Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

30. Упражнение для сломанных пальцев

Придя в себя, Пьеро обнаружил, что на обе его руки наложен гипс, отчего можно было подумать, что они обтянуты белыми перчатками. Сидеть он не мог из-за сломанных ребер. Пьеро взглянул на кончики пальцев, выглядывавшие из гипса. Они почернели.

Сидевший на краю кровати полицейский сурово посмотрел на него и показал Пьеро листок бумаги с наброском его портрета.

– Надо же, как здорово, – сказал Пьеро. – Вы меня нарисовали.

– Этот рисунок сделан художником на основе описания, данного четырехлетним мальчиком. Мы считаем, что на нем изображено лицо вора, который грабит дома по всему Вестмаунту.

Где-то в глубине сознания у Пьеро мелькнул образ мальчугана с волчком, улыбавшегося ему несколько ночей тому назад.

– Хотя, по здравому размышлению, такого лица я раньше никогда не видел.

– Гм. Мы перерыли весь ваш дом, но ничего там не нашли. Но вы ведь сразу все продаете по бросовой цене, чтобы уколоться и забыться. Мы следим за вами, Пьеро. Вы маленький мерзавец. Вы совершаете преступления в собственном районе. Стоит вам еще хоть раз очутиться в Вестмаунте, и я вас посажу.

Пьеро ничего не сказал полицейскому, однако для себя он уже решил, что с такой жизнью покончит навсегда. Но что ему оставалось делать теперь, со сломанными руками? Сможет ли он, как и раньше, играть на пианино?

Этот вопрос он задал врачу, который пришел вскоре после ухода полицейского.

– Я знаю, что глупо говорить, насколько вам повезло здесь лежать с переломанными костями. Но тот факт, что вы еще живы, просто поразителен. В связи с этим падением вас надо было бы занести в книгу каких-нибудь рекордов – если, конечно, такие книги существуют.

– Меня бы такое не удивило, – заметил Пьеро. – В книгах пишут буквально обо всем.

– Сейчас не об игре на пианино вам нужно беспокоиться. Не переживайте по этому поводу.

Пьеро улыбнулся, когда по венам заструился болеутоляющий наркотик – казалось, он перемешан не с кровью, а с медом. Поппи его бросила. Ему от этого значительно полегчало. Может быть, нехорошо было испытывать по этому поводу такое чувство. Ему хотелось верить, что, возможно, Поппи нашла себе кого-то другого, с кем могла жить и кого могла любить. Ей наверняка было лучше с этим новым мужчиной. Правда, внешность его кого угодно могла изрядно напугать, но кто такой был Пьеро, чтобы судить о книге по обложке?

Следуя ходу подобного рода мыслей, Пьеро предпочитал оставаться в неведении. Он оказался, если можно так выразиться, на психологическом перепутье. Он мог выбрать верный путь, полный сожаления, чувства вины и ответственности. Или другую дорогу, которую он в итоге избрал. Потому что в глубине души он знал: этот злобный человек с блудливой наружностью мог обречь Поппи лишь на то, чтобы она продолжала катиться по наклонной в причудливый и порочный мир торговли любовью.

Когда сняли гипс, Пьеро вернулся на работу в кинотеатр. Прежде всего ему хотелось проверить, как будут себя вести его пальцы. Ему не терпелось выяснить, свершилось ли чудо. Хозяин был зол на Пьеро за его отсутствие, но сказал, что позволит ему сделать то, что он хочет, во время перерыва. После того как на протяжении часа ковбои наперебой грозили друг другу, на экране высветилось слово Антракт. Пьеро удобно устроился перед пианино, расправил плечи, вытянул руки, повертел в разные стороны головой и размял пальцы, пробежавшись ими в воздухе над клавишами.

Этим пианино он был вполне доволен. Оно обладало собственным, особенным нравом. Клавиши были необычайно мягкими, Пьеро казалось, их можно даже не касаться. Он просто опускал пальцы на клавиши, представляя себе мелодию, и инструмент начинал играть как бы сам по себе. Между пианино и воображением Пьеро возникло нечто схожее с любовной связью.

Этот инструмент был вполне компанейским. Некоторым пианино нечего сказать. А этому хотелось общаться. Это пианино хотело жаловаться Пьеро так же, как Пьеро подмывало поплакаться инструменту. Пианино было его группой поддержки, его заступником. Единственным существом, которое в последние годы пыталось отговорить его от пагубного пристрастия к наркотикам.

Пальцы сильно болели, когда он положил их на клавиши. Он нажал на них опасливо, так, что пальцы его стали походить на ноги девочки, играющей в классики. У него болело все тело, истерзанное чувством вины, печалью и одиночеством. А потом он позволил себе заиграть быстро, буйно, мастерски. Пьеро играл о том, что потерял Розу. Он играл мелодию, которую считал придуманной для нее, но только в ней было больше скорби и печали. Теперь в беспечность юности мелодия вплетала серьезность зрелости.

Когда он закончил, стояла необыкновенная тишина, было слышно, как жужжит муха, и это не на шутку его смутило. Куда подевались все зрители? Вышли уже они все из туалетов? Он оглянулся и взглянул в зал. Там не было ни одного пустого места. Во время антракта зрительный зал не покинул ни один человек. Люди молча плакали.

Так случилось, что после того, как пальцы его были сломаны, Пьеро стал играть лучше. Его музыка звучала печальнее. Многие теперь приходили в кинотеатр не столько посмотреть фильм, сколько послушать игру Пьеро. Хозяин поднял ему плату на два пенни. Теперь он жил в гостинице для мужчин и спал в комнате с двадцатью пятью другими соседями. Деньги, что ему платили, он тратил на наркотики, чтоб не дать сознанию отключиться к вечеру.

31. Портрет дамы бродячей кошки

Роза набила карманы украшениями, которые ей покупал Макмагон. Жемчужина подвески колье выглядела как семечко, из которого, будь оно посажено, выросла бы настоящая луна. Бриллиантовые сережки походили на малюсенькие звездочки в далеких-далеких галактиках. Было там и кольцо с огромным красным камнем, который напоминал мерзкий и злобный Марс на черном небе.

У гостиницы «Дарлинг» она села в трамвай и по улице Сент-Катрин доехала до «квартала красных фонарей». Узкие улочки, расходившиеся перпендикулярно от улицы Сент-Катрин, были застроены невзрачными зданиями, давно махнувшими на себя рукой. Им требовались новые оконные рамы и лестницы перед парадными, их давно пора было заново покрасить. Они вели себя вздорно и своенравно. Они отказывались открывать или закрывать окна. Сквозь щели в дверях они пропускали холод, а через трещины в стенах – мышей. Когда местным жителям надо было открыть водопроводный кран или воспользоваться плитой, дома притворялись, что только-только очнулись от глубокого сна.

Арку фронтона старого заброшенного отделения банка украшала горгулья в виде лежащего на спине ангела, который разглядывал облака в небесах, полностью утратив интерес к тому, что творится на земле.

Роза перебиралась в район, где такие же девушки, как Поппи, занимались своим нехитрым ремеслом. Она не возражала. Ей надоело делать вид, что она чем-то отличается от горемычных молодых женщин, у которых за душой гроша ломаного не было и которые, чтоб заработать на жизнь, торговали собой.

Как-то одна гувернантка сказала ей, что в этом районе есть нечто вроде лавки ростовщика или ломбарда, где без лишних вопросов принимают все, что люди приносят. Эта контора оказалась именно там, где говорила гувернантка. Внутри помещения было темно, там стоял небольшой шкаф с выдвижными ящиками, забитыми крадеными ювелирными украшениями со всего города. Еще там висел на плечиках дорогой костюм и стояла пара модных ботинок. Складывалось впечатление, будто мужчина продал одежду и вышел из ломбарда нагишом.

Кроме ювелирных украшений, Роза продала там все свои модные наряды. Ростовщик сказал, что добавит еще доллар за замечательную меховую шапку, которая была на ней. Но Роза покачала головой. С этой шапкой она не собиралась расставаться. Она считала, что это единственный оставшийся у нее старый друг. Шапка была с ней с того времени, когда она жила в приюте. Роза прекрасно понимала, что без нее вполне можно обойтись. Когда она была в шапке, то казалось, будто у нее на голове корона. Но именно это ей нравилось. В тот момент она не собиралась отдавать свой магический талисман. Только не теперь, когда она была то ли Принцессой, то ли Красной Шапочкой в царстве, все обитатели которого были сродни Серому Волку и Коту в сапогах.

Несмотря на то что ростовщик бесстыдно ее надул, невероятно занизив цены на все, что она ему сдала, у Розы осталось что-то свое, ее небольшое сокровище. Ей хотелось купить себе отпуск, время отдыха от той жизни, которую ей приходилось вести. Она мечтала провести какое-то время в городе так, как его провел бы семилетний ребенок.

Она поселилась в маленькой комнате в гостинице «Валентин» на углу улиц Сент-Катрин и Де Бульон. Роза сказала служительнице, что может себе позволить снять только самый дешевый номер. Комнатка оказалась вполне приличной. Опрятной и аккуратно прибранной. Занимавшая ее раньше женщина жила здесь двадцать лет и хорошо за ней ухаживала. Обои с рисунком из желтых роз нигде не были порваны. Пол не был поцарапан. Раковина умывальника выглядела так, будто никогда не падала на пол во время пьяного дебоша. На белых дверных ручках красовались нарисованные цветы.

В окно заглянула кошка бывшей жилички, спрашивая Розу, можно ли ей будет и дальше жить в этой комнате. Роза взяла ее голову в ладони и сказала, что да, конечно, конечно, конечно. На шерстке кошки белые полосы чередовались с серыми, ее окрас выглядел так, будто она только что сбежала из тюрьмы.

Роза сразу полюбила свою маленькую комнатенку, за которую платила сама. Полы в здании оказались такими тонкими, что слышно было, как тремя этажами выше кто-то совокупляется. Под звуки колыбельной, которую какая-то женщина напевала своему ребенку, засыпал одинокий наркоман, живший на пятом этаже. Что-нибудь утаить в этом здании было почти невозможно. Если вы видели, что кто-то из соседей отправился на исповедь, вам заранее было известно все, что он собирался сказать священнику. Если вы увидели мужчину, спящего на скамейке около дома, вы были осведомлены, за что его выгнала жена. Проходя мимо по дороге в школу, дети целовали его в щеку. Близость ко всем этим людям позволяла Розе чувствовать себя менее одинокой. Она засыпала, прислушиваясь к голосам людей, проникавшим сквозь стены. Так, должно быть, звучит мир еще не рожденного ребенка.

Когда она утром проснулась, окна были покрыты инеем. Она натянула три пары чулок, надела два свитера, а на них пальто. Вышла из дома и пошла по снегу. Потом побежала, вытянув вперед руки, как дети, когда ловят снежинки.

У нее было достаточно времени, чтобы побродить по окрестностям, не беспокоясь, что пора возвращаться в приют или к Макмагону. Такое случилось с ней впервые в жизни. Когда она вернулась в гостиницу, консьержка повернулась к стене, сняла с крючка ключ и протянула его Розе. Все ключи висели в ряд, уподобляясь очень простой партитуре, которую предстояло сыграть ребенку.

32. Портрет дамы с кнутом и ослом

Хоть Роза теперь жила в самом дешевом в мире номере гостиницы, со временем ее финансы запели романсы. При этом она сомневалась, что сумеет долго продержаться в городе, живя одним днем. Макмагон дал указание не брать ее на работу ни в один из ночных клубов в городе. Поскольку все они были под его покровительством, их хозяева говорили Розе, что даже на порог ее не пустят. Можно было подумать, что нескольких долгих лет постижения бизнеса развлечений и всех этих встреч с людьми попросту не было. Все это оказалось пустой тратой времени. Теперь она прекрасно понимала, что чувствовали американцы, выпрыгивавшие из окон небоскребов в 1929 году. Ей был двадцать один год. Она ровным счетом ничего в жизни не добилась.

Никакой другой работы тоже не было. Она искала работу на фабриках. Она ходила по всем ресторанам, заглядывая в них с черного входа. Пыталась устроиться в дешевые магазины сети «Пятачок и гривенник». Хотела наняться на пивоварню. Хоть на окнах у них не было объявлений о приеме на работу, она наведалась туда просто так, на всякий случай.

Как-то раз она шла по улице Сен-Александр, где торговки продажной любовью в шляпках, смахивающих на колокол, в ожидании работы утюжили тротуары. Из-под шляпок виднелись только их надутые губки. Они топтали землю как куры, зазывно выпячивая груди. Проходя мимо небольшого здания, на двери его Роза увидела объявление: Примем на работу самую прекрасную женщину в мире. Рядом, как пуговицы на платье, вертикальной линией расположились в ряд дверные звонки. По мраморным ступеням она поднялась на третий этаж здания, хоть понимала, что, скорее всего, тут устроена какая-то западня. Ей было хорошо известно: если женщине говорят, что она самая прекрасная в мире, для нее почти всегда уже расставлена какая-то ловушка.

Когда Роза подошла к двери на верхнем этаже, ее встретил мужчина и повел куда-то по покрытому ковровой дорожкой коридору. Они миновали дверь, за которой она явственно расслышала звуки соития. Из-под двери комнаты бил яркий свет. В эту комнату по полу коридора тянулись несколько проводов, и Роза подумала, что там происходит нечто, связанное с порнографией. О таком месте ей как-то намекала чья-то болтливая любовница в «Рокси».

Розу провели в кабинет в конце коридора. Там за письменным столом сидел другой мужчина. Он ткнул в ее направлении зажатой в пальцах сигаретой:

– Можете сделать вид, что перепугались как служитель зоопарка, случайно забывший закрыть дверцу клетки, из которой вышел лев?

Роза забавно изобразила ужас, открыв рот, выгнув арками брови и протянув вперед руки с растопыренными пальцами. Потом хозяин кабинета предложил ей показать, как бы она выглядела, если бы к ней подошел мужчина, расстегнул ширинку и достал из брюк возбужденный половой член. Она в точности воспроизвела свое предыдущее состояние, и ее приняли на работу.

Розе предстояло позировать обнаженной для фотографий. Фотограф делал снимки для почтовых открыток, которые потом тайно рассылали по всей стране. Возможно, они распространялись даже в Европе. Но Роза знала, что независимо от того, куда они направлялись, мужчины смотрели на них и предавались мечтаниям. Распространение таких открыток преследовалось законом. На своей первой фотографии Роза в небольшой черной маскарадной маске оседлала палочку с лошадиной головой, а в руке держала кнут. Рядом позировала еще одна одетая таким же образом девушка, которую звали Мими. Розе не было до этого никакого дела. В тот вечер ей заплатили.

На ужин она съела бифштекс и пропустила стопку виски. Розе был по нраву образ жизни, свойственный нарушителям закона. После того как ей об этом напомнили, путь назад был отрезан.

Ее сфотографировали, когда она сидела на деревянной луне с небольшим сиденьем, качавшейся на крепившихся к потолку канатах. Позади нее на черный занавес были наклеены посеребренные картонные звезды. На другом снимке она в платье сидела на стуле, раздвинув ноги так, что виднелось ее белье. Она читала книгу. Серия открыток, частью которой стала эта фотография, пользовалась особой популярностью. На них всех были образованные потаскушки.

Еще их с Мими одели как горничных. Метелочками из перьев они по очереди смахивали пыль с задниц друг друга.

На другой карточке на ней было кружевное белье и вуаль. Еще там красовался песик в миниатюрном смокинге. Роза не знала, что это могло означать. Может быть, этот песик был ее хозяином, а не наоборот.

Кроме того, она была главной героиней в некоторых фильмах. Обычно ее снимали обнаженной, убегающей от священников, учителей или мужчин в черных масках. А в одном кино полицейский заставил ее с ним переспать, чтобы она освободилась из тюрьмы.

Роза также играла роль девушки, работавшей в какой-то конторе. По сценарию, ей стало так жарко, что просто мочи не было. Она попыталась открыть окно, но его наглухо заклинило. Придя в отчаяние, она сорвала с себя всю одежду. Тут вошел начальник, стал на нее орать, она пришла в себя и, счастливая, уселась за пишущую машинку и продолжила что-то печатать.

Другой порнофильм назывался «Флорентийский соловей». Там в клинику привели пациента, страдавшего гипотермией. Роза разделась догола и легла к нему под одеяло. Под одеялом они вместе возились до тех пор, пока у пациента не нормализовалась температура. Тогда Розина героиня попыталась встать и уйти, но мужчина на нее навалился и вынудил заниматься с ним любовью. Картина заканчивалась сценой, в которой они оба вытирают пот со лба. Еще в одном фильме, где у нее была почти такая же роль, Роза, чтобы привести в чувство человека, у которого случился инфаркт, сделала ему минет.

Ей казалось, что нет никакой разницы между выдуманными сценками, которые она разыгрывала, и тем, что она изображала на съемках. Насколько это отличалось на самом деле от того, как она, сидя за обеденным столом, делала вид, что ее приобнял тяжелой лапой большущий медведь?

Ей нравилось исполнять всякие роли. Когда была маленькой, она даже не подозревала, как сильно ей это нравилось. Роза не отдавала себе отчет в том, что чувство, которое она испытывала, играя какую-то сценку, было связано исключительно с этим исполнением. Ей казалось, это было вполне обычное чувство, которое дано испытать каждому. Но, оглядываясь на прошедшие годы, она понимала, что с тех пор больше никогда такого чувства не испытывала. Это было ощущение завершенности. Когда оно возникало, она ощущала себя в безопасности. Она чувствовала себя разумнее и осмысленнее. Она чувствовала себя самой собой.

В конце очередного дня она вымылась в ванной и снова накрасилась. Потом села на трамвай и поехала домой в гостиницу «Валентин».

Постановщики поражались, как быстро Роза схватывала суть их указаний. Она заставляла их громко хохотать. Их завораживали ее рассказы и персонажи, которых она изображала. Им не хотелось, чтобы она прерывала сцены соитий или каких-то скабрезных действий. Потом они весь день ломали голову, пытаясь сообразить, что станется с ее героиней. Они думали о том, что случится с ней самой. Они думали о том, будет ли она в итоге счастлива.

Они думали о милой, маленькой, развратной медсестричке, пытаясь понять, сможет ли она когда-нибудь угомониться. Им хотелось понять, будет ли она с таким же энтузиазмом относиться к каждому пациенту. Они надеялись, что это никогда ее не утомит. Они надеялись, что все в больнице понимают, как им повезло, что она у них есть. Они надеялись, что в один прекрасный день смогут встретить свою маленькую медсестричку и после этого до конца своих дней будут чувствовать себя счастливыми. И потому им не надо было мастурбировать, чтобы заснуть.

Порой ее представления были настолько хороши, что выходили далеко за рамки чисто сексуальных сценариев.

На ней была черная шляпа, похожая на треуголку Наполеона. Она напоминала темную часть лунного серпа. Роза по кругу скакала на палочке-лошадке. Позади нее декорации имитировали морозный зимний российский ландшафт. Как же холодно должно было быть в этой воображаемой России! Белый грим делал Розино лицо бледным, как снежинки. На ней были длинное черное пальто и штаны типа шаровар, а рубашки не было. Она занималась любовью с Мими, которая тоже была одета как солдат.

– Ты знаешь, что Наполеон боялся кошек? А женские киски очень любил? – спросила Мими у Розы. – Знаешь, что у него была привычка переодеваться в платье бедняка, чтобы ходить по парижским улицам и узнавать, что на самом деле думают о нем люди?

– Откуда ты столько знаешь о Наполеоне?

– У меня есть про него книга. Если хочешь, могу дать почитать.

Мими была единственным человеком из всех знакомых Розы, кто так же любил читать, как она сама. Роза хранила в голове прочитанное в таком же беспорядке, как вещи в кладовке. А Мими, наоборот, все аккуратно раскладывала по полочкам, как делают ученые. Все почерпнутые из книг сведения занимали у нее свои определенные места, как шпаргалки перед экзаменом. Если Мими требовались факты, они всегда оказывались у нее под рукой. Она была гением. Ей бы надо было работать профессором в университете. Ей бы надо было в черном костюме и при галстуке ходить из стороны в сторону по аудитории и читать лекцию по французской истории. Однако она оставалась там, где была, причем вообще без всякой одежды.

Мими надевала платье горничной. Она повернулась спиной к Розе, чтобы подруга могла застегнуть маленькие пуговки на спине.

– Как тебе кажется, о чем говорят наши вещи, когда мы их надеваем? – спросила Роза. – Эта одежда лишает всякого достоинства. Если я горничная, я делаю то, что мне велит делать хозяин дома. Если медсестра, я делаю то, что говорит мне делать врач. Значит, получается, что женщины просто какие-то придатки к высшим формам жизни, и убогий их удел состоит в том, чтобы прибирать да подчищать за другими? Приводить все в порядок после мужчин, делать для них мир лучше и приятней? Я бы предпочла играть такую роль, в которой у меня не будет начальника.

Постановщик сказал Розе, чтобы она приберегла свои философские рассуждения до окончания рабочего дня, потому что от них у актеров-мужчин может пропасть эрекция.

Роза бросила взгляд на актера. На нем были седой парик с длинными волосами и черная судейская мантия, доходившая до пят. Он как бы невзначай поглаживал себя между ног, чтобы вернуть эрекцию и продолжать сниматься.

Мимо Розы прошел человек в маске осла с прикрепленным к брючному ремню хвостом. Она взглянула на его член, пытаясь узнать человека по его мужскому органу. Но пенис был вполне заурядный.

– Ты смотрела какой-нибудь фильм из тех, где нас снимают? – спросила Роза. – В каждом из них преследуют женщину. Она всюду кому-то подчинена, ведь так, правда?

– Не принимай это близко к сердцу, их не для того снимают, ты же сама знаешь. Это кино делают, чтобы одинокие люди могли немного развлечься, – ответила ей Мими.

– Девичье желание как красивая бабочка. А желание мужчины как сачок для нее. Его желание пленит ее и убивает. Он превращает ее в предмет, который булавкой прикалывают к пробковой доске. Тирания отношений в паре меня особо не привлекает. Меня больше интересует, что делает человек, вынужденный быть самим собой.

– Тебе хочется просто голой сидеть на стуле и заниматься онанизмом?

Они обе рассмеялись.

– Скоро ты, наконец, наденешь свой костюм? – поинтересовалась Мими.

На протяжении всего их разговора Роза оставалась совершенно голой. Одежды на ней не было никакой – только нитка искусственного жемчуга на шее, черные туфли на высоком каблуке да кустик курчавых волос на лобке.