Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

42. День шестой

Еще один театр располагался в парке, на вершине холма, и назывался «Бобёр». Внутри помещения на стенах там были развешены картины мчащихся по лесу оленей. На занавесе чередовались полосы зеленого и коричневого цвета.

Выступавший в «Бобре» клоун славился номерами, связанными с жизнью животных. Он снимал цилиндр, демонстрируя зрителям сидящего у него на голове утенка. У него была легендарная собака, с которой он не расставался долгие годы. Он очень переживал из-за трудностей со съемом жилья, потому что домовладельцы не хотели, чтобы он жил у них со всем своим зверинцем. Его выгнали из детского цирка «Сен-Мартен», потому что один из его гусей ущипнул ребенка.

Роза смотрела его суматошное представление. Он был великолепным клоуном. Голову его покрывала небольшая белая шапочка. Он был одет в белый фрак с тремя большими красными помпонами вместо пуговиц и красной оборкой на талии, напоминающей глазурь на торте. Также на нем были белые шелковые штаны. Обут он был в большие красные штиблеты огромного размера.

Он извлек из цилиндра голубя, потом белого кролика, а за ним белого котенка. Небольшой гусь с маниакальным упрямством катал по сцене небольшую механическую машинку. Из-за занавеса вышел как будто только что проснувшийся белый пони, и клоун стал на него взбираться. Маленькая лошадка вроде как не возражала, хоть он был раза в три больше нее.

Его любимая собака выглядела так, будто знавала лучшие времена. Складывалось впечатление, что перед ее мордой взорвалась сигара. Беда белых пуделей в том, что они всегда выглядят старше своего возраста. На маленькой собачке был фрак. Она с невероятной легкостью ходила на задних лапах. Казалось, ей было так же легко ходить на задних лапах, как и на всех четырех, может быть, потому, что она это делала на протяжении многих лет. При этом она перепрыгивала через туго натянутый клоуном канат.

Клоун с собакой был за кулисами у себя в гримерной. Остальные животные, видимо, сидели в своих клетках. А к собаке он, скорее всего, относился как к равной и всюду позволял находиться вместе с ним.

– Я работаю с самыми разными животными. Несколько лет у меня жила чудесная маленькая овечка. Дети от нее сходили с ума. Всем хотелось ее погладить. Обычно я могу себе позволить содержать только одно экзотическое животное зараз. Это дело очень утомительное. Никогда не знаешь, что животные вытворят или когда одно из них решит на тебя наброситься. Когда я был моложе, с такими удовольствиями еще можно было как-то мириться. Но теперь это меня запросто доведет до инфаркта. Какое-то время у меня еще и лев жил. С отвратительным характером. Когда я запил и мне нечем было платить за квартиру, я продал его в зоопарк. С каким зверьем я только не работал! Прямо как Ной в его ковчеге.

– А с медведем вы когда-нибудь работали?

– Ха-ха-ха! Вот тут-то ты меня и прищучила! Медведя у меня никогда не было. А сама-то ты тоже где-нибудь выступаешь?

– Когда я была подростком, у меня был один номер: я танцевала с воображаемым медведем. Мы с ним кружились по комнате в вальсе.

– Гм. Ну что ж, без зверинца легче снять номер в гостинице. Иногда воображаемое животное может быть почти таким же эффектным, как настоящее.

– Мать-настоятельница говорила, что я танцую с самим дьяволом. Но я кружилась не с ним, я танцевала с добротой, любовью, состраданием и сердечностью. Я широко раскидывала руки, приглашая эти чувства в приют. Мне очень хотелось, чтоб от этого там стало теплее и душевнее.

– Ну да, конечно. Мы, клоуны, должны стремиться воплотить на сцене некоторые великие образы мира.

– Я ищу партнера, с которым выступала, когда была еще совсем юной.

– Опиши-ка мне его.

– Он мечтатель, всегда витает в облаках.

– Есть один клоун в «Бархате», он никогда не выходит из полусонного состояния.

В тот день Пьеро отправился в зоопарк. Он прошел мимо застекленных вольеров с рептилиями, около которых никогда подолгу не задерживался. Казалось, они настолько лишены сопереживания, что их вообще трудно отнести к какой-то определенной части животного мира, представителей которого прежде всего отличают склонность к жалости к самим себе и беспокойство о том, что принесет с собой день грядущий.

Он остановился неподалеку от лебедей. Розе лебеди всегда нравились. Она бы постоянно сюда возвращалась, чтобы полюбоваться ими. Ему вспомнились большие ангельские крылья, которые они надевали на рождественские праздники, изменившие его жизнь. Он бросил в воду кусочек черствого хлеба. Лебеди, отвыкшие в эти унылые времена от того, что их кормят, расправили крылья и, единожды взмахнув ими, словно нагоняя волну, оказались рядом с ним.

43. День седьмой

Труднее было найти маленькие театры, такие, которые одновременно вмещали лишь сотню зрителей. Одно из таких заведений располагалось над рестораном, где подавали спагетти. До зрителей иногда доносились ароматы соуса, приготовляемого в больших чанах, и во время представления их начинал одолевать голод. В нужный момент хозяин ресторана велел снимать с чанов крышки, чтобы по окончании представления весь зрительный зал гурьбой валил в ресторан.

Роза в последнюю минуту перед началом представления вошла в театр и прошмыгнула к своему месту. День выдался пасмурный, шел дождь со снегом. Луч прожектора высветил посреди сцены клоуна в пижаме в горошек и ночном колпаке и кровать. Клоун широко раскрывал рот, издавая звуки, которые обычно издают, когда зевают, – только его жуткие звуки напоминали рев внезапно встревоженного слона. Потом он взял плюшевого медвежонка, ласково его прижал, лег с ним в постель, накрылся одеялом и прикрыл глаза маской.

Вскоре клоун встал с кровати, не снимая маску, как будто был лунатиком. Сел на велосипед, оставаясь в маске, и поехал на нем задним ходом. Ехал он по самому краю сцены, в любой миг рискуя с нее свалиться. Публика затаила дыхание.

Он взобрался на лестницу, стоявшую сбоку сцены. Сидевший среди зрителей ребенок крикнул ему, чтобы он проснулся. Но клоун уже шел по натянутому канату. Он дошел до середины и вновь стал зевать, издавая такие же, как вначале, неистовые вопли. Потом улегся на канат и сразу же заснул, так же игнорируя высоту, на которой находился, как игнорирует ее плывущее по небу облако.

Зрителям не стоило волноваться. Ведь ничего не может с вами случиться, когда вы спите.

Роза пошла навестить клоуна в гримерной. Он сидел на длинной зеленой кушетке, стоявшей у стены. Он слишком устал, чтобы стереть с лица белую краску. В одной руке у него была тряпочка, а в другой плошка с кремом, но он их просто держал.

– Теперь мне почти ничего не платят. Я так понимаю, придется смириться с тем, что стал неудачником. Почему все дается с таким трудом? Мне кажется, надо завязывать с клоунадой.

– А что еще вы могли бы сейчас делать?

– Разве Господь создал нас для того, чтобы мы только о том и говорили, насколько Он абсолютно во всем лучше нас? Он создал нас по образу и подобию Своему, поэтому, естественно, мы тоже хотим творить все из ничего. От такой задачи можно свихнуться, правда? Причина того, что в наши дни Он ничего не делает и не прислушивается к нам, состоит в том, что у Него совсем ум за разум зашел. Оказавшись на небесах, мы без всяких сомнений обнаружим, что на Нем смирительная рубашка.

– Значит, вы человек верующий? А в церковь вы ходите?

– Нет, конечно.

Клоун озадаченно взглянул на Розу.

– Я совсем не тот человек, которого ты ищешь, ясно?

– Не тот.

– Вот и хорошо.

Он растянулся на кушетке и накрыл курткой голову, собираясь вздремнуть.

– В воскресенье никому ни до чего нет дела, – донесся его приглушенный голос из-под куртки. – Всем нужен выходной день, чтобы отдохнуть от самих себя, какие они есть на самом деле. Вам так не кажется? Преступления ваши в счет не идут, достижения ваши не имеют значения. Вам просто надо свернуться в постели калачиком и хорошенько отдохнуть после обеда. А в своих сновидениях вы видите себя одновременно как всё и как ничего.

Что же, скажите на милость, побуждало Розу беседовать с этими клоунами, как не стремление вновь обрести ощущение невинности, которое она когда-то чувствовала? Возможно, если бы кто-то сумел ей это объяснить, она бы вновь обрела это чувство. Галлюцинация перестает быть галлюцинацией, когда ее видит кто-то другой. Тогда она становится видением.

– Ты не хочешь, дорогуша, позаниматься со мной любовью? Если нет, ради Бога, дай мне поспать.

Каждый раз, когда Роза стучала в дверь, ей давали понять, что она девушка. Все, что она при этом делала, девушке делать вроде бы не полагалось. Ей не было позволено иметь чувство собственного достоинства.

Она шла к себе в гостиницу, представляя, что они вместе с Пьеро лежат, укрывшись простыней, и занимаются тем, чем у них никогда не было возможности заниматься вместе.

День выдался промозглый, хмурый, дождливый. Пьеро уже отчаялся ее искать. Он решил отправиться к частному детективу. Мокрый от дождя мужчина только что вошел в помещение, на нем все еще была клетчатая шляпа, и капли воды падали с ее полей на бумаги и фотографии, лежавшие на столе. От падавших капель чернила расцветали маленькими черными ирисами. От него пахло табаком.

Детектив сказал, что может помочь, но не бесплатно. На кусочке бумаги он написал сумму гонорара и передал бумажку Пьеро. От означенной суммы Пьеро даже отпрянул. Ему неоткуда было взять столько денег, чтобы заплатить за поиски Розы. Зачем такому голодранцу, как он, искать Розу? Что он мог ей предложить, если бы даже нашел ее? Этому не суждено было случиться.

Пьеро лежал на спине на матрасе в своей комнате. Он потратил небольшие деньги, что у него были, на единственную роскошь, которую мог себе позволить. Он свернул самокрутку и решил, что никогда не найдет Розу. Когда он прикуривал тонкую цигарку, раздалось негромкое шипение, сродни тому звуку, с каким рукопись писателя поглощает огонь.

44. Луна в до миноре

Всякий раз, когда Роза шла по улице, у нее в голове звучала мелодия, которую Пьеро играл на пианино. Она постоянно ее преследовала. Роза с беспокойством думала о том, что эта музыка не стихнет, пока она не найдет Пьеро. Она стала ходить во все цирки. Она стала ревностной поклонницей всех клоунов. Она ждала их за кулисами. Она брала с собой записную книжку, чтобы записывать имена клоунов и те сведения, которые могли ей помочь в достижении цели. Как-то вечером Роза ужинала вместе с Мими в бистро. Мими снова и снова заводила с ней разговор о пианисте, игру которого она слышала в «Савое».

– Просто смех один. Некоторые девушки, да и я тоже, мы любим туда ходить. Там показывают старые немые фильмы, снятые тогда, когда мы были еще малыми детьми. Но лучшее, что там есть, это пианист. Он играет совершенно потрясающие мелодии. Они кажутся простоватыми, но потом у тебя от них три дня хорошее настроение. А сам он просто обворожительный. Кое-кто из девчонок пытался его соблазнить, но он всегда витает в облаках.

– Ну да, ты мне и раньше о нем рассказывала.

После ужина они чмокнули друг друга в щечки и разошлись по домам. Но Розе не хотелось возвращаться в свою комнату, где ей было так одиноко. Пошел снег, снежинки вихрились, как конфетти, брошенные в воздух какой-нибудь девочкой. Она брела дальше на запад по улице Сент-Катрин по направлению к «Савою». Ее влекла туда слабая надежда, что этим пианистом мог оказаться Пьеро. Дойдя до кино-театра, она увидела, что на рекламной вывеске горела только половина лампочек, да и те постоянно мигали.

Роза взглянула на расписание сеансов. Показывали старый немой фильм: моряк влюбляется в девицу легкого поведения, которая вышла замуж за негодяя. В конце фильма он прячет ее в сундук и увозит к свободе в открытое море. Розе такой сюжет приглянулся, и она купила билет на последний сеанс. Внутри кинотеатра складывалось впечатление, что единственным его украшением служили маленькие золотистые звездочки, которыми была расписана вся авансцена. К удивлению Розы, зрительный зал был набит битком.

Когда свет погас, на экране возникло лицо девушки. Она посылала воздушные поцелуи. Лицо ее было таким бледным и круглым, что любой сравнил бы его с луной. Ее муж на поцелуи не реагировал, но со злостью указывал в ее сторону пальцем. Когда она шла в магазин за продуктами с хозяйственной сумкой в руке, дружелюбный моряк на велосипеде стал выписывать вокруг нее восьмерки. Потом посадил ее на раму, и они покатили по улице, ловко маневрируя в потоке машин. Как чудесно, подумала Роза и от восторга даже тихонько хлопнула в ладоши.

Пианист и впрямь был так хорош, как его расписывала Мими. Розе стало ясно, что большинство зрителей пришли сюда не столько посмотреть кино, сколько послушать игру музыканта.

Казалось, странные черно-белые люди на экране на самом деле танцевали под его музыку. А если бы он заиграл другую мелодию, они стали бы танцевать совсем по-другому. Если бы он играл не так быстро, они не смогли бы убежать от своих похитителей. Иногда руки пианиста взлетали вверх, и Роза видела их поверх голов сидевших в первом ряду людей. Она уже давно не слышала, чтобы кто-то играл на пианино так, как ей очень нравилось.

Когда ближе к концу фильма героиня и моряк, наконец, влюбились друг в друга, пианист заиграл неспешную, плавную мелодию. Розе эта мелодия была хорошо знакома. Она ее узнала. Разве могло быть иначе? Ей тут же захотелось вскочить с места и закружиться в танце.

Это была именно та мелодия, которую Пьеро обычно играл, когда они выступали в домах богатых людей. Под эту музыку танцевали все старички со старушками. Их груди колыхались, драгоценности позвякивали и побрякивали, они сводили руки и беззвучно хлопали, как будто друг друга касались не старческие ладошки, а два ломтика хлеба.

Неужели она оказалась в одном помещении с Пьеро? Неужели они вновь очутились в одном месте в одно время? Роза встала. Она побежала по проходу между креслами. Миновав вестибюль, она распахнула большие стеклянные двери, окаймленные позолоченными планками. Снаружи ей в лицо ударил порыв холодного воздуха. Она могла убежать. Чего ей было ждать, кроме разочарования? Несколько лет назад она его унизила. Пьеро ясно дал ей понять, что не хочет больше с ней иметь ничего общего. Он ей никогда ничего не писал. Но ведь он же был здесь, играл на пианино в небольшом кинотеатре на улице Сент-Катрин. Разве может она не выяснить, осталась ли у него к ней, по крайней мере, хоть капля былой привязанности? Розу обуял ужас. Она так долго его искала. А что, если ему до нее не было никакого дела? Конечно, все эти годы он не думал о ней так, как она думала о нем.

Выйдя из кинотеатра, Пьеро увидел стоящую под рекламным навесом молодую женщину в простеньком черном пальто. Самую красивую женщину из всех, каких он встречал в жизни. Он тут же ее узнал. Ему захотелось подбежать к ней и крепко обнять. Он попытался прикурить сигарету, но руки его дрожали. В конце концов ему это удалось. Он сделал глубокую затяжку. Его внезапно пробрал холод. Пьеро отчаянно задрожал. Вдруг ничего из этого не выйдет? Она могла с презрением его отвергнуть. Конечно, она так и сделает. Зачем он ее искал? Она для него слишком хороша. Он закрыл глаза и стал молиться. Он боялся к ней подойти. Пьеро ждал, когда она его заметит.

Роза взглянула на свое отражение в стекле входной двери кинотеатра – ей хотелось знать, какой она предстанет перед Пьеро. Она подумала, что теперь уйдет, а потом как-нибудь вечером вернется, когда лучше подготовится к встрече. Когда будет знать, что ему сказать. Но она не могла сдвинуться с места.

Пьеро подумал, что она ждет любовника, это просто бросалось в глаза. Она беспокоится, что выглядит перед встречей не лучшим образом. Какой дурак решит, что она не обворожительна? Она не видела, как пристально он на нее смотрит. Даже если бы откуда ни возьмись объявился ее любовник и убил его, ему было бы на это наплевать. Ему только хотелось с ней поздороваться, как в былые времена.

– Роза!

Она обернулась.

– Пьеро! Как ты меня узнал?

– В мире нет никого прекраснее тебя. Я бы узнал тебя где угодно.

Она улыбнулась и прикрыла лицо руками. Она не надеялась так скоро услышать такой комплимент. Пьеро всегда с легкостью признавался в любви.

– Спасибо, – сказала Роза.

– Ты что здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Ждешь меня?!

– Я пришла в кино и узнала эту мелодию.

– Это твоя мелодия. За эти годы я ее сильно изменил.

– Разве? Она звучала точно так же, как раньше.

– Я… Мне недавно очень захотелось тебя увидеть.

– Правда? Я тоже думала о тебе.

– В самом деле?

Так они там и стояли. С неба на них опускались снежинки, обувь их постепенно намокала. Холода они не чувствовали. Двигаться не хотели ни он, ни она, боялись, что при движении один из них может исчезнуть. Они не виделись шесть лет.

– Прости. Можно тебя обнять?

Они заключили друг друга в объятия и так стояли, не желая их разжимать, уткнувшись лицом друг другу в плечи, со слезами на щеках. Долгие годы ни у него, ни у нее не было такого плеча, в которое можно было бы поплакать. Теперь они просто обнимались и не сдерживали слез. Потом на какое-то мгновение слегка отстранились друг от друга, чтобы вновь взглянуть в любимое лицо, опять обнялись и еще немного поплакали. И в конце концов оба рассмеялись, хоть и не знали, чему смеются. Смешного в происходящем ничего не было, просто у них стало теплее на душе.

Они отправились в квартал Маленькая Бургундия, в самый популярный в городе джазовый клуб. Там всем заправлял один чернокожий, одновременно работавший носильщиком на вокзале и торговавший контрабандной выпивкой. Пьеро это заведение очень нравилось, и он решил сводить туда Розу.

Он некоторое время в этот клуб не заглядывал, потому что музыка приводила его в состояние, схожее с героиновым кайфом, и это побуждало его заходить за край и употреблять наркотики. Там был один тромбонист, от игры которого он балдел так же, как сразу после инъекции. Как-то раз в клубе выступала гастролирующая певица. Закрыв глаза, она пела о том, что ее бросил любовник. Пьеро охватила неутешная печаль, он просто не мог этого перенести и должен был вколоть дозу. Прекрасное навевало на него грусть. Но теперь, когда Роза вернулась, все оказалось наоборот – восхищение и очарование дарили ему счастье, в котором не было места печали. Точнее говоря, печаль теперь оборачивалась одной из разновидностей счастья.

Они сели за столик в уголке и заказали кувшин пива. Разливая пиво по кружкам, они его расплескивали, обливались, но при этом весело смеялись. Им уже ударил в голову хмель, когда они потянули друг друга на танцплощадку.

Все было расчудесно. Выдался прекрасный, восхитительный вечер. К той минуте, когда Роза заказала «Любовное гнездышко», оркестранты уже были или под мухой, или под кайфом. Пара музыкантов вообще вырубилась. Барабанщик развязал галстук-бабочку и лежал на сцене около своего бас-барабана. Флейтист, страдавший бессонницей, наигрывал мелодию, похожую на легкий ветерок, задувающий сквозь щель в окне. Звук его флейты походил на писк зажавшего нос младенца, а пение солиста напоминало песенку героя какого-то мультика.

Роза и Пьеро приникли друг к другу, сделали несколько коротких шажков и поцеловались. Им невыносимо было оказаться порознь даже на мгновение. Они кружились в танце, Роза словно парила над полом, а Пьеро ее поддерживал. Они касались друг друга лбами, тела их вибрировали, они льнули друг к другу. Немногочисленные посетители, выпивавшие в танцевальном зале в тот вечер, уперли локти в стол, подбородки – в ладони и наблюдали за ними, не отрывая взгляда. Танец живо напоминал Пьеро и Розе представления, которые они давали, когда были детьми. Только теперь им не надо было после выступления возвращаться в приют и спать в разных постелях.

Они стали взрослыми. Им можно было заниматься любовью.

Когда танцевальный зал закрылся, они покинули клуб и пошли рядом по улице.

– Когда я тебя искал и вернулся в приют… – произнес Пьеро и сделал небольшую паузу, – я встретил сестру Элоизу.

– Эту сучку психованную. И что же она тебе сказала?

– Она сказала, что все рассказала тебе о ней и обо мне.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Мы развратничали в ванной.

Пятнышки на щеках Розы стали пунцовыми.

– Когда это началось?

– Кажется, когда мне было одиннадцать лет. Да, точно, одиннадцать.

– Ну, мой дорогой, это же не твоя вина. Она ведь больная на всю голову. Разве ты это не понимал?

– Ты меня за это не презираешь?

– Если бы я знала, что тебе от этого станет легче, я бы прямо сейчас туда пошла и всадила ей пулю в башку.

– Да нет, я уже даже не злюсь на нее. Все это в прошлом. Я переживаю только потому, что мне кажется, это как-то на меня повлияло. Что из-за этого в каком-то смысле я стал недостойным любви.

– Не глупи. Я как-нибудь убью ее за тебя.

– Ха-ха-ха. Да что ты? Спасибо, но ты не обязана это делать.

И вдруг Пьеро расплакался.

– Послушай, ты рассказал мне про свою тайну, а теперь я поделюсь с тобой своей. Как ты знаешь, я была любовницей одного человека, но когда от него ушла, ради денег я надевала туфли на шпильках, корсеты и занималась любовью с мужчинами, одетыми в костюм зебры. Фильмы, которые при этом снимались, показывают теперь в маленьких просмотровых залах по всему миру, а мужчины смотрят их и мастурбируют.

– Ой, я видел одно такое кино! Ты там просто великолепна!

Она открыла дверь в гостиницу «Валентин», а Пьеро придержал ее, когда она закрывалась за Розой. Он поднимался по лестнице сразу же за ней. Ей казалось, что он – ее тень. Как будто он был к ней пришит. Ступеньки творили чудеса. Они очень напоминали ступеньки в сновидениях. Они были как гармошка. По некоторым подниматься приходилось слишком долго. А над другими Роза могла бы без труда пролететь, будто силы притяжения не существовало.

Так желание перекраивает физическую сущность вещей: прижимая палец к пластинке, замедляешь ее вращение, чтобы расслышать каждое слово и всё запомнить.

Не успели они войти в комнату, как Пьеро прижал Розу к голубым обоям. Она подняла ногу и обхватила ею его за бедра. Как только он к ней тесно прижался, она ощутила его член. В недоумении она опустила взгляд вниз. Потом расстегнула его брюки, запустила в них руку и почувствовала его.

Пиджак упал с него на пол. Никогда еще она так не возбуждалась, глядя, как кто-то раздевается. Скинув с себя всю одежду, она восхитилась собственным телом, как будто увидела его впервые, и увиденное ей очень понравилось. Роза скатала с ноги чулок и поразилась, насколько она худенькая. Потом пошевелила пальцами ног и также осталась ими вполне довольна.

Увидев груди Розы, Пьеро сжал их обеими руками и зарыл между ними лицо. Он сорвал с плеч подтяжки. Брюки еще не успели упасть, как он уже был внутри Розиного тела. Пряжка ремня стукнулась о пол, как якорь корабля.

Они переместились на кровать. Пьеро обнимал Розу за плечи и входил в нее все энергичнее и глубже. Она так громко кричала, что он испугался, как бы ее не услышали соседи. Дело здесь было вовсе не в том, что они могли возражать. Может быть, им очень нравилось слушать, как Роза занимается любовью. Просто Пьеро хотелось все сохранить только для себя. Это его безумно заводило, и если бы другие слышали ее стоны – это было бы равносильно тому, что они видят Розу голой.

Он вышел из нее и снова вошел. А когда кончил, почувствовал себя так, будто все тело его разрушено каким-то чудесным способом. Потому что она выжала из него все жизненные соки. Они оба глубоко дышали, смотрели друг на друга и смеялись, смеялись, смеялись…

Пьеро не чувствовал себя преступником, занимаясь любовью. Как здорово! Он поверить не мог, что Роза рядом с ним. Как здорово! И на ней нет никакой одежды. Как здорово! Ему хотелось собрать все ее вещи и выкинуть за окно, чтобы она всегда была рядом с ним обнаженной и не могла никуда от него снова уйти.

– Какой твой любимый цвет? – спросил Пьеро.

– Темно-синий. Почти черный, – ответила Роза.

– Какой твой любимый возраст? – не отставал он.

– Одиннадцать лет.

– У тебя есть любимая птица?

– Робин.

– Ты и впрямь такая девушка, которой должны нравиться робины. Ты вполне можешь оценить их неброскую красоту.

– Спасибо.

– Какая твоя любимая книга?

– Я видела кукольное представление «Тартюфа» Мольера, от которого смеялась до упаду.

– Как случилось, что ты стала такой начитанной?

– Я много книг читала детям, когда была у них гувернанткой. Они всё понимали. И даже если не понимали, спокойно лежали и слушали, пока я читала то, что предназначено взрослым.

– Ты, наверное, всю их жизнь разрушила! Мне дела нет до того, кто что говорит, но от всех этих странных романов с их сложными проблемами дети становятся грустными.

– Эти дети богатые. Они будут грустными независимо ни от чего.

– Да, это так. Если можешь себе позволить грустить, зачем же, черт возьми, себе в этом отказывать? – согласился Пьеро. – Получай от этого удовольствие. Ну ладно, а какая еда тебе больше всего нравится?

– Омары.

– Омары! Это вполне в духе твоих затейливых ответов на другие вопросы. Уж не знаю, что это был за человек, с которым ты раньше встречалась, но я тебя такими изысканными блюдами потчевать не смогу.

– В последнее время мне больше по нраву хлеб с вареньем.

– Мне тоже. Обожаю тосты с вареньем по утрам. Ты всегда прекрасно ладила со всеми малышами в приюте. Из тебя бы получилась замечательная мать.

Роза зарделась как маков цвет. Пьеро нравилось, когда ее щеки покрывались таким густым румянцем. Это всегда вызывало у него прилив желания.

– Нам нужно будет завести ребенка, – сказал он.

– Нет, не говори так. Мы не можем. Ты сам это знаешь. Мы ведь нищие.

– Я заработаю целое состояние, лишь бы ты родила нам ребенка, – настойчиво прибавил Пьеро.

– Как же ты это сделаешь?

– Пока не знаю. Но ребенок будет в шоколаде.

– С большими-большими голубыми глазами, – добавила Роза.

– И темными волосами.

– Нет, со светлыми, как у тебя.

– И мы будем ему читать романы с витиеватыми проблемами, чтобы он день-деньской ломал над ними голову! – воскликнул Пьеро.

– Ты будешь играть ему на пианино свои печальные напевы, и он будет плакать без всякой причины. А мы ему будем говорить: «Детка, дорогая наша маленькая деточка, что, скажи на милость, с тобой приключилось?»

– А ребенок понятия не будет иметь, почему плачет.

– Давай сделаем так, чтоб он боялся мира, тогда он будет сильнее хотеть с нами обниматься, – сказала Роза, садясь. – Когда он скажет нам, что в кладовке прячется чудовище, мы вместо того, чтобы назвать его дурашкой, забьем вход в кладовку досками.

Иногда, когда у Пьеро портилось настроение, к ужасу своему он вспоминал Элоизу. Она повсюду ему мерещилась, он везде видел ее краем глаза. Когда он возвращался домой с работы, в трамвай вошла женщина в рясе. По жилам его тут же пробежало беспокойство, будто из потревоженного улья разом вылетели все пчелы. Он выпрыгнул из трамвая и, перекувырнувшись в воздухе, приземлился на ноги. Все пассажиры высунули головы из окон трамвая, чтобы на него посмотреть. Монахиня тоже выглянула. При внимательном взгляде на нее сразу становилось ясно, что ей уже за семьдесят. В ее лице грубыми набросками запечатлелись все его былые выражения.

Внезапно Пьеро захотелось уколоться. Когда он это сделал, героин разлился по телу, всюду зажигая свет, как будто кто-то показывал ребенку, что привидений в доме нет. Потом он подумал о Розе. Увидев его под кайфом, она бы никогда после этого с ним не осталась. Все встало на свои места.

После того как в ту ночь они были близки, Пьеро рассказал Розе, что сидит на игле. Она машинально бросила взгляд на его руки. Их покрывали рубцы, напоминающие кляксы от черных чернил. Она поняла, что это следы от инъекций.

– Я не собираюсь тебе врать. В эти годы, когда тебя не было рядом, я пристрастился к героину. Отчасти это было связано с тем, что у меня никого не было. А поскольку не было семьи, отсутствовала и личность. Мне дела не было до того, что я мог умереть. Наркота давала мне цель, хоть это жалкое оправдание. Убогая причина. Но по утрам я просыпался, зная, чего хочу. Если бы не это, ощущение потерянности по утрам могло меня довести до чего угодно. Потом я вбил себе в голову, что могу тебя найти. И мне захотелось освободиться от моего пристрастия. Мне становилось противно при мысли о том, что ты можешь увидеть меня обдолбанным.

– А я тебя таким не видела.

– И никогда не увидишь.

В одной руке Пьеро держал чемодан, в другой – картину. Он переехал жить в номер к Розе. Когда он вошел, вокруг него клубилась снежная пыль, как пыль от двух тряпок, которыми одновременно стучал по классной доске ребенок, стиравший с нее написанное. Роза оставила комнату неприбранной, как девица, привыкшая иметь прислугу. На деревянной спинке стула были вырезаны ирисы, его сиденье совершенно протерлось. Разбитую чайную чашку кто-то склеил. Желтое одеяло валялось на полу все измятое, как яичница-болтунья.

Ей нравилось, как он обладает ею раздетой. Но также ей нравилось, как он обладает ею одетой. Он помогал ей застегивать пуговицы. Или брал ее шляпу и надевал себе на голову. Как будто забывал, где кончается она и где начинается он. Ей нравилось, как он катает ее на раме велосипеда. Ей нравилось, когда, разговаривая во время прогулки, он поворачивался к ней лицом и шел спиной вперед, чтобы во время беседы видеть выражение ее лица. Ей нравилось, как он громко хохочет над любой шуткой, прозвучавшей по радио.

Ему нравилось, как она громко хохочет над любой шуткой, прозвучавшей по радио. Ему нравилось, как она пишет в воздухе слова кончиком пальца. Ему нравилось, как она поднимает ладошку, чтобы проверить, идет ли дождь, когда и без того ясно, что идет дождь. Ему нравилось, как она помогает старикам и старушкам в гостинице. Ему нравилось, что все дети в округе зовут ее по имени.

Ей нравилось, что все дети в округе зовут его по имени. Ей нравилось, как он жарит яичницу и одновременно курит зажатую в губах сигарету. Ей нравилось, как он зовет ее с улицы. Ей нравилось, как он ее обнимает. Ей нравилось, как он рассуждает о живописи, когда они ходят в музей. Ей нравилось, как он подмечает характерные особенности мира.

Ему нравилось, как она подмечает характерные особенности мира. Ему нравился ее взгляд, когда она в нижнем белье сидит, скрестив ноги, на кровати и рассказывает об обрушившихся на нее бедах и горестях. Ему нравилось, когда она читает ему выделенные ею в романах отрывки. Ему нравилось, как она вмешивается в перебранки других людей на улицах. Ему нравилось, что по утрам первым делом она всегда читает газету. Ему нравилось, как она влияет на его отношение к самому себе.