Текст книги "Инженер. Система против монстров 12 (СИ)"

Автор книги: Гриша Гремлинов

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Оно двигается к левому… – выдохнула Рейн.

– Вижу.

Над голограммой замерцали строки системных уведомлений. Олег Петрович читал их, чувствуя, как стынут пальцы в перчатках.

Артефактный процесс: фаза 1 – «Интеграция кардиоструктур».

Вторичный кардиомиоцитный массив мигрирует к первичному органу.

Анастомозирование коронарных сосудов: 12%… 19%… 27%…

Два сердца сближались на голограмме. Стенки правого начали сливаться со стенками левого. Не наваливались, не наслаивались, а просто вплетались. Кардиомиоциты правого органа врастали в миокард левого, удлиняя мышечные волокна, утолщая стенку.

– Боже, – прошептала Вера, – они соединяются.

Процесс занял четыре минуты и выглядел на голограмме как замедленная анимация из учебника по эмбриологии, прокрученная назад и вперёд одновременно. Правый желудочек правого сердца слился с правым желудочком левого – камера расширилась, миокард уплотнился. Левый желудочек правого сердца, самый маленький, был поглощён последним: его стенки распались на волокна, и каждое волокно вплелось в межжелудочковую перегородку, утолщив её вдвое.

Коронарные артерии – и старые, и новые – перестроились в единую разветвлённую сеть. Капилляры росли, захватывая каждый квадратный миллиметр увеличившегося миокарда.

Интеграция кардиоструктур: 100%.

Результат: единая кардиоструктура повышенной производительности.

Объём ударного выброса: 215 мл (норма: 70 мл).

Частота сокращений в покое: 38 уд/мин (норма: 60–80).

Толщина миокарда левого желудочка: 22 мм (норма: 7–11 мм).

Минутный объём кровообращения: +220% от нормы.

Устойчивость к ишемии: рассчитать невозможно (выходит за шкалу).

Пульс Алексея выровнялся. Вместо рваного двойного ритма – глубокие, мощные одиночные удары. Реже, чем у нормального человека. Тяжелее. Как удары кувалды.

Следующей перестраивалась грудная клетка. Идея камеры хороша только в качестве сиюминутного ответа на угрозу. Для реальной жизни это проблема, а не апгрейд.

Сросшиеся рёбра начали разделяться. Линии разлома шли точно по межрёберным промежуткам, как по расчерченным лекалам. Костная ткань расщеплялась, оставляя чистые, ровные края. Но сами рёбра не становились прежними. Они менялись. Олег Петрович увеличил голограмму и охнул от чисто профессионального потрясения.

Микроструктура кости перестраивалась на атомарном уровне. Гаверсовы каналы – те самые крошечные тоннели, по которым в нормальной кости проходят сосуды и нервы, – увеличивались в диаметре, а стенки вокруг них уплотнялись. Между каналами сохранялась ячеистая структура. Крошечные гексагональные соты, каждая размером с эритроцит, заполненные минерализованным матриксом. И он прямо сейчас уплотнялся слой за слоем, становясь ещё совершеннее.

– Смотрите, – выдохнула Рейн, тыкая пальцем в голограмму. – Соты остаются и… достраиваются…

– Достраиваются, – эхом повторил Олег Петрович. – Предыдущая версия служит каркасом для новой.

– Как опалубка под бетон, – одобрил Костоправ.

– Примерно.

Поверх минерализованных стенок откладывались дополнительные слои – органоминеральный композит с молекулярными связями, каких Олег Петрович никогда не встречал ни в одном учебнике гистологии.

Артефактный процесс: фаза 2 – «Перестройка остеоструктуры».

Доработка существующей гексагональной остеоматрицы.

Плотность костной ткани относительно обычной человеческой нормы: 340%… 720%… 1140%…

Прирост относительно исходной авторской архитектуры: +280%.

– Авторской? – переспросила Вера.

– Похоже, наш инженер сам приложил руку к созданию этой красоты, – сказал Олег Петрович, наклонившись к развёрнутому фрагменту голограммы. – Это больше не кость, а биологический аналог углепластика. У меня на спецоперации осколок застрял в бедре, и кость не треснула. Повезло. А у нашего Лёши «повезло» теперь – штатный режим.

Рёберные дуги завершили разделение. Между ними остались нормальные промежутки – достаточные для дыхательных экскурсий, для межрёберных мышц. Но каждое ребро теперь было шедевром биоинженерии с фантастической прочностью. Хрящевые участки, соединяющие рёбра с грудиной, наполнились эластичной тканью – гибче прежнего. Грудная клетка должна была стать и несокрушимым доспехом, и пружиной одновременно.

Рейн не отрывала взгляда от голограммы. Её глаза метались от сердца к рёбрам, от рёбер к позвоночнику, где тоже уже что-то менялось.

Позвоночник. Тридцать три позвонка Алексея вспыхнули белым один за другим – снизу вверх, как зажигающиеся лампочки. Каждый позвонок проходил ту же трансформацию: губчатая кость внутри тела позвонка заменялась гексагональной матрицей. Межпозвоночные диски – хрящевые прокладки, которые у половины человечества к сорока годам высыхают и грыжатся, – разбухли. Олег Петрович видел, как пульпозное ядро каждого диска регенерировало, наполняясь прозрачной, плотной жидкостью. Фиброзные кольца утолщались.

– Его позвоночника хватит на двести пятьдесят лет, – одобрительно сказал Костоправ. – Этим дискам износу не будет.

Волна трансформации прокатилась по всем костям организма, доводя до совершенства то, что начал Алексей.

Перестройка остеоструктуры: 100%.

Прочность на сжатие: ×11,4 от нормы.

Прочность на изгиб: ×9,6.

Прочность на растяжение: ×6,8.

Резистентность к огнестрельным боеприпасам пистолетного калибра: высокая.

Резистентность к боеприпасам автоматных калибров: низкая (без брони).

Масса скелета: +11% от исходной (компенсируется приростом мышечной массы).

– Так, – Рейн выдохнула. – Кости. Сердце. Что дальше?

Дальше была кровь.

Артефактный процесс: фаза 3 – «Оптимизация гемопоэтической системы».

Голограмма сместила фокус на внутренность длинных костей, и Олег Петрович увидел красный костный мозг Алексея Иванова не как аморфную массу, а как полноценную фабрику. Стволовые клетки делились с безумной скоростью: новые эритроциты выбрасывались в кровоток десятками тысяч в секунду, но они были другими. Крупнее обычных, с утолщённой мембраной и – Олег Петрович сощурился на системную подсказку – с молекулами гемоглобина, несущими не четыре, а шесть кислородных мест связывания.

– Шесть субъединиц, – он проговорил вслух, не вполне веря. – Гемоглобин с шестью гемовыми группами. Такого в природе нет. Нигде.

Каждый эритроцит способен нести в полтора раза больше кислорода. При том количестве красных клеток, которое уже показывал анализ Рейн, получалось…

– Он сможет задерживать дыхание минут на двадцать, – пробормотал Олег Петрович. – Минимум.

Кровеносные сосуды менялись следом. Эндотелий – внутренняя выстилка артерий и вен – уплотнялся, становился эластичнее. Мышечный слой артериальных стенок утолщался. Мелкие капиллярные сети в мышцах конечностей разрастались, удваивая площадь газообмена.

Оптимизация гемопоэтической системы: 100%.

Гемоглобин шестисубъединичный («гем-VI»): уникальный белок, не встречающийся в природе.

Эффективность транспорта кислорода относительно нормы: +185%

Устойчивость к кровопотере: критический порог сдвинут с 30% до 55% ОЦК.

Скорость свёртывания: ×3,1 от нормы.

Устойчивость к ядам и токсинам (печёночный клиренс): +160%

Вера стояла, обхватив себя руками, будто ей было холодно. Она не произнесла ни слова за последние четыре минуты. Просто смотрела на голограмму. На то, как тело человека, которого она столько раз лечила, превращалось в нечто иное.

– Нервная система, – сказал Олег Петрович. – Смотрите.

Схема нервных путей начала полыхать.

Артефактный процесс: фаза 4 – «Нейрооптимизация».

Миелиновые оболочки нервных волокон – те самые изоляторы, которые определяют скорость передачи импульса по нервам, – утолщались. Не на процент, не на два. Олег Петрович видел, как слой миелина вокруг магистральных нервных стволов – седалищного, срединного, лучевого, малоберцового – нарастает, уплотняется, приобретает многослойную структуру.

– Скорость нервной проводимости растёт, – прокомментировал он. – Сейчас у него норма – примерно двести метров в секунду по двигательным нервам. Значительно выше, чем у нормального человека. А будет…

Скорость проведения импульса по моторным нервам: 512 м/с (норма: 80–120 м/с).

Латентность простой двигательной реакции: 22 мс (норма: 200–250 мс; тренированный спортсмен: 120 мс).

– Пятьсот двенадцать⁈

– Что это значит? – спросил Костоправ от двери.

– Это значит, что его рефлексы теперь быстрее, чем у любого человека на планете, – ответил Олег Петрович. – Его тело будет реагировать на опасность раньше, чем сознание успеет сформулировать мысль. Впрочем, с учётом общей перестройки мозга… Думаю, у него будет эффект замедленного времени.

– Удобно, – одобрил Костоправ.

В головном мозге тоже происходили перемены, хотя голограмма показывала их менее наглядно. Эту часть тела Алексей и без того успел неплохо прокачать. Плотность синаптических связей в лобных долях возрастала. Гиппокамп – центр памяти – чуть увеличивался в объёме. Мозжечок, отвечающий за координацию, обрастал дополнительной сетью нейронов.

Олег Петрович присмотрелся. Зрачки Алексея на голограмме слегка изменили геометрию. Сетчатка обрастала новым слоем палочек. Пробежали цифры:

Расширение видимого спектра: −12%/+18% (захват ближнего ИК-диапазона).

Острота зрения в сумерках: ×2,4.

Аккомодация: автоматическая, нейроконтролируемая.

– Он теперь видит почти в полной темноте, – констатировал Олег Петрович. – И, кажется, читает тепловые следы. Не как тепловизор, но что-то близкое.

Нейрооптимизация: 100%.

Плотность синапсов в префронтальной коре: +94%.

Объём рабочей памяти: ×2,8 от верхней биологической границы.

– Что-то ещё? – произнесла Рейн. – Или он уже закончил?

Не закончил.

Артефактный процесс: фаза 5 – «Адаптация висцеральных систем».

Печень. Лёгкие. Почки. Связки. Сухожилия. Мышечные волокна. Всё тело Алексея проходило финальную перенастройку – тише, мягче, без структурных потрясений первых фаз, но с не меньшей глубиной. Гепатоциты перестраивались, увеличивая детоксикационную ёмкость. Альвеолярная поверхность лёгких разрасталась – на голограмме лёгочное дерево набухало новыми ветками, как кадр из ускоренного видео о весеннем цветении.

Связки и сухожилия. Олег Петрович наблюдал, как коллагеновые волокна – обычно хаотично переплетённые – выстраивались в строгие параллельные пучки, как стальные тросы в канате. Каждый пучок одевался оболочкой из эластина, которого в человеческих сухожилиях обычно почти нет.

– Ахилл не порвётся, – прокомментировал Костоправ профессионально. – И ничего не порвётся. Этот парень теперь гибче гимнастки и прочнее штангиста одновременно.

Адаптация висцеральных систем: 100%.

Олег Петрович подумал, что это конец. Что больше преображать уже нечего. И ошибся.

Артефактный процесс: фаза 6 – «Развёртывание регенеративного комплекса».

Над голограммой расцвело новое свечение – золотисто-жёлтое, не похожее ни на одно из предыдущих. Сначала вспыхнул костный мозг во всех длинных костях разом. Потом лимфатические узлы по шее, в подмышках, в паху, в брыжейке. Затем небольшие, прежде малозаметные структуры в селезёнке, тимусе и стенках кишечника.

– Это что ещё за иллюминация? – подался ближе Костоправ.

– Думаю, – произнёс Олег Петрович, – мы видим, как у нашего парня запускается то, что есть только у боссов.

Развёртывание регенеративного комплекса: 100%.

Восстановление мягких тканей: 0,5–3 секунды на 1 куб. см

Восстановление сухожилий и связок: 30–90 секунд.

Восстановление крупных сосудов: 5–10 секунд.

Восстановление костной ткани: 1–15 минут.

Восстановление паренхиматозных органов: 10–20 минут.

Восстановление утраченной конечности: до 7 часов при условии достаточного питания и энергопотребления.

Триггер активации: тканевое повреждение, тревожные сигналы нейроэндокринной системы.

– Олег Петрович, – тихо позвала Вера. – А Лёша всё ещё человек?

– Все мы люди, – отмахнулся врач, не собираясь впадать в философию. – Просто некоторые с приставкой «сверх».

Сопутствующая модернизация иммунной системы:

Скорость иммунного ответа: ×6 от нормы.

Универсальные клетки-фагоциты (модифицированные макрофаги): способны распознавать неизвестные патогены без сенсибилизации.

Резистентность к биологическим агентам Бесформенного: +200%.

Иммунитет к большинству вирусов и бактерий: абсолютный.

– Не болеть – это здорово, – хмыкнул Костоправ.

Олег Петрович почти позавидовал невозмутимости этого мужика. То, что сейчас происходило с организмом Алексея, – биологическое чудо. Но да, совершенно верно. Не болеть – очень хорошо.

Идёт пересчёт статистических данных в соответствии с изменившейся физиологией…

Петрович увидел то, от чего мороз продрал по загривку. Над головой Алексея висела плашка. Стандартная системная идентификация, которую видели все.

Алексей Иванов – Уровень 30

Цифра «30» мигнула. Как перегоревшая лампочка, дёрнулась, потухла. И зажглась снова.

Алексей Иванов – Уровень 31

Олег Петрович моргнул, но не успел ничего сказать.

– Он вырос, – произнесла Рейн. – Уровень. Он только что… вырос? Без опыта? Просто лёжа на столе?

– Тише, – отрезал Олег Петрович. – Опыта тут завались. Всё это и есть чистый опыт, просто уже применённый к улучшению характеристик.

Тело Алексея вздрогнуло, по мышцам прокатилась судорога. Голограмма моргнула.

Суммарная мутагенная энергия, конвертированная артефактом «Кайрос», классифицирована Системой как эмпирический ресурс.

Начисление опыта произведено автоматически. Распределение по характеристикам соответствует реальным изменениям.

Судорога отступила, на лице Алексея разгладились морщины боли. Дыхание стало глубже, ровнее. Грудная клетка поднималась и опадала с размеренностью океанского прибоя. Кожные покровы порозовели. Температура тела ползла вверх: 35,2… 35,8… 36,4.

Алексей Иванов – Уровень 32

– Тридцать второй, – прошептала Вера. – Олег Петрович…

– Вижу, вижу.

Алексей Иванов – Уровень 33

– Тридцать три, – голос Рейн стал неузнаваемо тихим. – Это же в полтора раза больше, чем… – она осеклась.

Олег Петрович знал, что она хотела сказать. Двадцать второй уровень Рейн был одним из самых высоких во фракции, если не считать Алексея и Варягина. Тридцать третий – разрыв, который сложно представить.

Пульс ровный, как маятник. Давление: 130/80 – идеальное, словно из медицинского учебника. Насыщение кислородом – стопроцентное.

Алексей Иванов – Уровень 34

– Ну, – сказал Олег Петрович, снимая маску, – думаю, можно выдохнуть и…

Стены дрогнули.

Не сильно. Едва ощутимо, как при далёком подземном толчке, но лампы на штативах качнулись, склянки на стеллаже звякнули.

И в ту же секунду по всем динамикам отеля прорезался голос Прометея – уже не ровный, не бесстрастный. В синтетическом голосе звенел приоритетный протокол тревоги.

– Внимание всем! Красный код! Зафиксировано приближение враждебного объекта к периметру. Направление – юго-запад. Оценочная масса: шесть тысяч тонн. Масса продолжает расти. Природа объекта: биологическая.

Олег Петрович схватился за край стола. Ему стало нехорошо.

Далеко, за крышами спального района, что-то двигалось. Что-то очень, очень большое.

А цифры над головой Алексея продолжали сменяться.

– Эвакуация! Немедленная!

Глава 3
Пробуждение

Первым вернулся звук.

Далёкий, утробный гул, похожий на рёв метро, когда стоишь на платформе и вагон ещё не виден, но уже давит на уши волной сжатого воздуха. Гул нарастал, заполнял черепную коробку, потом схлынул и оставил после себя разрозненные осколки: капает вода, жужжит лампа, кто-то тяжело дышит совсем рядом.

Потом проклюнулся свет. Мутный, красноватый.

Следом пришла боль. Вся и сразу, от макушки до пяток, но не режущая, а тупая, как после марафона по лестницам в полной экипировке. Каждая мышца ныла, будто кто-то не поленился и проработал их одну за другой кувалдой.

Я разлепил веки.

Белый потолок поплыл, раздвоился, снова слился. Хирургическая лампа на штативе ударила в зрачки, и я инстинктивно сощурился. Но даже через щёлку между веками свет казался чудовищно ярким, будто кто-то прикрутил к лампе миниатюрное солнце. Каждая пылинка в воздухе горела, как крошечная звезда.

Вой сирены. Где-то далеко – за стенами, за дверями. Приглушённый, но настойчивый.

И сообщение от Системы. Оно висело перед глазами, терпеливо дожидаясь, пока я окончательно приду в сознание.

УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ:

Процесс «Абсолютной Абсорбции» завершён.

Артефакт «Кайрос» успешно конвертировал катастрофический объём мутагенной энергии Владыки Химер в эмпирический ресурс.

Физическая оболочка носителя прошла полную биологическую оптимизацию.

Ваш текущий уровень: 40

Вы получили пассивный навык высшего порядка: «Химерный Откат».

Описание: Биологическая архитектура носителя зафиксирована Системой как эталонная. Любая попытка изменить вашу биологию против вашей воли сталкивается с мгновенным адаптивным ответом организма. Вместо мутации происходит полный возврат к текущему идеальному состоянию.

Побочный эффект: Потеря возможности старения.

Примечание: Уровень всех ваших прежних навыков повышен пропорционально росту характеристик. Грузоподъёмность навыка «Магнитный Захват» увеличена до 500 кг. Радиус действия увеличен до 100 метров.

ВНИМАНИЕ!

Энергетический резерв артефакта «Кайрос» полностью исчерпан.

Расчётное время восстановления: 72 часа.

Цифры расплывались, но я понял главное.

Сороковой уровень.

Сороковой…

Я немножко полежал без сознания и за это время… перескочил на десять уровней? Мозг отказывался это обрабатывать. Но системное окно не врало. Оно никогда не врёт.

А ещё «Химерный Откат». Пассивный навык высшего порядка. Такого ранга я ещё не видел. И… потеря возможности старения… это Система так поэтично назвала бессмертие?

– Лёша!

Я повернул голову. Слишком резко. Мир качнулся, как палуба теплохода на Москве-реке. Пол с потолком поменялись местами и нехотя вернулись обратно.

Надо мной стояли трое. Олег Петрович – лицо серое, маска спущена на подбородок, налобный фонарь не горит. Он смотрел на меня поверх очков со смесью профессиональной оценки и облегчения. Вера стояла рядом, обеими руками вцепившись в край стола. Нижняя губа прикушена, тушь размазана. Видно, что плакала. Рейн находилась чуть позади, с пустым лицом, но я заметил, что костяшки пальцев, которыми она сжимала пустой шприц, побелели.

– Что… – у меня вырвался хрип вместо слова. Горло драло так, будто я три часа глотал наждак. – Что произошло?

Голос был чужой. Глуше, чем я помнил. С какой-то новой вибрацией, идущей откуда-то из глубины грудной клетки. Как будто мой резонатор перенастроили.

– Лёша, ты…

Динамик на стене ожил.

– Создатель.

– Прометей? – я попытался сфокусировать взгляд на динамике. Не вышло. Двоилось всё, включая стены.

– Я настоятельно рекомендую немедленно восстановить для меня полные права доступа ко всем боевым единицам. Группе перехвата необходима поддержка с воздуха, а я ограничен в полномочиях. Каждая секунда промедления – потенциальные потери.

Тревожная сирена за стеной выла не переставая. Далёкие хлопки – это автоматные очереди? Подземный гул, от которого позвякивали склянки на стеллаже. И голос Прометея без обычной бесстрастности. Протокол приоритетной тревоги.

Всё плохо.

Всё очень, очень плохо.

– Доступ… – я закашлялся, сплюнул. – Полный доступ ко всем боевым единицам, подтверждаю.

Восстановлены права доступа: ИИ «Прометей» v1.0.

Полная командная авторизация: все совместимые устройства.

– Принято, – отозвался Прометей. – Перехватываю управление боевыми дронами. Сорок семь «Пессимистов-2» и двадцать восемь «Пессимистов-3» перенаправляю для огневой поддержки группы перехвата. Два самоходных «Цербера-3» – на прикрытие маршрутов эвакуации.

Самоходные «Церберы»? Ах да, я же поручил Прометею их создание ещё до кризиса с вирусным искином. Хорошо, что он успел.

Теперь встать.

Я оттолкнулся от операционного стола обеими руками. Тело подбросило вверх – сильнее и быстрее, чем ожидалось. Намного быстрее. Ноги коснулись пола, и мир поехал: вестибулярный аппарат сошёл с ума, колени подломились, я рухнул вбок и рефлекторно вцепился правой рукой в край стола.

Сталь смялась.

Я почувствовал, как металлический борт продавился под моими пальцами, словно пластилин. Пять глубоких вмятин, по числу пальцев, аккуратно отпечатались в нержавейке. Металл поддался с едва слышным скрежетом.

Я уставился на свою руку.

– Ни хрена себе… – произнесла Рейн.

Девушка попятилась на полшага – машинально, как от клетки с хищником, у которой вдруг отщёлкнулся замок. Тут же взяла себя в руки, выпрямилась, но я видел: зрачки расширены, на шее дёрнулась жилка.

– Олег Петрович, – позвал я. – Что именно произошло?

Военврач стянул перчатки. Бросил их в ведро, промахнулся, не заметил.

– Коротко? – он потёр переносицу. – Твой организм больше не имеет ничего общего с тем, что было до мутации. Ничего. Сердце, кости, кровь, нервная система – всё перестроено с нуля. Ты пролежал без сознания сорок две минуты. За это время твоё тело поменялось сильнее, чем человеческий вид за два миллиона лет эволюции.

Грохот.

Здание качнуло. Не сильно, градуса на два, но для капитальной кирпичной постройки это много. Стеллаж с препаратами ударился о стену. С полки слетела коробка с бинтами. Хирургическая лампа мотнулась на штативе.

– Толчок, – доложил Прометей, – четыре и два балла по шкале Меркалли. Эпицентр поверхностный, юго-западное направление, дистанция один километр триста метров. Не сейсмический. Источник – массовое корневое проникновение объекта «Семя Морвейга» в грунт.

Вера схватилась за столик с инструментами. Склянки задребезжали.

– Лёша, тебе нельзя вставать!

– Мне нельзя лежать, – ответил я.

Но она была отчасти права. Моё тело отказывалось подчиняться.

Я стоял, вцепившись в покорёженный край стола, и пытался собрать мозаику ощущений. Ничто не работало так, как раньше. Абсолютно ничто.

Во рту – сухость, и я чувствовал вкус каждой молекулы воздуха. Штукатурка, антисептик, кварцевание, железистый привкус собственной крови, вишнёвое варенье, следы пота четырёх человек в помещении, причём пот каждого – разный. У Олега Петровича – кислый, адреналиновый. У Веры – едва уловимый, сладковатый. У Рейн – почти ничего, эта зараза и здесь сохраняла контроль.

Зрение двоилось. Но не так, как при контузии. Я видел привычную картинку, но поверх неё мерцал второй, призрачный слой. Предметы отбрасывали странные отблески, которых быть не должно. Тёплые объекты светились оранжево-красным ореолом. Человеческие силуэты пылали. Тело Костоправа у двери – огромный красно-жёлтый столб с ярким белым пятном в районе головы. Трубы отопления за стеной тоже горячие, яркие. Стеклянные ёмкости с физраствором – ледяные, почти невидимые для этого нового зрения.

Инфракрасный диапазон?

Я перевёл взгляд на стеллаж с препаратами.

Зрачки самопроизвольно сфокусировались. Этикетка на ближайшем пузырьке – «Левомицетин, 250 мг» – прыгнула навстречу, будто кто-то поднёс лупу. Я увидел микротрещину на стекле, номер партии, напечатанный микрошрифтом, и даже отпечаток пальца того, кто последним брал этот пузырёк.

Потом взгляд скакнул обратно, и объекты разлетелись на нормальные расстояния. Голова закружилась.

Слух. Господи, слух. Он волнами менял амплитуду: то шёпот Веры обрушивался на барабанные перепонки, как рёв стадиона, то всё проваливалось в вату, и сирена за стеной становилась далёким комариным писком. Посреди этого хаоса я слышал одно – ровное, тяжёлое и очень медленное.

Бум. Бум. Бум.

Моё собственное сердце. Одно, не два. Удары были уверенные, мощные – будто где-то под рёбрами работал поршень дизельного двигателя. Меньше сорока ударов в минуту. Для обычного человека – брадикардия. Для меня – очевидно, новая норма.

Я мысленно раскрыл статы. Просмотрел логи изменений.

– Лёша, ты побледнел, – Вера шагнула ко мне.

– Я в порядке, – соврал я.

Не в порядке. Совсем не в порядке. Моё тело – чужое. Чудовищно сильное, быстрое и чужое, я управлял им, как новичок за рулём незнакомой гоночной машины: сцепление жёсткое, педаль газа – ракета, руль – слишком чувствительный. Малейшее движение – перебор.

Но у новичка нет интеллекта в сотню баллов.

Я закрыл глаза.

'Так, – сказал я себе. – У тебя есть мозг, который работает втрое быстрее верхней границы человеческого максимума. Синаптическая плотность увеличена. Рабочая память больше, чем может быть у любого живого человека на планете. Не паникуй. Думай. Адаптируйся. Ты – инженер.

Любая система поддаётся настройке.

Любая'.

Вдох. Глубокий, плавный. Новые лёгкие раскрылись, расправились, как большие мехи. Альвеолы жадно вцепились в кислород. По телу прокатилась тёплая волна – кровь, богатая этим странным шестисубъединичным гемоглобином, понесла кислород туда, где он был нужен: в мозг, к нейронам.

Выдох. Медленный. Контролируемый. Как декомпрессия.

Вся периферийная информация – воющая сирена, шёпот Веры, гул стен, тепловые ореолы – отъехала на задний план. Я нырнул вглубь себя, так же, как нырял в Энергетические Матрицы, когда выстраивал кристаллические контуры силовых полей. Только теперь матрицей было моё тело.

Нервная система. Я ощущал её всю. Целиком. Не образами, а данными: миллионы миллионов нитей, каждая с уникальной частотой, каждая несёт свой сигнал. Раньше это было похоже на шум радиоэфира, где тысячи станций наложены друг на друга. Сейчас – после нейрооптимизации, после утолщения миелиновых оболочек – каждая станция звучала отдельно. Чисто. Просто их было невыносимо много, и мозг пока не знал, как обращаться с таким богатством.

«Значит, научим», – подумал я.

Зрение. Двойной спектр – обычный и инфракрасный. Они наложены друг на друга, потому что новые фоторецепторы изначально работают в обоих диапазонах. Мне нужно просто разделить потоки. Как развести два канала на микшерном пульте: левый – видимый свет, правый – тепловой.

Я мысленно потянулся к зрительной коре. Нелепое ощущение – как будто пытаешься пошевелить ухом: знаешь, что мышца есть, но не знаешь, где она. Две секунды вслепую. Три.

Нашёл.

Тепловой слой моргнул и погас. Осталась обычная картинка – резкая, ясная, с чуть расширенным цветовым диапазоном: ультрафиолетовый край спектра подкрашивал белые халаты едва заметной лиловостью, а металлические поверхности блестели чуть иначе, чем я привык.

Переключение обратно. Тепловой слой вернулся. Я видел инфракрасные отпечатки ладоней Олега Петровича на стеллаже, горячую спираль от хирургической лампы и тёплые следы подошв на полу. Стопы Веры – маленькие, размытые мазки на зелёном ковролине.

Снова переключил на обычный. И снова обратно. И раз! Оба слоя пошли одновременно, но теперь один был фоном. Не лез в глаза, а лежал под основной картинкой. Аналог этого есть – слой «наложения» в графическом редакторе. Прозрачность – десять процентов. Хочу увидеть тепло – повышаю прозрачность. Не хочу – убираю.

Готово.

Слух. Та же логика. Мои уши теперь работали как высокочувствительный микрофон без фильтра: ловили всё подряд и заливали мозг необработанным потоком. Нужен фильтр. Я понимал, как именно работает преобразование звуковой волны в нервный импульс: волосковые клетки в улитке, базилярная мембрана, резонансная фильтрация. Так вот, теперь волосковых клеток было больше, чувствительность мембраны выросла, и резонанс стал гораздо шире.

Я мысленно представил эквалайзер. Десять полос. Низкие частоты – на треть. Средние – оставить. Высокие – на четверть. Сирена перестала резать. Голоса людей вышли на передний план. Собственное сердцебиение осталось ровным фоном.

Появилась ещё одна полоса – и я понял, что слышу ультразвук. Писк электронных устройств. Вибрацию кварцевых генераторов в датчиках отеля. Я скрыл и эту частоту.

Аккомодация. Автоматический зум. Стоит задержать взгляд на объекте – зрачки самопроизвольно фокусируются, и картинка прыгает к лицу. Не нужно отключать, нужно привязать к волевому импульсу. Не «посмотрел – увеличило», а «захотел увеличить – увеличило».

Три секунды тренировки. Смотрю на стеллаж – обычный масштаб. Хочу – увеличивается. Отпускаю – возврат. Как зум на цифровой камере.

Готово.

Мышечный контроль. Самое сложное. Сила – сто пятьдесят шесть. Раньше было тридцать пять. Грубо говоря, каждое привычное мышечное усилие теперь даёт выхлоп в пять раз больше ожидаемого. Слишком сильно толкну дверь – сорву с петель. Слишком резко пожму руку – переломаю пальцы.

Я напряг правую кисть. Неспешно сжал в кулак. Разжал. Каждая фаланга отзывалась точно, без задержки. Нервная проводимость пятьсот двенадцать метров в секунду, что ж ты будешь делать. Импульс долетал до кончиков пальцев раньше, чем я успевал сформулировать следующую мысль.

Нужна калибровка.

При программировании управления промышленным роботом первым шагом всегда является калибровка моментов: робот водит манипулятором по контрольным точкам, измеряя фактическое усилие на каждом шарнире. То же самое и здесь. Только робот – это я.

Поднял руку. Плавно. Мышцы послушались. Развёл пальцы. Коснулся большим пальцем мизинца. Отвёл руку в сторону. Согнул в локте. Выпрямил.

Мысленно я строил таблицу соответствий: вот усилие «взять карандаш», а вот – «смять стальной край стола». Между ними – огромный диапазон, который нужно освоить. Но мозг уже работал: моторная кора жадно хватала новые паттерны, мозжечок, обросший дополнительной нейронной сетью, корректировал каждое движение в реальном времени.

Второй вдох. Выдох.

И я понял, что стою ровно. Без опоры. Не цепляясь за покалеченный стол.

– Ну вот, – сказал я. – Калибровка завершена. Алексей Иванов, версия два-ноль.

Голос звучал ровнее. Чужая вибрация в груди никуда не делась, но я принял её как новый тембр.

Олег Петрович внимательно смотрел на меня. Потом сказал:

– Вот, значит, как. Полная адаптация за минуту с небольшим? Сорок секунд назад ты не мог стоять.

– Я быстро учусь, – ответил я и открыл инвентарь.

Фляга сама прыгнула в руки.

Предмет: «Фляга Вечного Источника».

Отвинтил крышку. Пальцы двигались точно, без избыточного усилия. Припал к горлышку.

Вода. Ледяная, чистая, с лёгким минеральным привкусом. Организм впитывал её, как раскалённый песок – дождь. Сухость во рту отступила после третьего глотка. После пятого я почувствовал, как кровь побежала быстрее, а в голове окончательно прояснилось.

Завинтил крышку. Убрал флягу.

– Прометей, – сказал я, – полный отчёт. Что происходит?

Запущен интерфейс «Техно-Око».

Перед глазами развернулась тактическая панель. Видео-потоки с дронов, карта, телеметрия – всё одновременно, и новый мозг обработал информацию без малейшей задержки. Раньше я мог параллельно удерживать пять-шесть дронов. Сейчас я видел все семьдесят пять подключённых устройств, как пальцы собственных рук – каждое на своём месте, каждое с индивидуальным сигналом. А ведь мозг изменился меньше, чем всё остальное. Просто его архитектура улучшилась.