![](/files/books/160/oblozhka-knigi-krov-hischnika-377162.jpg)
Текст книги "Кровь хищника"
Автор книги: Гульнур Якупова
Жанры:
Современная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Залия
Бабушка Хадия при каждом удобном случае старалась напомнить Аюхану о женитьбе.
– Суставы болят, к бурану должно быть, – бормотала она, пока Аюхан собирался в лес. – Вот ты уходишь, а я остаюсь одна. А была бы невестка, внуки бы вокруг меня бегали, все веселее было б на душе.
– Ухо чешется, снег будет, – попытался отшутиться Аюхан, отлаживая лыжные крепления. – Мне, бабушка, пчел на пасеке проверить надо, как бы не померзли в омшанике. Не до женитьбы мне сегодня.
– Ой, Аюхан! – рассердилась бабушка. – Сегодня же воскресенье, сходи в клуб. Вон какие молодые студентки на каникулы приехали, может, приглядишь кого. Хоть посмотрю на невестку, а потом и помирать можно.
– Бабушка, – рассмеялся Аюхан, – они же дети для меня, а ну как бородой моей играть начнут? То-то смеху будет.
Замкнулась бабушка, не ответила. Обиделась…
Взяв с собой съестного на пару дней, Аюхан отправился на пасеку. Пока добрался, уже и буран начался, права оказалась бабушка. Быстро осмотрев ульи, Аюхан натаскал из поленницы дров, принес воды в дом, решив переждать буран. Сосны, растущие рядом, загудели как телеграфные столбы, и темнота спустилась на землю внезапно, словно ночь наступила вне графика, средь бела дня. Даже Аюхан, человек опытный, не рискнул бы в такую непогодь идти по лесу. Подумав об этом, Аюхан решил на всякий случай зажечь фонарь на башне. Мало ли? Вдруг кто заплутал в лесу в этакой круговерти?
Забравшись на башню, зажег керосинку и, вернувшись в дом, устроился на топчане с накопившимися за последнее время журналами, просмотреть которые прежде было недосуг.
В какой-то момент Аюхану вдруг послышалось отдаленное «А-а-а-а…», словно кто-то протяжно кричал в лесу. Почудилось, подумал поначалу Аюхан. У бурана характер такой: плачет, хнычет, ревет, голосит на все лады. Тут всякое может померещиться. Но почти сразу вслед за криком кто-то отчаянно забарабанил в дверь сеней, это Аюхан расслышал отчетливо. Торопливо поднявшись с топчана, он вышел в сени и, громыхая дверным засовом, прокричал:
– Кто шляется по лесу в такой буран, когда хороший хозяин и собаку из дома не выгонит?!
– Это мы, дядя! Откройте скорее, замерзаем!
Распахнув дверь, Аюхан увидел перед собой две белые фигуры, сплошь залепленные снегом. С трудом можно было рассмотреть, что вошедшие – две совсем молоденькие девушки с перепуганными личиками. Аюхан помог им снять верхнюю одежду, налил горячего чая. Чуть отогревшись, одна из девушек объяснила:
– Дядя Аюхан, заблудились мы. Вдруг темно стало как ночью, руки протянутой не видать. Чуть было в другую сторону от села не ушли. Ладно, ваш фонарь заметили. Если бы не вы, нашли бы нас по весне, когда снег сойдет…
И заплакала, не в силах больше сдерживаться от пережитого. Аюхан теперь признал ее. Это была дочка шофера Хабира, приехавшая из города на каникулы. Вторая девушка была незнакомой, явно не асанайская. Его пристальный взгляд девушка истолковала верно и, чуть смущенно улыбнувшись, пояснила:
– Я сама с Демы, в горах впервые. Когда Танзиля пригласила меня к себе на каникулы, я так обрадовалась. Очень хотелось подняться в горы. Ну и уговорила подружку пойти на лыжах, а вот ведь как получилось…
И, перебивая друг друга, девушки рассказали, что им пришлось пережить за последние пару часов.
Назавтра, когда буран утих и небо прояснилось, Аюхан проводил девушек до деревни. Спускались пешком, лыжи несли в руках. Прошли несколько километров по свежевыпавшему снегу, но усталости не чувствовали никакой. Залия все расспрашивала Аюхана, где какое стоит дерево, словно никогда лесов в жизни не видела, непрестанно вертела головой, восхищенно ахала и удивлялась:
– Какие замечательные у вас места, права была Танзиля! Аюхан, немного снисходительно поглядывая на восхищенную девушку, предложил:
– А ты приезжай летом, еще не то увидишь. Свожу тебя на вершину Акбиектау, покажу источник, который выбивается прямо из камней.
– Приеду и летом. Очень хочется увидеть во-о-он те ели, погладить их по лапам. Там, наверное, белки шустрые так и прыгают с ветки на ветку!
– Да у нас много всякого зверья водится. Вчера, в буран, могла и волчья стая появиться. Я уж не стала говорить, чтобы тебя не пугать. Есть у нас и медведи, и лисы, и куницы. Все есть в Асанайских лесах!
Залия рассмеялась:
– А у нас нет таких!
– Да и откуда ж им взяться, если у вас, кроме тальника, ничего не растет? Зверь в густом лесу водится.
– Знаешь, – капризно надула губы Залия. – Если хочешь знать, на свете нет прекраснее дерева, чем плакучая ива, которая растет на берегах Демы!
Аюхан сменил тему разговора:
– Танзиля, а ты где учишься?
– Мы с Залией в педучилище, в Салавате. В этом году уже заканчиваем.
– Выходит, будете преподавать в начальных классах?
– Ага. Вот Залия хочет стать учительницей пения. Знал бы, дядя, как она на мандолине и баяне играет. А уж поет!.. А я вот не способна ни на что, кроме как учить малышню писать буквы.
Залия, вторя подружке, тоже похвасталась:
– Танзиля у нас отличница, ее фотография на доске почета висит!
Так, за разговорами, незаметно добрались до села. А через пять или шесть дней зашел отец Танзили Хабир приглашать Аюхана в гости. Аюхан попытался было отнекиваться, но Хабир был настойчив и отказа не принял. «Разве можно не оказать честь человеку, который спас мою дочь, она как раз друзей собрала знакомить с подругой-однокурсницей», – сказал он и почти насильно затащил к себе и Аюхана и бабушку. Танзиля с Залией встретили гостей радостно. Аюхан чувствовал себя с девчатами своим человеком, да и они его не стеснялись, как это бывает с людьми, пережившими общую беду. Да и остальная молодежь, человек десять, приняли Аюхана как своего. Весело проводили время, оживленно разговаривали. Аюхан даже танцевал с девушками под магнитофон. А когда Танзиля попросила подружку спеть, Аюхан вдруг взволновался, словно это ему самому сейчас придется петь при большом скоплении народа. А Залия, немного поломавшись для вида, красивым и звучным голосом спела народную протяжную мелодию про чернобровую Салимакай.
И пока она пела, Аюхан не мог отвести глаз от девушки, думая, что эта песня словно про нее и сложена, про ее смоляные черные брови, изогнутые, словно ласточкины крылья…
Наутро бабушка рано разбудила Аюхана, накануне пообещавшего отвезти девушек на станцию. Наспех попив чаю, он запряг лошадь в парадную кошевку вместо саней. Все-таки в город молодых девушек провожает, не в лес едет! А бабушка, словно угадав его мысли, вынесла из дома и постелила в кошевку яркий палас. Хабир, встретивший Аюхана у ворот, не упустил из виду нарядный вид кошевки и подшутил:
– Эге-ге, братишка! Можно подумать, за невестой прибыл. А что? Пожалуй, что и отдам за тебя дочку! Вот прямо сейчас посажу и увезешь.
– Я уступлю ему подружку, отец, – подхватила шутку Танзиля.
Залия зарделась и сделала обиженный вид:
– Сама иди!
Но глазами, прикрываясь платком, стрельнула с нескрываемым интересом на Аюхана, тоже малость смущенного таким оборотом…
Прошла зима, миновала весна. Тот разговор, при проводах, возможно, так и завершился бы только шуткой, если бы Танзиля не привезла подружку на сабантуй. На поляне около речки Каранзелга, где традиционно проводился сельский сабантуй, установили высокие столбы, развернули лучшие юрты и яркой красной лентой обозначили майдан для борьбы – курэша. Залия, исподтишка любуясь крепкой фигурой Аюхана, поинтересовалась:
– Бороться будешь, Аюхан-агай?
Аюхан нарочито удивленно приподнял брови:
– Кто тебе сказал, что я борец?
– Да ведь видно же!
– Ну, если видно…
В борьбе-курэше Аюхану мало было равных в селе, и на этот раз он вышел победителем. Тут же отдал мужикам выигранного барана, распорядился:
– Режьте! Шашлыки жарить будем у Торчащего камня. Мы уже туда направляемся.
Надо бы, конечно, по традиции бишбармак делать, но у молодежи свои вкусы. Да и удобнее на природе шашлык.
Аюхан повел девушек к Торчащему камню. И вот идут они на речку, по бокам от Аюхана две молодые красивые девушки, и он чувствует себя на седьмом небе от счастья, и сердце готово выскочить из груди и взмыть в небо стремительным жаворонком, чтобы пропеть сверху всему свету, как прекрасен мир и как сейчас счастлив он, Аюхан.
И от новых, прежде незнакомых чувств парень дивится сам себе…
– Аюхан-агай, – вернула его с небес на землю Танзиля, – а что важнее для борца: сила или ловкость?
– И сила, и ловкость.
– А в какой категории ты выступал?
– В средней. Судья же объявлял, не слышала, что ли?
– А это сколько?
– Что, сколько?
– Вес, конечно.
– А, восемьдесят девять.
– Ужас! – восхищенно воскликнули девушки в один голос.
И Аюхан не мог не заметить, что в голосе Залии неподдельного восхищения было куда как больше, нежели в голосе ее подружки. И еще парень не мог сам от себя скрыть, что в тот вечер ласковая, красивая и певучая Залия бесповоротно завоевала его сердце.
С мягким плеском бьются о Сукайташ волны. Все вокруг полно жизни. И только этот валун-великан кажется безразличным ко всему. Его холодный, надменный даже облик не выражает никаких чувств, а каменное тело, похоже, не испытывает никакого волнения. Он является лишь свидетелем происходящего вокруг… Вот и Аюхан, прежде не испытывавший особых любовных чувств, второй раз приходит сюда на свидание с девушкой. Но совсем не так все происходит, как это было с Хамдией. Тогда любовь была юношеская, молниеносная и быстротечная. А сейчас Аюхан уже взрослый мужчина, сильный и выдержанный. Только почему же так кружится у него голова, и сердце радостно замирает при виде девушки, которую он пока даже мысленно боится назвать любимой?
– Залия, а сколько тебе лет?
– Восемнадцать, агай. А тебе?
– А ты умножь на два, – смеется Аюхан.
– Не обманывай, – капризно надувает губы Залия. – Ты же старше Танзили на десять лет, значит тебе…
– А зачем спрашиваешь, если знаешь? Возраст для тебя имеет значение?
– Да в общем-то нет…
Молоденькая и говорливая Залия оказалась смелее парня и первая сделала шаг навстречу. Сделав вид, что поскользнулась, она испуганно ойкнула и крепко ухватилась за Аюхана, чтобы не потерять равновесие. Игриво погладив его крепкие бицепсы, положила свои мягкие и гибкие руки ему на плечи:
– Сильный ты… А девушка у тебя есть, агай?
– Нет… Не сложилось как-то, все работа, работа.
– А я вот слышала, что была у тебя девушка, дикторша Хамдия-апай…
Аюхан промолчал, словно не слышал ее слов, и долгим взглядом посмотрел вниз со скалы, давая понять, что разговор этот ему не по душе. Поняв, Залия перевела разговор на другое:
– Почему ты мне не писал?
– Да потому, что в дядьки тебе гожусь.
– А я ждала. Всю зиму ждала, весну…
– И я ждал.
– А девушки первыми не пишут, вот.
– Ну дядям-то можно. А?
– Ладно, Аюхан, не буду тебя больше дядей называть. Не шути больше так, ладно?
– Не буду.
Залия, игриво посмотрев на парня, вдруг спросила:
– А можно девушке первой поцеловать парня?
– Я думаю, что нет.
– Это почему же…
Закончить фразу Залия не успела. Крепко прижав ее к себе, Аюхан осторожно поцеловал девушку в губы. Потом еще раз, смелее и крепче, и еще и еще… Первой опомнилась Залия. Высвободилась из его объятий и, поправляя сбившиеся под легким платком волосы, спросила:
– Будешь меня ждать?
– Обычно парни спрашивают у девушек, будут ли они ждать.
– Ну а сейчас я тебя спрашиваю: будешь?
– Почему?
– Ох, Аюхан, Аюхан… Большой ты, сильный, умный и… Глупый еще какой! Ведь тебя же от леса не оторвешь, ты к нему корнями прирос. Так что придется мне все бросить и к тебе приехать.
И Аюхан, просветлев, благодарный девушке за то, что она сама все решила и сама сказала то, о чем он говорить не решился, с чувством ответил:
– Буду. Очень буду тебя ждать…
Ильяс
Ильяс так быстро гнал машину, что чуть было не пролетел мимо Линизы, стоявшей возле небольшой березовой рощицы за околицей. Резко затормозив, он выскочил из кабины и что было сил закричал:
– Линиза! Эге-гей, Лини-и-иза!!!
– Ильяс!
Парню показалось, что одна из березок отделилась от рощицы и шагнула ему навстречу, так стройна и красива была его невеста.
– Задержался ты, я уж беспокоиться стала. Вот пошла тебя встречать, чтоб скорее увидеть. Случилось что? Почему так долго?
– Да ерунда, пришлось колесо по дороге менять, вот и задержался.
Прижавшись к парню на мгновение, Линиза мягко оттолкнула его от себя и нетерпеливо спросила:
– Ну говори, говори скорее. Что за радостная новость у тебя, о чем ты там по телефону секретничал? Целый день голову ломаю: что бы это могло быть?
– Радуйся, Линиза, радуйся! – Ильяс подхватил девушку за талию и закружил. – Квартиру мне дают! Понимаешь? Квартиру!
– Ну хватит, хватит, медведь. Аж голова закружилась. Разве ж холостякам квартиру дают?
– А я и не собираюсь всю жизнь ходить в холостяках. И коттедж я построил вот этими вот руками. Не пристало директору лесхоза обитать в общежитии. Я, как-никак, хозяин леса.
– Ой! Или жениться надумал, хвастунишка? Не забудь на свадьбу пригласить.
– Да как же я могу тебя забыть? Будешь сидеть в красном углу!
Линиза кокетливо подбоченилась:
– И как же зовут твою невесту?
– Птенчик ее зовут… – Ильяс жарко притянул девушку к себе и прошептал ей на ухо: – Тебя беру в жены, тебя, мой птенчик. Разве зря я столько лет охранял тебя, не подпускал к тебе ни одного ястреба? Состарился, ожидая, пока ты окончишь учебу. Было время, когда девушки летели ко мне, как мотыльки на огонь, а сейчас всякий интерес потеряли. Только для тебя вот здесь, – Ильяс стукнул себя по груди, – огонь горит.
– Ах ты бедненький мой, дай-ка я тебя пожалею, – погладила девушка его по волосам. – Ну пойдем, пойдем домой. А то мама заругает.
– Ты ведь уже взрослая девушка, птенчик. Я думал, мы остановимся возле родника, обмоем радостное событие.
– Родниковой водой?
– Ради такого случая я шампанское купил.
– Да-а-а?.. Ну тогда… Поехали!..
Охладив шампанское в студеном ручье, Ильяс посадил девушку на большой валун, сам устроился напротив и наполнил стаканы пенящимся, как кумыс, напитком.
– Ну, давай, за наш дом… Или нет, сначала за нашу любовь!
Выпили до дна. Линиза негромко рассмеялась:
– Ой как в голову ударило! Я больше не буду, ладно?
– Ладно. Тогда и я больше не буду.
Любуясь девушкой, Ильяс вдруг вспомнил давнюю историю и рассмеялся:
– А помнишь, как я тебе чуть ногу не отдавил? Тогда, давно. Помнишь, как мы с тобой познакомились?
– Еще бы, – рассмеялась Линиза. – Медведь ты этакий! Ладно, хоть на ногу наступил, а не на ухо. Не смогла бы тогда твоя мама меня музыке учить.
– Не смогла бы… Ты не замерзла, птенчик? Иди ко мне поближе, я согрею тебя.
Душистые волосы девушки коснулись его лица, и горячая кровь ударила в голову. Гибкие руки обвили парня за шею, тонкие пальцы стремительно перебирали волосы, и жаркое дыхание обожгло ему лицо. Ильяс стал целовать бархатистые щеки Линизы, ее мягкие отзывчивые губы. Казалось ему, будто он все больше и больше хмелеет, словно выпил того шампанского целую бутылку. Пальцы помимо воли стали расстегивать шелковую блузку… Девушка вздрогнула, но не оттолкнула его, только задышала чаще и прерывистее…
С трудом Ильяс совладел с собой и оторвался. Нет, не допустит он, чтобы то, о чем так долго мечталось, произошло вот так, второпях, на обочине дороги. Слишком дорога ему эта девушка. А Линиза с силой притянула его к себе и горячо зашептала:
– Ильяс, Ильяс… Милый, любимый мой… Разлучить нас хотят… Возьми меня… Только твоей быть хочу! Ильяс!
Собрав волю в кулак, Ильяс оторвал от себя девушку и строго сказал:
– Ты бредишь, птенчик. Это тебе шампанское в голову ударило. Оформим брак по-людски, через ЗАГС, сыграем свадьбу. Вот тогда ты и будешь только моя. Слышишь? И о чем ты, кто хочет разлучить нас?
– Моя мать. И отец ей вторит.
– Да почему же?!
– Говорят, не отдадим замуж за медведя. Говорят, будто ты истинный медведь! В вашем роду…
В голос зарыдав, Линиза упала Ильясу на грудь. А тот растерянно гладил ее по голове, ничего не понимая, ошарашенный такой новостью.
– Погоди, мой птенчик. Или я пьян, или ничего не понимаю. Ну медведь я, ты же сама дала мне такое прозвище. И что?
– Да не я дала тебе прозвище, милый! Весь ваш род звериным мать зовет. Говорит, выйдешь за медведя – родишь урода. Ох, Ильяс! Расспроси своих дома, есть или нет в вашем роду кровь хищника? А я все равно тебя люблю, мой медведь!..
Ильяс, успокоив девушку, отвез ее домой и поспешил к себе. А в голове все крутилось странное это выражение: «Кровь хищника». Да что же это, думал Ильяс, неужто люди и впрямь так склоняют имя отца? Неужели кому-то в голову могла прийти такая глупость – считать нас потомками медведя?..
Дома никого не было. Ворота распахнуты настежь, и даже дверь дома не заперта, что так не похоже на хозяйственного и привыкшего к порядку отца. Видимо, не дождался Ильяса и уехал на пасеку, которая сейчас, на пенсии, осталась его главной заботой. Вот только почему так спешно?
Пройдя в дом, Ильяс включил было телевизор, чтобы отвлечься от будоражащих душу размышлений, но мысли упрямо возвращались все в то же русло, и не было от них покоя. Что происходит? О чем твердит Линиза, о какой такой звериной крови? И почему ее родители противятся, не хотят отдать дочь за него? Именно теперь, когда, казалось бы, нет никаких препятствий! И матери нет дома, может, она что-нибудь прояснила бы…
И теперь уже Ильяс, подобно Аюхану, погрузился в воспоминания, пытаясь в далеком прошлом отыскать ответ на мучившие его сейчас вопросы…
* * *
…На пасеку навестить прабабушку Хадию пришли старушки-подружки. Сидят за чаем, байки рассказывают. Одна говорит:
– Раньше в этих местах недалеко хуторок стоял. После первого голода, в двадцать первом году, там никого не осталось, а в пустующих домах изредка останавливались охотники. Зашел как-то один такой охотник в дом, только улегся на нары, как дверь с грохотом распахнулась и на пороге стоит огромный медведь! Охотник, бедолага, крепко струхнул. А медведь прошлепал до нар, наклонился, схватил топор с пола и был таков. Как человек на двух ногах ушел.
Другая вторит:
– Говорят, снова видели Уктаеву кикимору. Дед один шел из леса с заготовками для коромысел, вдруг береза перед ним – трах – и упала! Ни с того, ни с сего свалилась, только корни вывороченные торчат. Дед замер с перепуга и слышит шум какой-то, возню и как будто бы девичий смех из-под корней той березы. И видит он такую картину: три дочки кикиморы резвятся, играют друг с другом. Мало того, и сама кикимора с горы напротив спускается. Идет вся такая из себя, волосы распустила, грудями голыми манит, деда того соблазнить норовит…
– Да ну, глупости, – решительно прервала её прабабушка Хадия. – Не существует ее, кикиморы.
А сама покрепче прижала к себе Ильяса, чтоб не пугался.
* * *
…Ильяс учится в четвертом классе. Урок только начался. Вдруг заплакала одна из девочек:
– У меня ручку украли! – Учительница велит девочке получше посмотреть под партой, а сама продолжает что-то писать на доске. И вдруг один из ребят, кивнув на Ильяса, со смехом сказал:
– Это не иначе как медведь языком слизал!
Все засмеялись. А у Ильяса и в мыслях нет обижаться, он весело хохочет вместе со всеми.
* * *
Они идут с отцом на пасеку, Ильяс старательно стремится шагать в ногу с отцом, приноравливаясь к его широкому шагу. У ворот одного из домов сидят мужики, курят, лясы точат. Здороваются, провожают их с отцом долгим взглядом. Один говорит негромко:
– Глядите-ка на маленького аю – медвежонка! Вылитый отец! Шагает-то как!..
Отец, услышав эти слова, осматривает Ильяса с головы до ног, и не понять, рад он или расстроен. Странно…
* * *
Так когда же к нему, Ильясу, прилипло это прозвище? Друзья редко называют его по имени, все чаще «Аю». До сих пор ему это даже нравилось. Статью он широкоплеч и крепок, благодаря отцу, который с детства таскал его с собой по лесам. Мало того, что ему нравилось это прозвище, он еще и гордился им! Но чтобы вот так повернулось – из-за прозвища потерять любимую девушку… Да и только ли из-за прозвища? Только ли в имени отца дело?
Ничего не приходит Ильясу в голову. Трудно одному в такой момент находиться в одиночестве. Загнав машину во двор, Ильяс сел на велосипед и тоже отправился на пасеку…
Час пробил…
Со двора послышалось залихватское «Гоп!» и донесся тяжелый удар о землю. «Только Ильяс может прыгать через забор, минуя калитку», – подумал Аюхан, выходя из дома навстречу сыну. Поднимавшийся вприпрыжку по ступенькам Ильяс наткнулся на отца и остановился. Тут показалась Залия с полным ведром молока, рассмеялась, глядя на мужа с сыном:
– Вы что, как маралы, собрались силами помериться? Они ведь тоже, перед тем как рогами сцепиться, сталкиваются грудью.
Поставив тяжелое ведро под ноги, Залия, посерьезнев, категорически велела мужу:
– Вот что, Аюхан, завтра же с утра отвези Попугайчиху домой, а в район пока не езди. А ты, Ильяс, отметишься на работе и сразу же назад. Настало время серьезно поговорить в семейном кругу, пусть бабушка Хадия поведает нам наконец, чему мы обязаны прозвищем «медвежий род». А сейчас давайте-ка спать ложиться. Утро вечера мудренее…
Поутру, за чаем, Залия как бы невзначай сказала:
– В деревню уже бабки из города стали съезжаться. Видно, на все лето.
И без того шустрые глаза Попугайчихи от любопытства заблестели еще сильнее:
– Интересно, кто именно? Миниса? Нет, та под сенокос обычно приезжает. Рамзия? Или Айсылу? А может, и обе вместе? Не съездить ли мне в деревню, проведать их?
– Съезди, бабушка, съезди, – нарочито равнодушно посоветовала Залия. – Они, поди, соскучились по тебе. Вот Аюхан тебя и отвезет.
И когда Аюхан с Попугайчихой вышли из дома, Ильяс, с трудом сдерживая смех, подшутил над матерью:
– А ведь детей в школе, наверное, учишь, что врать нехорошо.
Залия сухо ответила:
– Немало старушек на лето в деревню к родным из города приезжает, так что кто-нибудь да будет. А нам поговорить нужно без свидетелей. А ты давай-ка, тоже поезжай на работу, отпросись на сегодня. Да возвращайся поскорее!
А пока Залия незаметно стала наблюдать за свекровью. Может быть, удастся кое-что из нее вытянуть? Нет, молчит, будто язык проглотила. А бабка шустрая еще, при ясном рассудке, наверное, чует, что надвигается.
Свекровь вышла во двор, там свежо, продувает ветерком. Залия собралась наводить порядок в доме. Последнее время все руки не доходили, а надо протереть подоконники, постирать занавески. Прежде чем зайти в дом, она пытливым взглядом осмотрелась вокруг. Вроде все по-старому, на первый взгляд, и в то же время, кажется, изменилось что-то.
…Во дворе растут две сосны. Аюхан посадил их в год рождения Ильяса. Тогда он сказал: «Я сам один рос, роди сыну братика, а можно и сестренку». А теперь, вон, соснам уже за 25 лет.
Залие повезло с замужеством. Поводов вздыхать нет. Она счастлива. Аюхан до сих пор любит ее по-юношески пылко. Чувство мужа не остывает: и обнимет, и приласкает, как прежде. И лишь одно беспокоит Залию: не смогла она его ту просьбу исполнить. А эти две сосны каждый раз напоминают ей об этом.
Когда Ильясу исполнилось четыре года, она почувствовала, что ней зародилась новая жизнь. Муж не знал, куда девать себя от радости. С ним не было такого, даже когда она ждала первого ребенка: он стал упреждать каждый ее шаг, помогал по дому. Но вот однажды…
Залия по привычке хлопотала по хозяйству, а в голову лезли всякие мысли. Руки полоскали белье, а мысли освежали в волнах памяти события далеких памятных дней, которые уже покрылись пылью времени. Вот он, один из таких дней. Случилось это летом. Залия на пасеке одна. Вдруг ей, беременной женщине, нестерпимо захотелось поесть меда. Мед-то не проблема: вон, на столе стоит, бери да ешь. Нет, не то. Хотелось не такого меда, а сотового, да не просто сотового, а сотового из бортевого дадана!
Залие стало невтерпеж, и она направилась к лесу. Наконец дошла до могучего дерева, вершина которого уходила высоко в небо. Вон и «кирам» – плетеный кожаный ремень для влезания на дерево, и «лянге» – подставка для ног, без этих приспособлений до борти не смог бы добраться и сам Аюхан. Тем не менее Залия решила попытаться. Она наступила ногой на одну подставку, на другую, третью… Ах! Залия спиной шлепнулась на твердую землю. Полежала некоторое время, боясь пошевельнуться: ей показалось, что с руками и ногами что-то случилось. Прислушалась к себе – внутри боли не ощущается. Пошевелила пальцами ног – в порядке. И руки целы. Встала на ноги – вроде ничего! Ах, только вот поясницу в области тазовой кости пронзила острая боль. Мало того, по ногам потекло что-то теплое. Ой! Кровь…
Залия заторопилась обратно, чтобы быстрее лечь в постель. Кровотечение не унималось, а, наоборот, усиливалось. Подол платья насквозь промок. Наконец кое-как она добралась до дома и, обессилившая, повалилась на кровать. Стало знобить, она накрылась одеялом и… будто утонула в каком-то сладком сне.
Если бы Аюхан не пришел на обед и не успел бы отвезти ее больницу, неизвестно, чем бы закончилась эта история – подумать страшно.
Ребенка потеряла. Залия после этого больше не беременела, видно, ушиблась сильно.
Она вынесла в корзине выстиранное белье, чтобы развесить его на воле, и снова глянула на сосны: они были всему свидетелями… На этом воспоминания Залии прервались: в воротах появились Аюхан и Ильяс, шедшие один подле другого. Значит, пробил час, настала пора поговорить, приоткрыть завесу тайны.
…И вот сидят они вчетвером – вся семья и молча смотрят в глаза друг другу. Аюхан понимает: все ждут, когда начнет он, глава семейства. А он не ведает, как начать, какие слова подобрать, чтобы разговорить свою бабушку – замкнутую Хадию.
Наконец, решившись, Аюхан с трудом начал:
– Бабушка, никто не знает нашу родословную лучше тебя. Расскажи нам по порядку: какого мы роду-племени? Почему у нас в Асанае нет родственников? Кто мои родители? Почему наш род медвежьим зовут? Сколько неприятных моментов в жизни было у меня из-за этого, и теперь вот – у Ильяса. Из-за какого-то ярлыка парень любимую девушку может потерять. Объясни, бабушка, в чем дело? Очень тебя просим.
Хадия молчит, полуприкрыв глаза. Ильяс смотрит на нее с мольбой:
– Прабабушка, если уж отец ничего не знает, то я и подавно. А ведь каждый человек должен знать о своих предках.
Замкнутая Хадия и не думает раскрываться. Залия нервно говорит:
– Свекровь, разные слухи о нас по селу ходят. Надоело слушать. Объясни, в чем дело? Есть в нашем роду звериная кровь или это только досужие сплетни?
На отрешенном лице старухи проявились признаки жизни. Она поочередно оглядела всех троих внимательным взглядом и с видимым усилием произнесла:
– Именно что и есть звериная кровь… Кровь хищника…
И, ничего больше не говоря ошарашенным сыну с внуком и невестке, словно бы погрузилась в сон, полностью уйдя мыслями в воспоминания, в то далекое время, когда не было еще на свете ни Аюхана с Залией, ни, тем более, Ильяса, а сама Хадия была еще маленькой девочкой с тощими косичками…
Глава 2
Хадия
На хуторе
…Страшно пятилетней Хадие. Мать лежит в соседней комнате и беспрестанно охает, а отец ходит мрачный, как грозовая туча, и что-то бормочет себе под нос. В какой-то момент, когда мать закричала особенно пронзительно и страшно, отец не выдержал и велел Хадие:
– Беги, дочка к тетке Анфисе, пусть скорее идет сюда! Да чтоб муж ее, Иван, ненароком не услышал…
В этом глухом уголке мира под названием «Помещичий хутор» единственными соседями родителей Хадии была семейная пара: дядька Иван, его жена Анфиса да их дети, Аксютка и Ванятка. Помещик на хуторе бывал нечасто. Приедет нежданно-негаданно с десятком сопровождающих, потешится, страсть охотничью утолит и обратно уезжает. Иногда привозил с собой красивых городских женщин, разнаряженных и сговорчивых, и тогда гульба затягивалась на три, а то и на пять дней. Вот и сейчас он здесь. В особняке посреди хутора идет какая-то таинственная для Хадии жизнь. Она думает, что помещик с гостями и виноваты в том, что мать захворала, потому что они все время требуют кумыса, до которого большие охотники, и мать с утра до ночи занимается изготовлением напитка. А дело это хлопотное, трудоемкое. Тетке Анфисе проще, она повариха. Целыми днями жарит-парит для гостей еду и питье. А мать Хадии доит кобылиц, которых пасет отец. Анфиса ходит принаряженная, ухоженная. А родители Хадии одеты бедно, и дом у них похуже. Им в барский дом и ходу-то нет. Помещик даже едва ли знает, как их зовут…
Анфиса, к счастью, оказалась дома и по просьбе Хадии, поняв, что происходит что-то неладное, сразу же собралась и побежала к соседям. Хадия осталась играть с Аксюткой. У той есть и чайная фольга, и цветастые обертки от конфет. Обе девчушки так увлеклись игрой, что не сразу заметили вошедшего отца Хадии. Тот подошел к дочери, положил тяжелую руку ей на голову, погладил осторожно и негромко попросил:
– Пойди, дочка, побудь с матерью.
А сам ушел в лес, унося с собой маленький аккуратный сверток.
Прибежав домой, Хадия только взглянула на мать, как сразу поняла, насколько ей тяжко сейчас. Та лежала на постели жалкая, изможденная какая-то, и у Хадии от жалости сжалось сердечко. Прильнув к матери, она стала ласково гладить ее по щеке, бормоча какие-то слова утешения. А мать беззвучно плакала, прижимая девочку к груди:
– Братишка был бы у тебя. Братишка… Да вот не дал Аллах, мертвым родился.
Почти каждый год повторяется одно и то же. Отец с очередным свертком уходит в лес, Хадия остается с обессилевшей матерью. То без братишки, то без сестренки оставляет девочку смерть. Однажды она спросила у матери:
– Почему они появляются на свет мертвенькими? Почему? Вот у Аксютки братик есть, а я одна…
– Не знаю… – мать погладила плачущую девочку по голове и грустно сказала: – Младенцы попадают в рай…
С того дня прошло почти семь лет. Жизнь на хуторе все так же однообразна и скучна: утро-вечер, ночь и снова утро. И постоянная тяжелая работа, которой с лихвой хватает как на родителей, так и на Хадию. Иногда девочка мечтает, как бы ей жилось в деревне с загадочным названием Асанай, о которой она так много слышала от матери и которую ни разу не видела. Там, наверное, много сверстников, мальчишек и девчонок, и все они с утра до вечера играют в веселые игры и кушают каймак с бишбармаком…
– Мама, – в очередной раз просит Хадия, – расскажи про деревню, какая она?
Отложив шитье, мать задумчиво смотрит в окно и рассказывает, словно сейчас перед ее взором далекий Асанай.
– В Асанае много домов, они стоят вдоль улиц и огорожены резными палисадниками. У меня там двоюродная сестра осталась, наверное, еще жива. А сама я родом из маленькой деревушки. Мои родители и два старших брата умерли от холеры, и тогда меня сестра забрала к себе, в Асанай, куда ее отдали замуж. Вот только не долго мне пришлось там пожить.