запустив в него руку, он сначала нащупал что-то мягкое, а глубже пальцы наткнулись на твердый предмет круглой формы.

Он давно его не видел, а Роза вообще понятия о нем не имела. На их кухонном столе оно сверкало и искрилось, являя собой восхитительное зрелище. Пьеро овладел им, когда сам жил в прекрасных условиях, поэтому теперь оно воспринималось совсем не так, как тогда. Яблоко настолько не соответствовало ничему из того, что их окружало в убогом и неопрятном мирке эпохи Великой депрессии, что казалось чем-то нереальным, чем-то не от мира сего. Оно никак не вписывалось в окружавшую их действительность.

– Как случилось, что тебе удалось хранить его до сих пор? Нам так долго не везло, а у тебя все это время было такое бесценное яблоко.

– Когда я его украл, мне очень неплохо жилось. Оно ничего для меня не значило. И я просто забыл про него!

– Как думаешь, сколько мы сможем получить за это яблоко? – спросила Роза.

– Сколько бы ни получили, до воскресенья наверняка сможем протянуть.

– Тогда я пойду с тобой, – сказала Роза. – Не хочу, чтобы тебя облапошили.

– Макмагон всегда мне дает хорошую цену, если только я обещаю все продавать исключительно ему. Но мне будет приятно, если ты пойдешь со мной.

Услышав произнесенное Пьеро имя, Роза оцепенела, как будто стояла рядом с церковными колоколами, когда в них ударил пономарь. Ей никогда не приходила в голову мысль, что между Пьеро и Макмагоном могло быть что-то общее. Ей уже довольно долго удавалось избегать бывшего любовника, и Роза полагала, что рассталась с ним навсегда. Но он, конечно, должен был вновь появиться на ее горизонте. Пьеро собирался идти к нему, не откладывая это в долгий ящик. Отказаться его сопровождать было опасно, но она решила рискнуть. Она не должна была с ним идти – Роза прекрасно понимала, что это могло стоить ей головы.

Пьеро примотал ремнями чемодан к велосипедному рулю. Роза ему сказала, что передумала с ним ехать.

– Ты уверена?

– Разве он не кровожадный гангстер?

– Ну, может быть. Но мне казалось, у тебя не возникает проблем при общении с убийцами и всякими бандитами.

– Только не говори ему, что у тебя есть жена.

– Почему?

– Он может это использовать, чтобы оказать на тебя давление.

– Гм. Я понятия не имею, что это могло бы означать, но поскольку ты сообразительнее меня, буду полагаться на твое мнение.

При виде Пьеро Макмагон удивился. Он считал, что этот идиот давно отдал Богу душу. От Пьеро до него донесся какой-то странный запах, уловив который он даже отшатнулся. У Макмагона возникло странное желание схватить Пьеро и вдохнуть его в себя.

Сверкающее, усыпанное драгоценностями яблоко было бесценно. Дилер, занимавшийся перепродажей произведений искусства, и близко не предложил им истинную цену за яблоко, сославшись на то, что его надо сбывать на черном рынке, возможно, кому-то, у кого есть связи в Европе. Макмагон дал Пьеро за яблоко двадцать тысяч долларов. Такую же сумму он оставил себе и смотрел, как уходил смущенный Пьеро.

Совершенно обалдевший, тот вошел в номер гостиницы «Валентин» с чемоданом, набитым деньгами. Пьеро плюхнул чемодан на кровать. И качнулся, как корабль в штормовом море. Когда он отстегнул застежки и открыл чемодан, к кровати подошла Роза.

– Ради всего святого, скажи, что мы будем с этим делать? – проговорил Пьеро.

– Откроем свое дело.

– «Феерию снежной сосульки».

Вот, оказывается, что принес в клюве вернувшийся голубь. Не оливковую ветвь он держал в клюве. Он принес долларовую банкноту.

48. Автопортрет в поезде

Однажды утром, когда Роза проснулась, Пьеро крепко спал. Он мог проспать еще несколько часов. Ей было неспокойно, хотелось выйти на улицу. Предыдущие две недели она ходила по разным увеселительным заведениям, но ей везде давали от ворот поворот, потому что хозяева боялись преследований со стороны Макмагона. Он распорядился не брать ее на работу ни в одном клубе, и его указание продолжало оставаться в силе. Если бы они осмелились позволить Розе дать представление, их бы либо разорили, либо переломали им ноги.

Ей хотелось что-нибудь почитать, неважно, что именно. Она зашла в кафе, купив рядом в киоске газету. Устроившись за столиком, она заказала чашечку кофе и развернула газету. Передовица была посвящена аресту в Монреале торговцев героином по пути в Нью-Йорк. Группу плывших на катере бандитов задержали таможенники на границе. Половину преступников перестреляли, весь груз конфисковали. Пограничники постоянно были начеку, когда речь заходила о наркоторговцах из Монреаля. В газете подчеркивалось, что теперь перевезти через границу какую-то контрабанду практически невозможно, поскольку все пути надежно перекрыты. Все таможенники и полицейские обращают особое внимание на монреальских контрабандистов.

Роза усмехнулась. Все, кого разыскивали таможенники и полиция, принадлежали к организации Макмагона. Как, интересно, он теперь будет поставлять наркоту в Нью-Йорк? Теперь ему придется перестраивать всю свою деятельность. А это повсюду нанесет сильный удар по всяким гангстерам и другим бандитам, поскольку он неизбежно вторгнется на их территорию и посягнет на их интересы.

Она вдруг с тревогой подумала о Хэйзл и Эрнесте, его необузданных детях, которым уже исполнилось четырнадцать и пятнадцать лет. Ей стало любопытно, будут ли они получать меньше подарков. И как всегда, ее слегка удивил Макмагон. Было что-то странно волнующее, даже отчасти забавное в том, что местные уголовники могут наделать шуму аж в самом Нью-Йорке.

И тут Розу осенило. Ведь не был же Макмагон хозяином Нью-Йорка, разве не так? А там – всего в нескольких часах езды от границы – огромная зрительская аудитория. Она добьется успеха в Нью-Йорке. Она поставит там свое великолепное шоу. А почему бы и нет? Ведь именно там происходили премьеры всех великих постановок мира. В Нью-Йорке можно осуществить такие задумки, которые в Монреале никому бы в голову не пришли. Роза откинулась на спинку стула, рисуя себе в уме все более грандиозные перспективы. Она строила далеко идущие планы. Нью-Йорк! От новых честолюбивых замыслов, питавших ее амбиции, у Розы кружилась голова.

Краска газетного шрифта испачкала кончики Розиных пальцев, как будто у нее только что сняли их отпечатки.

Теперь ей надлежало выглядеть как профессиональный постановщик. Первым вложением капитала, который принес Пьеро, стала покупка одежды. Роза пошла к портнихе и заказала себе платье из черного бархата. Когда на него под определенным углом падал свет, бархат отливал странным оттенком серебристо-синего цвета, какой иногда бывает при взгляде на шерстку черных кошек. Платье спускалось до самого пола. Его следовало носить с черным жакетом и шляпкой набекрень.

После двух дней телефонных переговоров из вестибюля гостиницы «Валентин» она смогла добиться встречи с управляющим театром в Нью-Йорке. Дисковый номеронабиратель телефона казался ей барабаном револьвера. Она сказала управляющему, что будет, как обычно, в Нью-Йорке в среду и хочет договориться с ним о времени встречи в театре, чтобы предложить его вниманию сногсшибательную идею, которая может оказаться сенсационной.

Сначала она думала взять с собой Пьеро. Благодаря бойкости языка, он обладал даром убеждения и, без всяких сомнений, мог произвести впечатление на людей в Нью-Йорке. Но поскольку его поведение было непредсказуемым, их могли принять за лунатиков. А она знала, как себя вести с сильными мира сего.

Уже на следующее утро Роза пошла на вокзал и купила билет до Нью-Йорка. Просто так – взяла и купила! Она показала билет проводнику, и тот проводил ее в купе. Она села у окна. Рядом с ней сидели двое мужчин, а напротив еще трое. Она положила на верхнюю полку небольшой чемоданчик со сменой смена белья, бутербродом с огурцом и тем самым изначальным планом, который она набросала карандашом.

Поезд отошел от монреальского вокзала. Звук его движения напоминал стук пишущей машинки, он постепенно становился все более уверенным, удары по клавишам ускорялись, чтобы поспеть за полетом мысли. Поезд переехал через мост, все дальше отъезжая от того места, где Роза провела всю свою сознательную жизнь. Утесы из осадочных горных пород, громоздившиеся вдоль железнодорожных путей, казались оторванными кусками разных обоев. Она поражалась себе самой. Она улыбнулась себе, глядя в небольшое зеркальце в туалете вагона. Даже если ей ни о чем не удастся договориться в Нью-Йорке, выдающимся достижением станет сам по себе тот факт, что она просто увидит этот город.

Когда она сошла с поезда на большом центральном вокзале Нью-Йорка, ее поразил раскинувшийся вверху арочный потолок. Создавалось впечатление, что она оказалась внутри воздушного шара.

Представить себе Нью-Йорк по фотографиям невозможно. Каждое здание оказалось прекрасно само по себе. Сбоку по домам, украшенным самой разной фигурной каменной кладкой в форме листьев, вьющейся лозы и волн, поднимались чугунные лестницы. Верхнюю часть одного строения украшали многочисленные горгульи и всякие скульптуры, которых было больше, чем на всех домах целого квартала в Монреале. Роза заглядывала внутрь выложенных золотистой плиткой вестибюлей зданий; у их парадных подъездов стояли швейцары в небольших шапочках. Улицы кишмя кишели мужчинами в деловых костюмах. В витринах магазинов красовались женские перчатки к любому случаю, на любой вкус. Отовсюду виднелись шпили многочисленных церквей и соборов, упирающиеся в небеса и бросающие вызов норовившим в них ударить молниям.

Она вышла на Бродвей, где множество вывесок отвлекали ее от того, чтобы взглянуть вверх, на громады домов. Повсюду переливались неоновые огни рекламы, изображения пританцовывающих девиц в соблазнительных позах подсвечивались лампочками бегущей строки. Было очень шумно. Шум этот возникал внезапно, без всякого предупреждения. Создавалось впечатление, что он исходит от детей. Как будто все дети вышли на балконы и одновременно стали стучать кастрюлями о сковородки. Или все младенцы в мире взяли свои погремушки и принялись ими энергично трясти. Шум стоял такой, словно за углом проходил нескончаемый парад. Во всем этом шуме Нью-Йорка слышалось что-то радостное.

От избытка царившей повсюду активности так содрогалась земля, что чувствовалась ее вибрация. Роза поняла, что это ощущение вызвано биением сердец всех здешних людей. Все тут были в восторге от того, что их сердца бьются быстрее и звучнее, чем в любом другом месте мира. Ее сердце в грудной клетке стучало с особой силой. Чувство было замечательное. Кровь по жилам текла стремительно, прибавляя смелости.

Оказавшись в новой, незнакомой обстановке, Роза легче и яснее думала. Какой это чудесный мир! Он ее поразил. Люди всегда больше склонны к дурному, чем можно себе представить. И удивляться они способны сильнее, чем можно себе вообразить. Характер людей в Нью-Йорке в немалой степени формируется под воздействием этого города. Какая же, собственно, разница между ними и ею? У них есть глаза и руки. Они обладают воображением. По ночам они спят, в уме переживают забавные приключения. В уме возможно все.

Но и здесь повсеместно проявлялось воздействие кризиса. Ведь именно тут возникла Великая депрессия. Львиная доля экономики Монреаля зависела от экспорта в Соединенные Штаты, а потому служила как бы зеркальным его отражением. И если американцы были несчастны и убоги, монреальцы становились такими же. Проходя мимо очереди людей, стоявших за бесплатной похлебкой, Роза отметила, что никогда в жизни такого еще не видела. Очередь тянулась через целый квартал. Она не нашла ни начала ее, ни конца.

В очереди стояли мужчины, бросавшие косые взгляды из-за поднятых воротников небрежно накинутых пальто. Они глядели на мир враждебно и злобно от стыда, потому что любой прохожий мог смотреть на них свысока. Избегая прямо взглянуть им в глаза, Роза ускорила шаг. Мужчин учили гордиться собой, идти в мир и достигать в нем успеха. А депрессия их оскорбительно унижала. Что же касается женщин, им внушали, что они никчемны и несостоятельны, поэтому бедность и нужду они не воспринимали как личное оскорбление.

Роза прошла мимо тринадцатилетней девочки с чумазым лицом в голубом платье. Она сидела, подложив под себя ногу с выпирающей коленкой, прислонившись к стене, и курила сигарету. На коленях ее краснели болячки, смахивавшие на клубнику. Ее бежевая шляпка походила на неподнявшийся пирог. Она с безразличным видом пускала изо рта колечки дыма.

Роза договорилась о встрече в театре «Новый Амстердам». Он и снаружи производил внушительное впечатление, но стоило зрителю переступить через порог, как у него просто дух захватывало. Она бросила взгляд в зрительный зал. Скругленный потолок был покрыт выемками в форме звездочек, внутри каждой из которых помещался какой-то рисунок. Вокруг авансцены расположились небольшие арки, что делало ее похожей на печенье к чаю. Занавес зеленого бархата по нижней кромке украшали огромные золотые кисти, которые можно было принять за отстриженные в африканских саваннах львиные гривы.

Театры подобного типа позволяли зрителям демонстрировать свои самые модные наряды и ослепительные драгоценности. В заведениях такого рода можно было появиться даже в диадеме. На самом деле, ни один наряд не мог здесь произвести впечатление слишком роскошного. По вечерам гардероб тут полнился самыми разными шубами и меховыми манто, уподобляясь очереди медведей, стоявших за бесплатной едой.

Роза прошла по узкому коридору с белыми стенами и поднялась по лестничному пролету в кабинет управляющего. Им оказался огромный толстяк, наполнявший собой стоявшее позади письменного стола деревянное кресло. Надевать пиджак он даже не собирался. Он только чуть подался вперед, протянув Розе пухлую руку, которую ей пришлось пожать. На нем были белая рубашка и фиолетовая жилетка, плотно обтягивавшая тело. Выглядел он так, будто был гигантским пасхальным яйцом с нарисованной на нем одеждой. Розе его внешность показалась восхитительной. Вид настолько тучного человека в разгар депрессии действовал утешительно и умиротворяюще. Управляющий откинулся в кресле, приготовившись выслушать план, предлагаемый симпатичной девушкой.

– Ну что ж, красавица, – сказал он, – только не тяни.

– Я собираюсь привезти в ваш город самых потрясающих грустных клоунов, каких доводилось видеть миру.

– Как, говоришь, называется твое представление?

– «Феерия снежной сосульки».

– Дорогая моя, обычно я приглашаю только известные во всем мире труппы. А об этом представлении я никогда не слышал.

– Мои артисты не разъезжают по миру просто так, демонстрируя свои таланты, чтобы зрители им пели дифирамбы. Для них нет разницы, выступают ли они в Карнеги-холле или в парке перед четырьмя детьми. Они не гонятся за славой, и бессмертие их не интересует. Они видят свою мечту в том, чтобы творить красоту. А мой долг состоит в том, чтобы это увидел весь мир. Они понимают, что каждый жест – это произведение искусства. На девушку, разбивающую яйцо о край сковороды, они смотрят как на изысканную картину. Для клоуна нет разницы между певцом на сцене парижской оперы и женщиной, которая поет, сидя в ванне.

– Мне нравится ход твоей мысли. Поэтому я предоставлю тебе шанс. Но только потому, что одна труппа балетных танцоров из России отменила свое выступление. Там никогда не думают о том, какой удар по репутации может быть нанесен, когда срывается поездка исполнителей на гастроли. Они должны были выступать в театре через шесть недель. Тебе это подходит? Это единственная возможность, которую могу тебе предоставить.

– Шесть недель – это просто здорово! Уйма времени.

– Правда, на самих по себе нескольких канадских клоунов народ, пожалуй, валом валить не станет. Надеюсь, девочек из кордебалета ты сможешь с ними привезти?

– Только самых лучших.

Управляющий поставил у себя в календаре семь звездочек, отметив дни, когда в театре «Новый Амстердам» в Нью-Йорке будет проходить представление «Феерия снежной сосульки».

Ту ночь Роза провела в обшарпанной гостинице под названием «Истинная любовь». Она лежала в комнатенке размером чуть больше стоявшей там кровати. Она была счастлива. Такое чувство от выполненной задачи, которую она поставила перед собой, Роза испытывала впервые. Это могло показаться по меньшей мере странным, поскольку ей удалось добиться успеха лишь на первом этапе задуманного ею плана. Никаких серьезных достижений записать на свой счет она пока не могла. Она еще не работала дни и ночи напролет, собирая исполнителей самой странной, самой необычной клоунады, которую доводилось видеть людям. Она еще не нашла тех, кто отобразит Монреаль на эстрадной карте мира. Но она уже сделала первый шаг в этом направлении. Красные огни вывески на противоположной стороне улицы походили на зажженные сигары курящих в темноте мужчин.

По дороге на железнодорожный вокзал на следующее утро Роза заметила, что все встречные прохожие ей улыбаются. Причина тому была проста: она улыбалась им. Они ей просто улыбались в ответ. В поезде у разносчика закусок она купила бутерброд с яйцом. На столике в ее купе стояла похожая на сосульку изящная вазочка с одиноким цветком.