Текст книги "Отель одиноких сердец"

Автор книги: Хезер О’Нил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

27. Два мужчины. Один толстый, один худой

Макмагон небезосновательно полагал, что один из его скупщиков краденого сколотил целое состояние на предметах, которые ему приносил один симпатичный марафетчик. Когда Пьеро украл, а потом продал небольшой набросок Модильяни, Макмагон проявил к этому воришке интерес. Несмотря на отвращение, которое испытывал к наркоманам, он потребовал, чтобы Пьеро пришел к нему в контору.

Макмагон уставился на Пьеро, пытаясь сообразить, что это за фрукт. Хоть выглядел он неплохо, сразу было ясно: парень сидит на игле. Руки он держал сзади, охватывая спинку стула, а голову склонил вперед, как будто был распят на кресте. Не так, как Иисус, а так, как один из тех, кого распяли рядом с ним.

Пьеро вел себя иначе, чем типичные уличные наркоманы. Бросались в глаза некоторые странности – так, размышляя о чем-нибудь, он смотрел вверх и поджимал губы. Это позволило Макмагону предположить, что молодой человек происходит из обеспеченного семейства. Он казался отвергнутым младшим сыном, возможно, по причине того, что был сексуальным извращенцем. Вообразить его прошлое было достаточно трудно.

В его облике было что-то до странности знакомое. Пьеро кого-то ему напоминал, но вспомнить, кого именно, Макмагон не мог.

– Сколько тебе лет?

– Мне двадцать один.

– Где ты учился?

– Знаете, я вроде как толком нигде и не учился. Недолго ходил в школу «Сельвин Хауз», но меня оттуда, к моему счастью, выкинули. Надо сказать, я читал кое-что из классики. Но скоро перестал, потому что мне становилось невыносимо скучно, понимаете? Эти книги заставляли меня глубже осмысливать наш мир, но я не чувствовал, что мне нужно в это погружаться еще глубже. У меня и так возникло ощущение, что я на дне колодца. Романы и мороженое – вот две вещи, глубину чувств которых я стараюсь избегать.

Завершение его отношений с Поппи тоже осталось покрытым мраком тайны. Макмагон сказал Пьеро, что в знак доброй воли и своего расположения он спишет все ее долги и освободит от всех обязательств перед ним. Поппи столько раз арестовывали, что ее криминальное досье становилось просто возмутительным. На его фоне вся полицейская система выглядела ни на что не годной. В обмен Пьеро должен был приносить все украденные вещи только самому Макмагону.

Макмагон с нетерпением ждал встреч с Пьеро и его трофеев. На этих встречах присутствовал его эксперт и агент по торговле произведениями искусства. Когда Пьеро входил, они запирались в кабинете, и молодой человек демонстрировал последнюю добычу. Независимо от того, во сколько Макмагон оценивал картину или другое произведение искусства, истинная стоимость краденого всегда оказывалась выше. Пьеро никогда не торговался, соглашаясь на цену, которую ему предлагали. По этой причине Макмагон был с ним немного щедрее, чем обычно поступал с заурядными шаромыжниками, пытавшимися втридорога всучить ему безвкусные поделки. В то же время ему было надо, чтобы Пьеро поскорее проматывал деньги и снова шел воровать, а как же иначе? Поэтому ему требовалось держать Пьеро в черном теле.

Как-то днем Пьеро пришел с небольшим рисунком снежинки, выполненным тушью, в дешевой рамке. Он был явно под кайфом – радужные оболочки глаз смахивали на заледенелые садовые цветы. Он протянул рисунок с таким видом, будто снежинка должна была их потрясти до глубины души, превзойдя любые ожидания, которые у них могли быть в отношении его способностей к воровству произведений искусства. Но, как оказалось, этот рисунок не имел вообще никакой ценности.

– Его, должно быть, нарисовал ребенок, живущий в доме, а кто-то из родителей из сентиментальных побуждений вставил его в рамку, – сказал эксперт по краденым произведениям искусства. – Представить себе не могу, что он сделан профессионалом.

Пьеро выглядел расстроенным. Странно было, что человек под таким воздействием наркотика мог испытывать истинное огорчение.

Тем не менее Макмагон дал Пьеро пять долларов. Ему не хотелось нарушать налаженное взаимовыгодное сотрудничество. Он поставил рисунок на камин и сказал Пьеро не переживать, поскольку оставит его себе. Пьеро ушел.

Как только дверь за ним затворилась, распахнулась задняя дверь в кабинет, и вошла Роза. Ее тут же как магнитом потянуло к камину.

– Что это за рисунок? Боже, как он прекрасен!

– Возьми его себе, если хочешь.

Роза повесила снежинку в рамочке на вбитый в стену крючок. Позже, когда Макмагон вышел из ванной, Роза пристально смотрела на рисунок. Он подошел к ней сзади и положил руки на талию. После соития с Макмагоном она вернулась на то же место и снова стала пристально вглядываться в снежинку, оставаясь совершенно нагой.

– Передать тебе не могу, насколько умиротворенной я себя чувствую, глядя на этот рисунок.

«Ну, что же, ведь как-никак она была сиротой, разве не так?» – подумал Макмагон. Иногда он почти забывал об этом. Роза меняла так много обличий и всегда всеми силами старалась походить на сорящую деньгами даму из высшего общества. Иногда ей и впрямь удавалось морочить ему голову. Но ее восхищение этим рисунком подтвердило его мнение во всех отношениях. Она был просто подлой дрянью, которую он держал для собственного развлечения. Она была неизмеримо ниже его уровня. Он мог обращаться с ней как ему заблагорассудится.

После ухода Макмагона у Розы возникло непреодолимое желание выйти на снег в длинной шубе, меховой шапке и четырех парах чулок. Она чувствовала себя так, будто ее целиком проглотил погруженный в спячку медведь. Она легла на снег и лежала так же, как тогда, когда ее оставили в парке в двухдневном возрасте. Именно снег стал первым ее утешителем. Он принял ее в свои большие, пухлые, любящие объятия и шептал на ушко, что ей надо только уснуть и спать, спать, спать, и тогда все будет хорошо. В ее жизни лишь снег был в чем-то подобен матери. Кучки снега лежали на головах каменных ангелов, из-за чего они выглядели так, словно на них были такие же меховые шапки, какая была на Розе. Освободившись из снежных объятий и встав на ноги, Роза приняла решение.

Когда в рождественскую ночь Роза со своим чемоданом вышла из гостиницы «Дарлинг», она удивилась, увидев, что мир полностью преобразился. Она забралась в переполненный трамвай. Там не было ни одного свободного сидячего места, и ей пришлось ухватиться за вертикальный поручень. Расположенные одна над другой разноцветные варежки делали поручень похожим на тотемный столб. Лица пассажиров трамвая, казалось, выражали множество чувств. Все они были ей понятны. Она ясно видела, что каждый из них переживал свое глубокое горе. Собственная трагедия научила ее понимать язык скорби и видеть горе других людей. Это ей показалось своего рода благословением.

28. Девушка в дешевых чулках поет блюзы

Поппи стояла перед окном. На ней было желтое платье с золотистыми пятнами подмышками, подпоясанное узким белым ремешком. В этом платье ее попка казалась самим совершенством. Пьеро бросил в ее сторону взгляд, полный вожделения. Она тут же подошла к кровати, встала в изножье на колени, сжала руками груди и вытянула губки в трубочку.

Не заняться с ней любовью было бы преступлением. Разве не должен он был воспользоваться представившейся возможностью сделать эту чистосердечную, безалаберную девушку счастливой? Он положил голову на подушку и стал мастурбировать, пока не добился эрекции. На секунду он закрыл глаза и представил себе всех симпатичных девушек, с которыми занимался любовью. Он вообразил Розу в сером приютском платье, она с улыбкой задрала юбку и показала ему нижнее белье. Он открыл глаза и жестом подозвал Поппи.

Та торопливо взобралась на него и оседлала. Потом насадила себя на его возбужденный член. Он был больше, чем у других мужчин в ее жизни, а переспала она с очень многими.

Презерватив порвался. Презервативы почти всегда рвались, когда Пьеро их надевал. Его семя выплеснулось внутрь нее. Она ощутила влажность и умиротворение. Все в мире было прекрасно. Поппи обладала особым даром – способностью видеть весь мир в одной песчинке, и потому для счастья ей надо было совсем немного. Разве это не счастье – довольствоваться малым? Или, может быть, это проклятие?

Презерватив валялся на полу, как только что сброшенная змеей кожа.

Переспав с Поппи, он чувствовал себя виноватым. Где-то глубоко внутри по какой-то нелепой причине ощущение досады не давало Пьеро забыть, что ему хотелось быть только с Розой. Тоска по Розе становилась непреодолимой, чем-то напоминая паралич. Он лежал на постели, глядя в потолок и думая о Розе. Ему чудилось, что она сидела на скамейке в коридоре приюта. Руки ее были вытянуты вперед, она делала вид, что держит книгу, которую читает. Она от души смеялась над невидимыми словами, слюнявила пальчик, чтобы перевернуть воображаемую страницу. Представление было поразительным. Хоть она не отрывала глаз от несуществующей книги, Пьеро знал, что этот спектакль она разыгрывает для него.

Глядя на дурацкое оцепенение, в котором он застыл, Поппи поинтересовалась, какие, черт возьми, тараканы копошатся у него в голове.

Пьеро решил рассказать Поппи о девушке по имени Роза, при мыслях о которой он теряет голову. Как это ни кажется смешно, он подумал, что если признается в своем наваждении, оно хоть немного ослабнет.

– Ой, я знаю Розу. Она и впрямь милашка, да? Она такая забавная. И всегда танцует.

– Ты ее знаешь? Именно эту девушку? Она нашего возраста? Черноволосая и бледная?

– Да, это она и есть. Она выросла в том же приюте, что и ты. И повадки у вас, представь себе, похожие. Теперь я понимаю, что вы выросли вместе. Но это же, дружок, было целую вечность тому назад. А сейчас тебе бы надо быть счастливым с тем, с кем ты сейчас.

– Знаю, знаю. А у нее что, полно детей?

– Нет, она свободна как ветер.

– У нее нет детей? Но она ведь замужем, разве не так? Ты знаешь ее мужа?

– Я начинаю сомневаться, что мы говорим про одну и ту же Розу. Она не замужем. Была любовницей одного богатея. Ее все знают. Каждый вечер она бывала в «Рокси».

– Если пойду туда, я ее там застану?

Поппи расстроилась – она поняла, что Пьеро не просто так уходил мыслями в себя, он и в самом деле был готов идти искать Розу.

– А кто этот богатый человек, с которым она встречается? – продолжал Пьеро ее допытывать.

– Ты никогда с ним не встречался, – соврала Поппи, не желая больше раскрывать перед ним карты. – И я сказала, что они встречались. А потом расстались. Она от него ушла. Он тоже совсем тронулся умом.

– Ладно, я должен ее найти.

– Что?! Зачем?

– Потому что я ничего не успел ей объяснить. Потому что так и не сказал, что люблю ее.

– Она встречается с мужчинами какое-то время, потом бросает их, а они совершенно сходят с ума. Тот богатый малый перестал встречаться с проститутками. А раньше снимал их по паре зараз. Он только плачет, как трахнется. И ходит туда-сюда. Кино до конца досмотреть не может. Ему только хочется всем рассказывать, какая Роза паскуда. Единственный способ обратить на себя его внимание – это оскорбить Розу. Одним словом, тоска зеленая.

Поппи увидела выражение лица Пьеро и поняла, что сильно осложнила положение вещей.

Пьеро ушел из гостиницы, сказав, что отправляется искать работу. Через двадцать минут раздался стук в дверь. Поппи распахнула ее, ожидая увидеть Пьеро, но не тут-то было. Перед ней стояла девушка с коротко остриженными черными волосами. С бледной кожей. Выросшая в том же приюте, что Пьеро. Это была Роза. Поппи спросила себя, не сон ли это. Ей почудилось, что это она какой-то магической силой вызвала Розу, как джинна из бутылки.

Но в том, как Роза себя вела, не было никакой магии. Она пришла, чтобы Поппи снова ей погадала. Та провела ее на кухню, предупредив, что муж вышел, но скоро вернется. Роза села на стул за кухонный стол, сняла перчатки и сказала, что она ненадолго. Поппи выложила на стол перед Розой пять карт. Все они оказались в червах.

– Мне кажется, вскоре тебя ждет любовь.

Роза махнула рукой, будто отгоняя от себя бесполезное предрекание.

– Ты ведь умеешь предсказывать будущее, правда? Как думаешь, может так случиться в недалеком будущем, что женщина откроет собственную компанию и она будет успешна?

– Да, такое может произойти, но успешной эта компания очень долго не станет.

– Понимаешь, если это может иметь успех в будущем, я могла бы начать заниматься этим прямо сейчас.

Поппи пожала плечами.

– Знаешь, я тоже женщина, но мне такое в голову не приходило.

Она взглянула на Розу. Когда Поппи впервые ее встретила, Роза выглядела так же, как другие худенькие девушки, беспорядочно топтавшие улицы. Только сейчас она заметила, какая Роза красивая. Она была самой прекрасной девушкой. Поппи смотрела на ее бледную кожу и два розовых пятнышка на щеках, словно нанесенных тонкой кисточкой.

Под столом пальцы ног Розы коснулись пальцев ног Поппи. Роза выросла в помещении, где жили еще шестьдесят девочек. Она привыкла к близости женских тел. Когда девочка протягивала к ней руку, она всегда инстинктивно брала ее в свою. Поппи не привыкла к прикосновениям других женщин. Она была очень странным ребенком: единственным в семье.

Что еще оставалось ей делать, если не перевернуть следующую карту? Каждый раз, когда это происходило, карта предсказывала любовь. Раз за разом выпадала черва. У Поппи возникло чувство, что карты горячие на ощупь. Всякий раз, когда она карту переворачивала, ей казалось, что она открывает дверцу духовки. Казалось, сами сердечки червей как бабочки трепетали крылышками.

Роза вплотную придвинула колени к коленям Поппи. Она опустила руку под стол и коснулась бедра Поппи. Поппи обожгло странное желание.

Когда Поппи открыла джокера, она подняла руки вверх. Он был как две капли воды похож на Пьеро в его причудливом многоцветном костюме из тканей таких фантастических расцветок, которые никогда не потускнеют.

Роза вздохнула.

– Должно быть, я тебе кажусь круглой дурой.

Поппи ничего не ответила, потрясенная предсказанием о том, что Пьеро окажется в будущем Розы. Роза надела перчатки, оставила на столе монетку в десять центов, поцеловала Поппи в лоб, встала и вышла за дверь.

Поппи налила кипящую воду в чайную чашку. Чаинки взвихрились в кипятке, как стая акул в неистовой погоне за прокормом.

29. Икар приземлился на улице Сен-Дени

Поппи любила Пьеро и ни за что не позволила бы ему вернуться к Розе. Она всегда поощряла его привязанность к наркотикам. Если бы Пьеро от нее избавился, он мог бы заниматься массой других вещей. Мог бы стать, например, замечательным юристом или политиком, писателем или послом. Тогда он по праву мог бы общаться с образованными и красноречивыми людьми, но она слишком его любила, чтобы позволить ему стать кем-нибудь из их числа.

К ней заглянула соседская девушка с большим синяком под глазом. Поппи взяла ее за руки и спросила, что случилось. Она усадила соседку за кухонный стол и с ложки покормила яйцом всмятку. Из жестов девушки и ее немногочисленных членораздельных слов, прерывавшихся всхлипами, она поняла, что ей досталось от ухажера за то, что на танцплощадке она танцевала с другим кавалером.

Поппи чуть было не разревелась. Она завидовала гостье. Поппи хотела, чтобы Пьеро на нее кричал. Она хотела, чтобы он приходил в бешенство и оскорблял ее. Любви без гнева не бывает, как не бывает красоты без уродства. Ей требовалось доказательство любви.

Когда Поппи была ребенком, она жила в зловонной, убогой квартирке в районе Майл-Энд с родителями, дедушками и бабушками. Все члены семьи относились к ней с пренебрежением, ругали ее по любому поводу. Она всегда вызывала у них отвращение, потому что была подрастающей девочкой.

Когда Поппи исполнилось десять лет, они с матерью как-то возвращались с рынка домой, нагруженные сумками с едой. Когда они проходили через парк, туда заехала труппа странствующих кукольников. Театра как такового там не было, да они в нем и не нуждались. Местом представления им служила небольшая повозка, запряженная белой лошадью с черными пятнами. На боковой стенке повозки сверкающими буквами цвета падающих звезд было написано: Феерическое кукольное представление Повелителя кукол. Задняя панель повозки откидывалась, и она превращалась в сцену.

Поппи удивилась, что ей позволили посмотреть этот странный спектакль. Мать никогда не разрешала ей делать ничего, что ей нравилось. Ее постоянно заставляли заниматься уборкой, снова уборкой и еще раз уборкой. Но в тот день в парке мать воспользовалась возможностью присесть на скамейку и поплакать. Сумка с картошкой, которую она опустила на землю рядом с собой, тоже горестно склонилась вперед. Поппи оставила печальную мать с картошкой и протиснулась в первый ряд толпы, собравшейся поглазеть на заезжих артистов. А зрелище это, надо сказать, привлекло жителей всей округи. Даже собаки сбежались. Пропустить происходившее они не могли – для них событие такого масштаба было сродни второму пришествию. Кто же, скажите на милость, мог устоять против того, чтобы получить на такое шоу входной билет?

Когда марионетки выкарабкались на сцену, Поппи прижала руки ко рту, чтобы не закричать. Эти странные куклы ожили и глядели на нее. Наяву свершилось волшебство. Так произошла первая в жизни Поппи встреча с искусством. Она полностью изменила все ее мысли о сущности мира.

Шло представление о Панче и Джуди. Кукольная женщина все что-то говорила, говорила и говорила. Она занудно и сварливо донимала куклу в образе мужчины. Она злилась на него за то, что он много пьет. Она бесилась потому, что он пошел развлечься, а ее с собой не взял. Складывалось впечатление, что во рту у нее слишком много слов. Она потому тараторила без умолку, что за слова не было надобности платить.

Поппи от восторга хлопала детскими ладошками. Она знала, что последует дальше. Вся собравшаяся публика это знала. Женщину ждала взбучка! Нельзя было разговаривать с мужчиной в таком тоне. Ни одной женщине нельзя. А эта баба осмелилась! Все собравшиеся чуть подались вперед и стали жаловаться на нее мужчине, хоть у них не было на это права. Почему же они так поступили? Да потому, что все всегда кончалось одинаково. Все собравшиеся прекрасно это знали. Она должна была получить на орехи. Ее должны были поколотить!

Когда в конце концов палка мужчины обрушилась на ее голову, все разразились веселым смехом.

Поппи захотелось очутиться в этой странной повозке. Ей захотелось залезть в нее и прожить там всю жизнь. Когда эта мысль пришла ей в голову, выгнать ее оттуда уже было невозможно. Из-за этого представления она сбежала из дому. А теперь ей страстно хотелось, чтоб на деле свершилось то, что она когда-то видела в кукольном представлении в парке. Ей хотелось неуемной ярости и порочности, сопутствующих любви.

Один мужчина часто проходил по улице мимо Поппи, всегда демонстративно проявляя по отношению к ней враждебность. Она знала, что ничего, кроме неприятностей, от него ждать нельзя, он злобный и вредный. Нос у него был длинный и крючковатый, лицо вызывало отвращение. Такие люди обычно склонны думать о себе либо как о писаных красавцах, либо как о редкостных уродах.

Он предложил ей быть ее сутенером. Сказал, что мог бы о ней гораздо лучше заботиться, чем ее придурковатый сожитель. Вместе они могли бы делать совсем неплохие деньги, и ей не надо было бы больше жить в такой дыре и одеваться как кусок швейцарского сыра. У нее вся одежда была в дырках, потому что они с Пьеро часто засыпали, не загасив сигареты.

Шебуршение угнездившихся на подоконнике голубей напоминало звук тасуемой колоды карт, как будто птицы собирались сыграть в покер. У Поппи начал складываться план.

Она послала пьеро отнести покупателям банки с приготовленным ею кленовым кремом, потом выглянула в окно и дождалась, когда он свернет за угол. Пьеро шел по улице, удерживая на голове три банки, поставленные одна на другую. Все дети показывали на него пальцами и смеялись. На углу один ребенок выпустил воздух из надувного шарика, при этом раздались звуки, напоминавшие мелодию Паганини.

Обычно Поппи не злоупотребляла макияжем. Она экономно относилась к косметике не от скромности, а от бедности – ее было слишком мало. Усевшись со скрещенными ногами на крышке унитаза, она открыла пудреницу с раскрошившимися румянами. Взяла ватный тампон и попудрила носик, хоть румян в пудренице почти не осталось. Несмотря на то что и помада почти закончилась, она нанесла ее на губы в несколько слоев, чтобы они стали ярко-красными.

Потом надела белую блузку с оборкой по вороту и черную юбку. Поппи сбежала вниз по лестнице, вышла на улицу и направилась к дому, у которого на приступке обычно сидел сутенер. Она перед ним остановилась, взяла его за руку и пригласила в гости.

– А парень твой где?

– Он меня бросил.

– С чего бы это? Я думал, вы там вдвоем кайф ловите.

– Да нет, все проще простого. Он вор. Наткнулся случаем на одну дорогущую штуковину, которая в Монреале ни одному барыге не по карману. Вот и дернул в Париж ее толкнуть. Не думаю, что он вернется. Он всегда хотел стать европейцем.

Поппи знала, что ей надо придумать для сутенера такую байку, какую тот раньше никогда не слышал. Особым умом он не блистал и потому обычно верил в то, что было выше его понимания. По дороге к ее дому сутенер приобнял Поппи.

– Будь добр, свяжи меня, пожалуйста, – попросила она его, когда они вошли в квартиру.

– Тебе это нравится?

– Сама толком не пойму. Просто иногда хочется попробовать что-нибудь новенькое.

– Ну и ладно. То есть хочу сказать, мне до этого нет никакого дела. Я всегда на все готов.

Она протянула сутенеру коробку со старыми галстуками, которые собрала, когда работала в борделях. Мужчины часто их забывали, одеваясь в изрядном подпитии. Галстуки напоминали клубок сцепившихся скользких угрей. Сутенер привязал ей руки к стулу, потом заткнул кляпом рот. Она очень надеялась, что Пьеро зайдет в подходящий момент и освободит ее.

Они оба услышали, как Пьеро что-то насвистывает в прихожей первого этажа. Все в гостинице застыли, прислушиваясь к мелодии, которую он передавал свистом. Это был припев песни, посвященной Розе. Он постоянно совершенствовал эту музыку, даже подсознательно.

Распахнув дверь, Пьеро увидел Поппи, за запястья и лодыжки привязанную к стулу. Изо рта у нее торчали желтые трусики. Глаза девушки были широко раскрыты. Она смотрела на разворачивавшиеся в ее маленьком гостиничном номере события, как будто это был самый захватывающий из всех захватывающих фильмов.

– Поппи! – воскликнул Пьеро. – Что здесь происходит?

Он резко повернулся к сутенеру.

– Вы преступник, сэр! Как вы осмелились! Убирайтесь отсюда!

– Это ты отсюда вали. Твоя дама тебе не пара, не по заслугам она тебе. Ты на ней только деньги делаешь. А когда тебе взбрело в голову, отваливаешь в Европу.

– Да я понятия не имею, где эта Европа находится! – крикнул Пьеро.

– Короче, я по-любому больше ее уважаю, чем ты.

– Вы привязали ее к стулу. – Пьеро попытался оттолкнуть сутенера и отвязать Поппи.

Сутенер отвел руку назад и вынул из заднего кармана нож.

– Я тебя сейчас прикончу, приятель. Поначалу не собирался, но ты первый меня толкнул.

Поппи стала бешено корчиться и дергаться на стуле, пытаясь освободиться от пут, чтобы спасти Пьеро, но ей это никак не удавалось. Казалось, Пьеро обречен, и его вот-вот должны были порезать на куски. Поппи удалось выплюнуть изо рта кляп из нижнего белья.

– Беги, Пьеро! – крикнула она.

Но бежать Пьеро было некуда. Входную дверь ему преграждал сутенер, комната была слишком маленькая, и ему осталось только носиться по ней кругами. Сутенер уже стал замахиваться ножом, и Пьеро ничего не оставалось, как выбраться из помещения в окно.

Он поднялся по железной пожарной лестнице, прицепившейся к зданию как виноградная лоза. Вопрос о том, почему он решил подняться вверх, вместо того чтобы спуститься вниз, можно считать либо метафизическим, либо теологическим, но ответа он ни в каком случае не имеет. Пьеро полез вверх, и сутенер последовал за ним по пятам.

В руке преследователь сжимал нож. Он держал его так, чтобы пырнуть Пьеро, как только представится случай. Из ближайшего окна высунулась девочка и дала Пьеро столовый нож, чтобы ему было чем защищаться. Перед этим она как раз им мазала на тост клубничный джем. Казалось, что красный джем на кончике ножа – это кровь из только что нанесенной раны.

Добравшись до конца пожарной лестницы, Пьеро повертел ножом так, будто это была дубинка. Дети на балконе третьего этажа при виде этого захлопали в ладоши. Хоть в эстетическом отношении это произвело сильное впечатление, от страха сердце сутенера в пятки не ушло. Он вырвал у Пьеро нож и направил на него оба лезвия, выглядевшие как рога быка, готовые пронзить юношу.

С веревок свисали простыни, напоминая верх огромного, пестрого, латаного-перелатаного циркового шатра.

Выбравшись на крышу, Пьеро побежал к другому ее краю. Сутенер бросился за ним. Добежав до конца крыши, Пьеро сразу понял, что оказался в ловушке. Он заметил лестницу и перекинул ее с одного дома на другой. Между зданиями разверзалась пропасть. Девчушка, прыгавшая во дворе через скакалку, остановилась и крикнула по-французски:

– Поглядите наверх!

Все высыпали из квартир посмотреть, что там происходит. Одни столпились на площадках пожарных лестниц, ставших похожими на театральные ложи. Другие расселись по краям крыш, свесив ноги вниз, как будто заняли самые дешевые зрительские места на галерке. Многие кричали Пьеро, чтоб он не вздумал переходить по лестнице на другую крышу, что такое у него ни за что не получится.

Солнце светило ему в голову как огромный прожектор, свет был очень яркий и жаркий. Он вдруг испугался, что могут загореться его крылья.

Зрелище и впрямь было потрясающее. Пьеро в потертом своем костюме выглядел потрясающе. Все ахнули и смолкли, наблюдая, как он на цыпочках начал перебираться по лестнице на соседнюю крышу. Желая сосредоточиться, Пьеро что-то мурлыкал себе под нос, аккуратно переступая с перекладины на перекладину. Он ведь всегда прекрасно умел сохранять равновесие. Под ногой треснула перекладина. Он расслышал этот звук так отчетливо, как если бы в его собственном теле сломалась кость, и скользнул с лестницы вниз.

Пока он падал, в памяти вспыхнула картина, как им с Розой захотелось поиграть в парке, когда они были маленькими. Они зашли на игровую площадку, забрались на гимнастическую сетку и свесились с нее вниз головой, глядя друг на друга. Оставаясь в этом положении, они продолжали разговор. Он представил себе тогда, что она русалка, свисавшие вниз и казавшиеся невесомыми волосы придавали ее облику таинственный вид. Пьеро улыбнулся воспоминанию.

И тут же ударился о землю.

На него вспрыгнула кошка. Она подняла лапу и показала острые когти, напоминавшие лезвия выкидных ножей.

Поппи распахнула стеклянные парадные двери гостиницы. Ей удалось отвязаться от стула, но галстуки, которыми были связаны руки, еще свисали с запястий. Она сбежала по ступеням вниз и склонилась над Пьеро. Он лежал на спине с закрытыми глазами. Вид у него был такой спокойный, что его легко можно было принять за мертвеца. Но рот его открывался и закрывался, как у брошенной на палубу корабля рыбы, которая вот-вот должна была испустить дух и думала при этом о том, что знала ведь, что такого жирного червяка ей подсунули неспроста. Поппи взяла Пьеро за руку и склонила голову к его лицу.

– Пожалуйста, скажи Розе, что мне очень жаль, хорошо? – проговорил Пьеро. – И неважно, что я понаделал столько глупостей, она была для меня единственной.

Поппи отпрянула от него и села рядом. Если бы вы хоть немного знали о ее прошлом, то могли бы предположить, что ей было по плечу совладать почти со всем. Она ублажала мужчин ртом под лестницей, а когда те кончали, вставала, отряхивала с колен налипшие камешки – как маленькие бриллианты – и потом как ни в чем не бывало выходила на улицу и шла своей дорогой.

Но всякому терпению есть предел. Она так тщательно готовила для него эту постановку, а его последние слова были обращены к Розе! Розе? Та за столько лет ради Пьеро пальцем о палец не ударила, а теперь он ей свои последние слова посвящает?

Сутенер, уже спустившийся с крыши, отвел взгляд от юноши на тротуаре, взглянул на Поппи и протянул к ней руку.

– Милашка, – шепотом произнес он.

Она вложила в его руку свою. Серебристый ключ от номера в гостинице выпал у нее из кармана, как спала чешуя с Русалочки в тот миг, когда она стала человеком.