![](/files/books/160/oblozhka-knigi-krov-hischnika-377162.jpg)
Текст книги "Кровь хищника"
Автор книги: Гульнур Якупова
Жанры:
Современная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
Но, к счастью, Миляш не ослепла окончательно, хотя и видела очень плохо. Зрение восстанавливалось очень медленно, от прогулки к прогулке, и потому Хадия не рискнула отправляться в путь с полуслепой девочкой, чтобы не подвергать ее опасности. Следовало выждать, когда зрение Миляш станет лучше. Эх, Асанай, Асанай… Видно, твое ласковое имя так и останется для Хадии лишь недосягаемой сказкой.
Так и получилось, что Хадия с Миляш остались на Уктау и на следующее лето. Туган с наступлением весны ушел в лес и вряд ли вернется снова на зимовку в пещеру. Скорее всего, найдет себе этим летом пару и заведет свою берлогу. Тропу, по которой медведь вернулся по осени, Хадия нашла еще зимой. Оказывается, в самой глубине пещеры был узкий и длинный поворот, по которому можно было выйти на восточный склон горы. Пользоваться этим ходом было и удобнее, и безопаснее, и Хадия вскоре совсем перестала пользоваться веревочной лестницей, оставив ее на всякий случай. Она по-прежнему продолжала ходить на охоту, делая по привычке припасы. Иногда выводила погулять Миляш, постепенно увеличивая время нахождения на воле. Коза нагуливала бока вместе с козлятами, и все шло своим чередом. Но этим летом произошло событие, всколыхнувшее однообразное и привычное времяпрепровождение маленького семейства.
Такый
В том месте, где русло реки раздваивалось, подобно рожкам вил, Хадия приноровилась ловить рыбу. Рыбачить было совсем не трудно, можно было просто захватывать рыбу голыми руками, благо в реке ее видимо-невидимо. Кроме Хадии на ловлю выходит и зверье, постепенно привыкнув к ней и воспринимая ее как свою. Иногда полакомиться рыбкой приходит и Туган, добродушно урча при виде Хадии, которую по-прежнему считает своей матерью и иногда даже ластится к ней, потираясь толстым боком о бедро женщины, от чего та покачивается, как былинка на ветру, смеясь и ласково трепля косолапого по ушам.
В один из дней на рыбалке внимание Хадии привлек запах, который никак не мог быть лесным. С ветерком откуда-то долетел дух… в это трудно было поверить Хадие, за два года не встретившей в лесу ни одной живой души, но пахло именно жареными пшеничными зернами! Хадия ни с чем не могла перепутать этот запах, сама много раз жарила зерна в очаге. И уж означать это могло только одно: рядом находился человек!
Поспешно собрав улов, Хадия опрометью бросилась в пещеру. С колотящимся сердцем вбежала внутрь по тайной тропе, бросилась к игравшей Миляш и крепко обняла ее, словно оберегая от опасности. Посидев с дочерью на коленях какое-то время, постепенно успокоилась, понимая, что зря, в общем-то, и перепугалась. Разве сама она не хотела пойти в деревню к людям? Разве не мечтала многие годы об этом? Да, соглашалась одна Хадия, но другая, испуганная, отвыкшая от людей, все же упрямо спорила, настаивала на том, что не стоит вот так сразу идти к человеку. Одно дело – пойти в деревню, и совсем иное – встретиться с человеком в глухом лесу. Иной человек в лесу становится страшнее зверя, уж кому, как не Хадие, было знать об этом…
Тем не менее любопытство оказалось сильнее страха, и Хадия, уложив Миляш поспать, отправилась на разведку. Добравшись до камня, который Хадия благодаря его цвету именовала Зеленым, она притаилась за деревьями и стала наблюдать. Около молодого березняка на открытой поляне сидел человек. Мужчина. Рядом лежал мешок, а на него было положено длинное ружье. Вскоре мужчина поднялся на ноги, загасил костер, забросил на плечо мешок и ружье и отправился в путь. Хадия долго провожала его взглядом. А тот прямиком направился к Трехглавой горе, которую Хадия нарекла так за то, что верхушка ее делится на три части. Когда мужчина уже далеко отошел от костра, Хадия осмотрела место, где он останавливался. В том, что это охотник, сомнений не было. С ружьем он обращается ловко, держит его привычно. И походка у него осторожная, лесная, уж это-то Хадие знакомо. Костер он разводил возле широкого камня, на котором были рассыпаны зерна пшеницы. Хадия покачала головой от такой нерадивости. У нее самой ни одно зернышко не пропадает зря, а этот рассыпал целую пригоршню и даже не собрал, беспечный.
Несколько дней после этого Хадия соблюдала осторожность и не отлучалась далеко от входа в пещеру, а потом, видя, что чужак не появляется в ее владениях, снова повела прежний образ жизни. Собирала ягоды, вязала пучки душицы и купалась в реке после рыбной ловли. Таскала в дом песок и глину, решив изготовить самодельные кирпичи и на зиму сложить небольшую печку. В этих заботах проходил день за днем. Иногда Хадия ходила с дочкой на реку купаться. Особенно хорошо на реке вечером. Кажется, что река замедляет свой бег, становится тише, ласковее, и тогда дочке доставляет неописуемое удовольствие барахтаться возле берега, повизгивая от восторга, и Хадия, с улыбкой глядя на нее, думает, какое же это счастье, что у нее есть дочка, ее маленькая Миляш.
Как-то поутру Хадия сидела на полянке и связывала в пучки душицу. Она выбирала из большой кучи стебелек за стебельком, выравнивала макушки, обрезала концы и связывала их. Когда Хадия потянулась за ножом, чтобы обрезать концы у очередного пучка, кто-то вдруг схватил ее за руку, и женщина замерла от испуга и неожиданности. Еще даже не обернувшись, она ощутила запах чужого пота и чеснока и буквально похолодела от ужаса. А тот, кто неслышно, по-звериному, зашел со спины, вдруг добродушно спросил:
– Испугалась, козочка лесная?
Хадия сидела ни жива, ни мертва, не в силах пошевелить языком и уж тем более обернуться.
– Ты что, язык проглотила? Да ты не бойся, я не разбойник и худого тебе не сделаю.
Отпустив руку Хадии, мужчина отступил на шаг и тоже опустился на корточки сбоку от Хадии. Искоса посмотрев на него, женщина рассмотрела прямой открытый взгляд из-под густых черных бровей, широкие скулы и тонкие усики под орлиным носом. Одет незнакомец был просто, в руках у него было ружье, а за плечами висел похудевший мешок. Это был тот самый, что жарил зерна на поляне возле Зеленого камня. Посмеиваясь, он сбросил с плеч мешок и устроился на траве поудобнее:
– Э-э-э… Да ты совсем от страха дар речи потеряла. Или и вправду немая?
Хадия с трудом ответила:
– Почему же? Не немая… А ты… Беглый?
– А ты сама-то кто? Откуда взялась в этакой глуши?
Видя, что незнакомец не собирается причинять ей зла, Хадия немного успокоилась:
– Я с хутора.
– С какого хутора?
– С русского.
– А-а-а… Что-то слышал о таком… Постой, как это с русского? Ты же наша, башкирка!
– Это хутор русского помещика, а мои мать и отец служили у него.
– Э-э-э, козочка, – рассмеялся незнакомец. – Так ведь помещиков уж и нет давно.
– Но ведь были же.
– Были, это верно… А как зовут-то тебя?
– Хадия.
– Ну вот, а я Такиулла. Попросту – Такый. Будем знакомы?
– Ага. А откуда ты?
– Я из Асаная.
– Из Асаная! – воскликнула Хадия. Глаза у нее заблестели от радости – наконец-то увидела хоть одного человека из сказочного Асаная. – А я же…
– Да ты, – заметил ее состояние Такый, – как будто рада мне? Что, родственники там есть?
Хадия почувствовала, что чуть не сказала лишнее практически незнакомому человеку, и прикусила язык. Из Асаная-то он из Асаная, а болтать пока лишнего все равно ни к чему. Да и что она скажет? Что много лет живет мечтой оказаться там? О чем расскажет? О тяжелых последних годах с потерей родителей, о бандитах и насильниках, о дочери, которая сейчас спит в пещере? Нет, не годится вот так сразу раскрывать душу первому встречному, каким бы хорошим он не казался.
– Нет, не знаю никого. Слышала много о деревне, вот и интересно. А ты охотишься?
– Да какая же охота в середине лета?
– Так ведь с ружьем.
– Верно, с ружьем… Но это так, для самообороны.
– От кого же тебе обороняться?
Такый, нахмурившись, исподлобья посмотрел на Хадию и неохотно ответил:
– Есть от кого. Нынче всякого народу хватает…
Не закончив фразы, помолчал и поинтересовался:
– А ты что же одна бродишь по горам?
– Я зверей не боюсь.
– А кого же ты боишься?
– Людей! – вырвалось у Хадии. Хорошо, что Такый не заметил, сколько страха и ненависти прозвучало в ее словах. А может, и заметил, да виду не подал. Он и сам-то, подумалось Хадие, людей, похоже, не меньше, чем она опасается. Иначе бы с чего таился в этакой глухомани.
А Такый пристально оглядел женщину с ног до головы и спросил:
– Послушай, а не тебя ли я видел три дня тому назад? Во-он там трепыхалось что-то красное, словно знамя отряда Блюхера. А, оказывается, это ты маячила, твое же это красное платье, а?
Неизвестно отчего смутившись, Хадия потупилась и негромко ответила:
– Мое… А что такое Блюхер?
– Блюхер? Да ты совсем дикая. Или делаешь вид, что ничего не знаешь? Разве красные не были у вас на хуторе?
– Какие еще красные?
– Вот еще комедия-то! – рассмеялся Такый. – Ты хоть знаешь, что революция была?
– Знаю, дядя Иван говорил.
– Это кто?
– Сосед.
– А большой ли у вас хутор?
Чуть подумав, Хадия решила немного приврать и осторожно ответила:
– Большой, очень большой. Дворов десять… Нет, двенадцать. Вот!
– Десять дворов! – от души расхохотался Такый. – А ты знаешь, сколько в Асанае улиц? Больше десятка. А знаешь, сколько на каждой улице дворов?
– Не знаю.
– А пошли со мной, – неожиданно предложил Такый. – Пошли в Асанай, сама все и увидишь.
– В Асанай! – Хадия аж подскочила на месте. Видно, по лицу ее и поведению хорошо было заметно волнение, которое она испытывает, и Такый, пытливо посмотрев женщине в глаза, поинтересовался:
– Приходилось бывать в нашей деревне?
Хадия так отчаянно замотала головой, что Такый улыбнулся. И вдруг совершенно неожиданно задал вопрос:
– Замужем?
– Ой, что ты!..
– А ладная будешь невеста, если приодеть.
Присмотревшись, Хадия уловила в выражении лица парня что-то знакомое. Взгляд у него стал чем-то похож на взгляд тех насильников… Но нет, Такый не такой. Он не бесстыжий, как те двое мерзавцев, в глазах у него какой-то добрый интерес. Не похоже, что он способен ее обидеть. Такый словно мысли ее прочитал, отвернулся в сторону и вроде бы безразлично спросил:
– Ты одна здесь, на Уктау?
– С отцом, – выпалила Хадия совершенно инстинктивно. Кто его знает, добрый-то он добрый, но лучше приврать, пусть не думает, что за нее здесь заступиться некому. – Он борти проверить пошел.
– Борти? Как бы твой отец не перепутал свои борти с моими! Ладно, красавица, пора мне. После жатвы снова сюда приду. Если еще будешь здесь, может, и свидимся. Я вон там привал делаю, – указал Такый в сторону того места, где он разводил костер. – Приходи туда, ладно. Придешь?
Хадия кивнула. Их глаза встретились. Такый смотрел на женщину потеплевшим взглядом, с веселым прищуром. Да и она уже успела оправиться от испуга, от которого поначалу холодела спина и мурашки бегали по телу.
– Ну, будь здорова. Мне еще топать и топать. На полпути у меня шалаш устроен, надо бы засветло до него добраться, чтобы не в лесу ночевать.
Закинув ружье за спину, он широко зашагал в сторону Асаная. А Хадия, глядя ему вслед, подумала: «С пустыми руками… Интересно, что ему понадобилось на Трехглавой горе?»
Такый вдруг остановился, обернулся и крикнул издалека:
– Забыл тебе одну интересную вещь сказать! Тебе с отцом не приходилось видеть Уктаеву кикимору?
– Какую еще кикимору?
– Кикимора как кикимора. Недавно охотник один рассказывал, он видел. Я бы не поверил, если бы и сам своими глазами не видел. Вчера вечером слышу – в реке кто-то барахтается. Поднялся я на Уктау да так и застыл на месте: в реке абсолютно голая кикимора купается со здоровенным медведем!
Мысленно охнув, Хадия прокричала:
– А дальше?!
– Взялись они под ручки с тем медведем и исчезли, словно их земля проглотила. А может, мне и померещилось. Ну, прощай!
Такый ушел. Хадия еще долго сидела на месте, ошарашенная услышанным. Вот она, значит, кто теперь! Уктаева кикимора! Так и попадешь в небылицы навечно, так сказки и рождаются…
…В Асанае, наверное, начиналась жатва, и Хадие пришло время задуматься о пропитании на зиму. Иногда ходила проведать тот березнячок, в смутной надежде увидеть черноглазого Такыя.
Однажды направилась она туда, и слышит – лошадь фыркает! И не шибко далеко, прямо в березняке. Хадия спряталась за Зеленый камень, осторожно осмотрелась и видит – сидит ее мужичок! Ее! И сама не заметила, как мысленно назвала совсем незнакомого мужчину своим! Рядом с ним стоит лошадь, и на спине у нее приторочены два мешка, чем-то набитые до отказа.
Хадия хотела было подойти к Такыю, да вовремя опомнилась. Если с лошадью, вдруг он не один? А Такый долго не засиделся на месте, взял лошадь за повод и направился к Трехглавой горе. «На обратном пути, – подумала Хадия, – должен он здесь остановиться».
На другой день, еще до обеда, Такый появился снова. Ехал он теперь верхом на лошади, уже свободной от груза. Доехав до березняка, остановил лошадь, спрыгнул с седла возле костровища, осмотрелся. Набрав хворосту, разжег костер. Вытащил что-то из кармана и положил на камень. Через некоторое время до Хадии долетел знакомый запах жареного зерна, отчего женщина ощутила сильный приступ голода. Желание повидаться с Такыем, угоститься у его костра вынудило Хадию выйти из укрытия. Ноги сами понесли ее к огню, к высокому и сильному Такыю. А тот, словно они расстались совсем недавно, по-свойски спросил, даже не поздоровавшись, словно расстались пять минут назад, глядя на женщину с лукавой улыбкой:
– А что, красавица, неужто у тебя другого платья нет? Так и трепещешь, словно блюхеровское знамя. – И рассмеялся добродушным и совсем необидным смехом.
Смущенная Хадия тоже несмело улыбнулась:
– Есть, есть платье…
– Ладно, шучу я. Времена нынче тяжелые, ничего странного, что в одном и том же ходишь. С отцом приехала?
– Ага.
– И где он?
– Пошел борти смотреть, у него одна забота. Сказал, завтра вернется.
– А я тоже завтра уеду. Вот лошадь отдохнет…
«Ага, – подумала Хадия. – Ведь груз-то тяжелый был».
А Такый, переменив тему, предложил:
– Я сейчас шалаш сооружу, а ты, красавица, сбегай-ка вот с этим ведерком за водой. Вон за той березкой родничок есть.
Вручив Хадие ведерко, сам достал из мешка небольшой топорик и ушел в березняк. Когда Хадия вернулась с водой, он уже установил костровище и поставил стойки для шалаша. Глядя, как он орудует топориком, Хадия невольно залюбовалась его ловкими, привычными ко всякой работе руками. Заметив внимательный взгляд молодой женщины, Такый едва заметно усмехнулся и предложил:
– Проследи за костром, ладно, красавица Хадия? Пока чай закипит, я нарежу камыша и закончу шалаш. Здесь недалеко, я мигом обернусь.
Вернулся он правда не мигом, но довольно скоро. Пришел мокрый по пояс, с огромной охапкой свежесрезанного камыша, пахнущего озерной водой и тиной.
– Пришлось в озеро заходить. Вымок весь… Ну да ладно, камыш немного подсохнет, устрою шалаш. Камышовая крыша надежная, даже проливной дождь не пропускает. А покуда я и сам у костра подсушусь. Чайку попьем, а потом сена принесем. А, красавица?
Хадия слушала парня и сама себе удивлялась. Млела при каждом слове Такыя, а при последних его словах сердечко у нее так и екнуло, и слабость подкатила такая, что на ногах едва удержалась. Уже почувствовав себя в объятиях Такыя, Хадия мысленно крикнула: «Не надо!», а сама совсем ослабла, и сил сопротивляться не было, да и не хотелось, столько сладкой неги почувствовала во всем теле, в каждой клеточке, что вечно хотелось чувствовать себя в сильных и ласковых объятиях парня, а там – будь что будет…
Такый нежно прижал женщину к себе, заглянул в глаза:
– Ты что, красавица, испугалась? Не бойся, не обижу я тебя. Приласкать только хотел. И в мыслях не было дурного тебе сделать.
Хадия не нашлась, что ответить. Мысли в голове вертелись вихрем, пугающие, противоречивые и… приятные. Ведь можно же вырваться, убежать. Не найдет он ее здесь, где ей каждый камушек, каждая коряга знакомы. А вот нет желания бежать, стоит, словно зачарованная речами чужого (ведь чужого же!) мужчины…
Такый осторожно отпустил ее, отошел к своему мешку и стал доставать плитки чая, искоса внимательно посматривая на Хадию. А она, опомнившись, не знала, куда глаза девать от стыда, и бесцельно топталась возле костра, борясь с желанием остаться возле Такыя и не в силах уйти, о чем подсказывал разум.
Он тем временем заварил чай, снял ведерко с огня и поставил в сторонку на камень. Поднявшись на ноги, предложил:
– Пойдем, травы принесем, а тем временем чай настоится.
– Пойдем, – покорно согласилась Хадия, еще не совсем пришедшая в себя от пережитого волнения.
Они надергали высокой травы, которой было в изобилии среди деревьев, и огромными охапками принесли ее к шалашу. Запах свежей травы смешался с ароматом чая и жареного зерна, отчего у Хадии засосало под ложечкой. Сели пить чай. Хадия, изголодавшись за день, готова была смести все. Такый предложил славное угощение: хлеб, картошка, лук… Только природная скромность удержали ее от уничтожения всех Такыевых припасов. Сам Такый к еде, похоже, был равнодушен. Видно, сыт был. А вот глаза его… Голодные глаза. Так и пожирал Хадию взглядом. Уже не раз, наверное, мысленно сорвал с Хадии красное платье и овладел ею. Только рукам еще воли не дал. А Хадия, теперь уже она точно это знала, и не стала бы противиться его ласкам, тело так и жаждало сильных мужских рук…
Хлопнув себя руками по коленям, Такый поднялся от костра со словами:
– Займусь-ка я шалашом, покрою его камышом… Тебе, может, тоже надо свои дела сделать?
Хадия непонимающе посмотрела на парня и, смутившись, тоже вскочила на ноги. И в самом деле, совсем память потеряла от сладких переживаний. Ведь надо же сходить проведать Миляш, уже сколько времени девочка одна…
Такыю сказала совсем другое:
– Пойду искупаюсь…
– Да ведь река не близко!
– Ничего, я скоро, ноги у меня быстрые. Ты… жди, ладно?
Произнося эти слова, Хадия густо покраснела от своей решимости, оттого, что сама дала мужчине повод надеяться. А тот спокойно ответил: «Ладно», хотя голос у него предательски дрогнул от понимания тайного смысла вроде бы безобидных слов женщины. Если бы кто-нибудь наблюдал за ними со стороны, непременно решил бы, что эти двое давно живут вместе, с полуслова друг друга понимают…
Миляш уже наигралась на открытой стороне пещеры, которая выходила на юг, на Зилим, и с нетерпением дожидалась прихода матери. Протянув к Хадие ручонки, пролопотала:
– Мама, дай ням-ням!
Хорошенько накормив дочь, Хадия уложила ее спать, подумав, что, сытенькая, она не проснется до самого утра и не испугается, не обнаружив ночью мать рядом с собой. А сама с замиранием сердца, борясь с остатками стыдливости, надела другое платье, искупалась на речке и с еще мокрыми волосами поспешила в березняк, словно ожидало ее там что-то необычное, приятное, от чего чувствовалось томление в груди. Может быть, это… Дальше Хадие даже и думать было боязно. Такый встретил ее с улыбкой и, как показалось Хадие, с нетерпением во взгляде.
– Что-то долго ты, красавица.
– Да нет, вроде…
– А я тоже в ручье искупался, покуда тебя ждал… Ну что, пойдем?
Едва дыша от смущения, Хадия робко уточнила, хотя и так понимала, о чем он:
– Куда?
– В шалаш.
Взяв Хадию за руку, Такый нагнулся и шагнул в низкий шалаш. Хадия покорно шагнула следом. Внутри шалаш оказался на удивление просторным и уютным. На свежем сене Такый постелил что-то мягкое, в полутьме было не разобрать, что именно. Хозяин… Постель… Мужчина. Ее мужчина! Мысли Хадии путались, кружилась голова. Слова были какие-то незнакомые, но приятные… Приятно… Как хорошо он целует, как нежно…
Дальше Хадия ничего не помнит, словно в омут провалилась. Проснувшись, она обнаружила, что лежит совершенно голая рядом с Такыем. Случилось… Но разве можно сравнить то, что было сегодня, с тем мерзким, грязным, что было некогда в жизни Хадии? Оказывается, когда в тебе просыпается желание и отдаешься мужчине по своей воле… описать невозможно словами.
…Такый спит, раскинув руки, богатырским сном. Хадия никогда не рассталась бы с этим мужчиной, ставшим ей таким близким в эту ночь. Но ведь у нее есть Миляш. Пора было возвращаться к ней, уже забрезжил рассвет. Хадия осторожно погладила Такыя по волосам, положила на мгновение голову ему на грудь, вдыхая терпкий запах мужского пота. Дух молодого, сильного тела, смешанный с ароматом свежего сена, дурманил. Расслабленное, податливое, как разогретый воск, тело само прильнуло к Такыю, но тот спал крепко и даже не пошевелился. Но это и к лучшему. Иначе не будет сил уйти, оторваться от него, а Миляш там совсем одна…
От волны свежего воздуха, принесенного матерью, Миляш проснулась и открыла глаза. Видно, не просыпалась ночью и не плакала с перепугу, решила Хадия, не заметив следов слез на лице дочери. Подумав об этом, Хадия испытала невольный стыд от того, что пошла на поводу у своего желания и оставила девочку одну. От этой мысли с еще большим усердием взялась за домашние дела. Сварила еду, постирала, поиграла с дочерью в ладушки, вытрясла у входа в пещеру медвежью шкуру. К вечеру Миляш, утомившись за день, наигралась со своими самодельными игрушками и крепко уснула. И только тогда у Хадии появилась возможность сходить в березняк и проведать Такыя. Да только не застала его. Костер был потушен и залит водой, шалаш пуст. И только немного жареного зерна на камне напоминали о недавнем присутствии мужчины здесь и проведенной с ним ночи…
Нежданная встреча оставила на сердце чувство какого-то просветления, которое не в силах были омрачить затяжные дожди, начавшиеся со дня ухода Такыя и не прекращавшиеся много дней подряд. На Хадию нашло какое-то наваждение, она и думать была не в состоянии о хозяйстве, словно не пустели полки в пещере, не таяли день ото дня продукты, словно не надвигалась длинная и холодная зима. Одна мысль глодала Хадию: увидит ли она снова своего Такыя? Вновь и вновь женщина вспоминала события той ночи, каждое слово, каждый поцелуй и каждое объятие. Длинными вечерами, когда за стенами пещеры шумели ливневые дожди, Хадия вновь и вновь, сидя у костра, вспоминала свои разговоры с Такыем той ночью, когда они отдыхали после жадной любви друг к другу. Тогда Хадия пыталась выяснить как можно больше у парня, чтобы представить себе, что происходит в том мире, о котором она столько грезила.
– Скажи, Такый, жатву завершили?
– Еще и не начинали.
– А в мешках у тебя что было? Разве не зерно?
– Видела, что ли?
– Видела.
– Экая ты глазастая… Там прошлогоднее зерно было.
– И куда ты его вез?
Такый, явно недовольный расспросами, неохотно пробурчал:
– Много будешь знать, скоро состаришься…
Все же понемногу Хадие удалось его разговорить. И чем больше Такый говорил, тем жарче становилась его речь, чувствовалось, что говорит парень о чем-то очень наболевшем, не дающем ему покоя ни днем, ни ночью. Почему-то он доверился Хадие и рассказал ей о многом. Может быть, потому, что все это долго приходилось скрывать от других. И о какой-то коллективизации, начавшейся в деревне, и о богачах, которых теперь зовут кулаками, и о том, что весь скот и инвентарь теперь заставляют сдавать в колхоз. Кое-кто более или менее зажиточный скрылся из Асаная, осели кто в Бухаре, кто в Ташкенте, а кулаков собираются ссылать в Сибирь…
– Выходит, ты кулак? – перебила вопросом Хадия.
– Какой я кулак? – в сердцах выругался Такый. – Мы – середняки, нас пока не трогают. Но ведь это пока, а что завтра-послезавтра будет, один Аллах ведает.
– А кто «не трогает»? – снова наивно спросила Хадия.
– Советская власть, кто же еще. Подожди, и до твоего хутора черед дойдет, и туда доберутся.
Время от времени Такый, видно, сильно истосковавшийся по женской ласке, притягивал Хадию к себе, но она ласково, настойчиво принуждала его рассказывать дальше…
Дожди наконец пошли потихоньку на убыль. Хадия, взяв себя в руки, весь световой день проводила в лесу, заготавливая съестное впрок. Однако лес в этом году не баловал своих обитателей: с середины лета почти непрерывно шли дожди, и все, что можно было бы использовать в пищу, пропадало.
На третий день после прекращения дождей она заметила Такыя, еще на подходе. На этот раз он снова вел за поводья тяжело груженую лошадь. Дождавшись, пока Такый остановится и снимет груз с лошади, Хадия подбежала к нему. Слабо улыбнувшись, он встретил ее вопросом:
– Ты здесь живешь, что ли?
Хадия, совершенно машинально, соврала:
– Нет, мы только сегодня пришли.
И тут же густо покраснела от невольной лжи. Такый едва заметно усмехнулся, видно, почувствовав ложь в ее словах, но разоблачать не стал. Попросил только:
– Я сначала хочу добраться до нужного места, а ты меня жди, хорошо?
– Зерно нового урожая? – спросила Хадия, кивнув на мешки.
– В такую погоду какой может быть урожай? Рожь повалилась, проросла, пшеница гниет на корню… Как бы голода не было в этом году. А Советы все равно отберут остатки зерна, потому и прячу.
Чувствовалось, что явно был не в настроении. Сошел с лица, плечи безвольно опущены. Будто подменили мужика. В прошлый раз как глаза блестели при виде Хадии, а сейчас взгляд тусклый, безо всякого интереса.
Стиснув зубы, он пробормотал:
– Начали раскулачивать и таких середняков, как я. Соседа моего со всей семьей в Магадан сослали.
– В каких краях этот Магадан? – испуганно спросила Хадия, чувствуя, что за этим названием скрывается что-то страшное.
Такый устало махнул рукой:
– За тридевять земель, откуда и возврата нет.
– Ай-яй-яй…
– Вот тебе и ай-яй-яй, красавица. Страшные дела происходят в Асанае. Ладно, я передохну немного и дальше тронусь. Скоро обернусь.
В этот раз Такый ни о чем не спрашивал Хадию, да и его не нужно было ни о чем расспрашивать, сам все рассказывал. Говорил с горечью, с прорывающейся болью. Но ночь в шалаше была такой же горячей, как и в прошлый раз. Ни Такый, ни Хадия ничего не говорили о своих отношениях, но оба чувствовали, что здесь, в этом маленьком шалаше будто обрели очаг, согревающий их души. И отдавали друг другу всю страсть и нежность, на которые были только способны.
– Хадия, – сказал как-то Такый между ласками, – пошла бы ты со мной в Асанай?
– Да ведь у тебя, наверное, есть кто-нибудь? Да и сам говоришь, страшно там сейчас.
– Оно, конечно, невесты есть, но всей душой я тянусь только к тебе. Не знаю другой такой женщины, которая таяла бы в объятиях, словно масло. А то, что страшно, так все, может, еще и переменится…
А наутро, прощаясь, крепко прижал Хадию к себе и сказал:
– Если не увидимся больше, прости меня, красавица. А жив буду, – приду на Уктау снова. Если здесь тебя не застану, на хутор приду. Прощай…
…Не суждено было им больше увидеться. Прошла неделя, другая, месяц минул, – Такый так и не появился.
Наступила осень, с шорохом опадали пожелтевшие березовые листья. Все обитатели окрестностей Уктау лихорадочно заканчивали последние приготовления к зиме. И только у Хадии все по-прежнему валилось из рук. Что делать? Вроде бы со временем улеглась душевная буря, вызванная встречей с Такыем, но тоска по нему вытеснила заботы о хлебе насущном, надолго выбила из привычной колеи. Милка, вернувшись с вольного выпаса, привела с собой козлят, но не было сена. Печка не сложена, кончилась пшеница. Можно было поискать тайник Такыя, благо, до Трехглавой горы не далеко, но удастся ли найти? К тому же вся живность пропала, и запасов мяса на зиму не было… Голод! Хадие казалось, что перед ней уже стоит его костлявая фигура с протянутыми к ней худущими руками. И где же искать выход, как спасти жизни свою и Миляш?
Уктаева кикимора
Однажды, когда Хадия в отчаянии бродила по окрестностям в поисках пропитания на зиму, она едва не столкнулась с двумя мужчинами, которые шарили в траве, ползая на четвереньках. Ее спасло от столкновения с незнакомцами только звериное чутье, выработанное годами жизни в лесу. Вовремя заметив чужаков, Хадия стала наблюдать за ними, спрятавшись за Зеленым камнем, прислушиваясь к разговору. Один из двоих, помоложе, спросил у спутника:
– Дядя Медвежатник, зачем мы собираем этот порох? Разве годится он на что, сырой-то?
– Подсушишь его, – ответил тот, что постарше, – и ничего, глядишь еще и сгодится на дело.
Младший уныло возразил:
– Ну да, вряд ли сгодится. Погода-то какая, льет и льет, словно небо прохудилось.
– Ширинка у тебя прохудилась, раззява! – в сердцах воскликнул старший. – Весь порох сгубил.
Младший, посопев молча носом, снова задал вопрос:
– Дядя Медвежатник, все обещаешь рассказать, да не рассказываешь той истории с медведем, которого зимой завалил.
Услышав слова «медведь» и «завалил», Хадия навострила слух, решив дослушать разговор до конца. Любопытно стало, уж не про ту ли медведицу речь? Пожилой тем временем начал рассказывать:
– Пришел я как-то сюда, на Уктау, с двустволкой. Вовсе не из-за медведя, лося надеялся повстречать. Люди ведь с голода подыхали в том году, жрать чего-то надо было. Раз до того дошло, что свою охотничью собаку зарезали и съели…
– Ну ты давай про медведя-то, а то опять в сторону уйдешь.
– Да, так вот. Раньше-то меня в Асанае не называли Медвежатником, просто охотником. Ну значит, беременная была медведица, яростная на меня наскочила. Струхнул я крепко. Ружье за плечо и – дай деру! А она за мной. Снегу вот по самые эти, чувствую, – не уйти мне. Развернуться бы, прицелиться, но она мне уже в затылок дышит. А медведю нужно обязательно в сердце попасть, чтобы завалить…
– А свалится, если в лоб попадешь? Нужно было влепить промеж глаз.
– Не перебивай, дурной! У медведя лоб как стальной, от него пуля отскакивает. Да и попадешь ли еще в лоб, бабушка надвое сказала. Да… Думал, задерет сейчас. А тут медведица внезапно пропала.
– Как это?
– Да вот так. Как сквозь землю провалилась! Ну я полежал малость, потом очухался и обратно к берлоге пошел. Медведица-то обычно зимует с годовалыми медвежатами. За ними и отправился.
– И что?
– Что, что… Подстрелил медвежат да и домой принес. Ничего, хорошо нас тогда мишки выручили. Не они бы, так бы с голоду всей семьей и передохли…
Теперь Хадие все стало ясно. Вот, значит, как к ней в берлогу попала медведица, вот кто мать ее Тугана в пещеру завел, сам того не ведая… Теперь можно было и уходить. Но следующий вопрос молодого охотника вновь остановил ее:
– Дядя Медвежатник, а ну как Уктаева кикимора на нас выскочит? Что делать-то будем?
– Да она не навредит, – отозвался пожилой, ползая в траве. – Видел я ее прошлым летом, с козой ходила.
– Страшная, поди?
– Не знаю… Издалека видел. Волосы длинные, растрепанные, и в красном платье. С хохотом исчезла, словно в закате растворилась.