Текст книги "Парижане. История приключений в Париже"

Автор книги: Грэм Робб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

2

Главная железнодорожная ветка от Парижа до Гавра проходила мимо их сада. Медан находился менее чем в двух часах езды от центра Парижа – поезд с вокзала Сен-Лазар, затем короткая прогулка вдоль Сены. Они купили небольшой дом, который Эмиль назвал «клеткой для кроликов», за девять тысяч франков в 1878 г., когда только еще один парижанин имел собственность в этом районе. Конечно, они сохранили квартиру в Париже, потому что у него работа, а она всегда была городским жителем. Позднее, когда были потрачены двести тысяч франков, «клетка для кроликов» превратилась в резиденцию, подходящую для гения. Первоначальный коттедж с его маленькими окошками за ставнями оказался зажат между двумя высокими башнями, как жертва ошибочного ареста, сопровождаемая в полицейский участок двумя дюжими жандармами.

Большая квадратная башня появилась, пока он писал роман о дочери прачки, ставшей куртизанкой. В ее честь башня была названа Башней Наны. Шестиугольна я башня, строительство которой было закончено в 1886 г., была названа Башней Жерминаль. Именно здесь, над бильярдной, у нее была своя просторная кладовая для белья. Она сидела среди груд белья за шитьем и вышивкой, глядя на деревья в тумане у реки, и подсчитывала жалованье слуг и строителей, пока Эмиль сидел и писал в другом конце дома.

Его мать жила с ними в течение первых двух лет, которые могли бы пройти даже еще хуже без молчаливых игр в домино по вечерам. Со времени ее смерти осенью 1880 г. они были заняты больше, чем когда-либо. Они приобрели соседние участки земли и остров на реке, на котором возвели норвежский шале, который был частью выставки 1878 г. Они покупали все те вещи, которых у них никогда не было в детстве и о которых они никогда и не мечтали. В первоначальной части дома у нее была кухня с синей фарфоровой плиткой и медными кастрюлями всех размеров, а также белый деревянный стол в середине с выдвигающимися секциями. Эмиль специально заказал окна-витражи и коллекцию произведений античного искусства, которой позавидовал бы Виктор Гюго, включая саркофаг и средневековую кровать, которая привела в восторг Гюстава Флобера. Он распорядился газовую лампу замаскировать под свечу и заказал новейший орган с мехами, приводимыми в движение ногами и регистром для звучания «небесных голосов». В сумерках он играл на них гаммы, которые то ли облегчали, то ли обостряли его ипохондрию, – она не была уверена. У них была лошадь, корова, кролики, голуби, куры, собаки и кошки, и у всех были имена. Их друзья – когда дом был наконец готов для их приема – были поражены.

Она надеялась, что Маргерит, Джулия и другие перестанут жалеть ее, потому что у нее нет детей. Она и Эмиль оставили мысль о семье уже давно. Как сказал Эмиль, его романы – это их дети, и вся его творческая энергия ушла на «Ругон-Маккаров», которые на тот момент составляли лишь четыре романа. Иногда она вспоминала воспитательный дом на улице Денфер, когда она сама была практически сиротой – двадцатилетняя цветочница с младенцем, отца которого она почти забыла. Она увидела, что к чепчику ее ребенка прикрепляют кусочек белой бумаги (белой – для девочек) с именем Каролина, ее номером и датой рождения, и смотрела, как ее девочку уносят в большой спальный корпус с надписью на двери: «Мои отец и мать бросили меня, но Господь позаботится обо мне». В год, когда Каролине должно было исполниться восемнадцать, Александрин рассказала Эмилю о своей давно потерянной дочери, и они пошли справиться в журнале смертей и рождений, в котором было записано, что младенец умер в 1859 г. через двенадцать дней после появления в приюте.

Когда они переехали в Медан, она думала, что будет скучать по городу. И она действительно скучала по своим исследовательским экспедициям в «потогонные мастерские» в северных пригородах, гримерные бульварных театров, по их ночным исследованиям Ле-Аль и по вкусному капустному супу, который подавали на заре на углу улицы, рецепт которого у нее был. Она думала об их крошечной квартирке у театра «Одеон» на улице Вожирар, долгих литературных дискуссиях в ночи и их огромных аппетитах. Ей не терпелось обставить новую квартиру на улице Бюссель, которая находилась на расстоянии короткой прогулки от вокзала Сен-Лазар. Но, в конце концов, хотя она часто была не удовлетворена, она сказала себе, что Медан стал полезным разрывом с прошлым. Она обнаружила у себя талант организатора, любовь к сельской местности и катанию на лодке по реке, и ей нравилось, что его старые друзья чувствуют там себя неловко, особенно Сезанн, который делал карьеру на неудаче и всегда был в грязных ботинках даже после целой недели ясной погоды.

Она даже получала удовольствие от управления прислугой. Имея у себя самой за плечами долгие часы работы прачкой и цветочницей, она знала, чего ожидать от слуг. Она знала, как их вышколить и когда увольнять. Ее горничная и швея Жанна Розеро была особенно хорошей служанкой. Как только она увидела эту высокую девочку – застенчивую, но изящную, одетую в модную практичную юбку и блузку с высоким воротником, – она уже знала, что ей понравится обучать ее ремеслу. Жанна потеряла мать, будучи еще маленьким ребенком, и была отправлена в монастырскую школу. Она почти могла бы быть дочерью Александрин. И хотя она выглядела совсем хрупкой, за работой она была энергична и всегда жизнерадостна, даже когда ее хозяйка вела себя деспотично.

Александрин описала качества Жанны Эмилю, и он не возражал, когда она объявила ему о своем намерении взять девушку с собой в Руан, где она хорошо справилась со всей сумятицей летнего отдыха. (Едва ли он мог бы возразить, так как поездка в Руан была его идеей.) Это было за девять месяцев до ужина на Эйфелевой башне. Она все еще была разочарована тем, что после отдыха в Руане Жанна Розеро вручила ей уведомление о своем желании уволиться по «личным причинам», о которых она тактично не спросила. Со всеми важными посетителями и двумя довольно угрюмыми слугами она, должно быть, сочла жизнь в Медане несколько странной. Все равно было неприятно потратить столько времени на обучение служанки, чтобы кто-то другой воспользовался этим.

3

Они отправились в Пиренеи 9 сентября 1891 г., что было довольно поздно, но он принял решение ехать, сказав, что ему нужен отдых после написания «Ледохода». Она остановилась в процессе упаковки вещей, чтобы написать своей двоюродной сестре:

«Куда мы едем? Ты, наверное, можешь догадаться. Куда я, по крайней мере, хочу поехать, конечно. Это история моей жизни – никогда не иметь того, что я хочу, или получать это только тогда, когда я больше не хочу этого».

Они сели на поезд, идущий до Лурда, и увидели, как калеки отбрасывают свои костыли и сливаются с толпой, а туберкулезников окунают в воду, которую даже самая неряшливая прачка просто вылила бы. Они увидели холодные курорты и зубчатый занавес Пиренеев. Когда они пересекали границу с Сан-Себастьяном, пошел ливень, и все это время они оба чувствовали, что должны быть где-то в другом месте.

На пляже в Биаррице, где они остановились в Гранд-отеле, она поняла, что они выглядят как пара неподходящих друг другу людей, что нормально в их возрасте, но это навеяло на нее грусть и легкую тревогу, но в основном это была грусть. Эмиль стал походить на портрет, который написал с него Мане двадцать лет назад. Дерзкий изгиб его рта был почти злобным. Он носил белые фланелевые костюмы и принимал небрежные позы. Развитие искусства фотографии, которым она сама никогда полностью не овладела, заставляло его вести себя так, словно он всегда готов к тому, чтобы его сфотографировали. Он имел вид человека, который знает, как проводить отпуск в конце сентября. Его можно было назвать почти худым. Конечно, к этому некоторое отношение имела езда на велосипеде, но это также была и его награда за презрительный отказ от потворства их общим желаниям.

Он сложил газету и вытолкнул себя из шезлонга. Он собрался предпринять прогулку в хорошем темпе. Она видела, что его лицо покрыл легкий румянец. Возможно, она задаст ему вопрос позже, а он, вероятно, скажет, что это признак его «нервных недомоганий», которые он приписывал своей непрекращающейся работе.

Когда он ушел, она взяла газету. В ней была большая редакционная статья о евреях. Прошло уже сто лет с момента их освобождения революцией, но теперь, как писал автор статьи, «все зашло слишком далеко и идет не так». Несколько статей были посвящены «будущей войне» с Германией и разрешению французским гражданам въезжать в Эльзас-Лотарингию без паспорта. Лакеи и печатники бастовали, а союз официантов кафе утвердил свое право носить волосы на лице: каждый гарсон в Париже теперь отращивал усы в знак солидарности. Не имеющий ни гроша в кармане австрийский портной, который был доставлен на выставку в деревянном ящике, стал «кафе-концертным явлением» и путешествовал по Европе в качестве «человека-посылки».

Вряд ли что-либо из этого могло изменить настроение Эмиля или вызвать появление румянца на его лице. В газете не было ничего об Эмиле Золя и о его литературных соперниках. На самом деле новости были такими же неинтересными, какими они обычно бывают в отпуске. Газеты старательно сообщали о передвижениях великих герцогинь и принцев. Какая-то куртизанка написала в газету опровержение на заметку, содержащую злонамеренные слухи о браке, которая была напечатана в колонке сплетен, и обвинила их в «женской мести». В провинциях был совершен ряд насильственных преступлений; новые трамвайные линии на улице Гранд-Арме становятся причинами несчастных случаев. Над Ла-Маншем шел дождь, над Парижем было облачно.

Третья и последняя страницы всегда были одни и те же. Даже сидя в шезлонге, над которым летали чайки и под атлантическим бризом развевались флаги, легко было представить себя в Париже. В Опере шел «Лоэн-грин», в театре «Шателе» – «Золушка», в «Фоли-Бержер» выступали «клоуны-эксцентрики», а в театре «Нувоте» давали «Телефонистку». Эйфелеву башню закроют на зиму для посещений 2 ноября, но каждый вечер по-прежнему будут давать концерты в ресторане на первой смотровой площадке.

Она читала дальше, просматривая рекламу вставных зубов, восстановителя волос и мыла, – мыло было везде, даже среди серьезных новостей, замаскированное под редакторский комментарий. «Тонкий, стойкий аромат мыла «Савон Иксора» делает кожу шелковистой, белой и мягкой». Мадам Бальдини из дома номер 3 по улице Де-ла-Банк ежедневно давала уроки искусства оставаться вечно молодой. Эмиль не нуждался в таких уроках, даже если бы они и предлагались мужчинам. Быть может, что-то из рубрики «Личная переписка» дало ему идею для романа.

Она не была рассказчицей – никогда не умела соединить воедино миллион подробностей, которые требовались для написания романа, но считала те телеграммные сообщения такими же вызывающими воспоминания, как и первая страница романа, публикуемого по частям в газете. Некоторые из них наводили на мысль о счастливом продолжении нормальной жизни. Другие были грустными, хотя и трудно было сказать почему. Она задавалась вопросом, увидят ли эти сообщения люди, которым они были адресованы, и считала парадоксальным, что вещи, которые нужно скрывать от мужа или жены, печатаются там, где все их могут увидеть.

Семья Дюваль отпразднует появление «превосходного» фазана тем, что съест его с устрицами и хорошим бульоном. Так ужинали они с Эмилем всегда, когда возвращались в Медан, хотя вместо фазана у них была куропатка. Это напомнило ей о том, что скоро они будут дома. Она бегло просмотрела рекламы на последней странице; все они, кроме «очень соблазнительных и любопытных фотографий» от голландского автора, были адресованы женщинам. В универмаге «Гран-Магазен-дю-Лувр» была распродажа ковров, а в универмаге «Самаритен» должна появиться новая зимняя коллекция одежды. Это тоже было одним из их совместных удовольствий – походы по большим универсальным магазинам, поиски «дамского счастья», жадный сбор фактов, желание знать все, что происходит на чердаках и в полуподвалах. Он был словно маленький мальчик, барахтающийся в дамском белье, краснеющий при виде полногрудых манекенов, «розовеющий от удовольствия», как мужчина в его романе. Она предпочитала шить себе жакеты и платья сама, но в магазинах можно было бы купить для новой служанки что-то такое, что она не могла бы надеть сама.

Когда Эмиль вернулся с прогулки, он был немного не в духе и предложил закончить их отдых. Пока Александрин организовывала упаковку вещей, он написал несколько писем. Он казался довольным, что возвращается, но и при этом уезжал с неохотой. Каждый из них впервые побывал за границей. Возможно, он сожалел, что это приключение закончилось. Вскоре, когда серия его романов будет завершена, еще появится время для отдыха и наслаждения домом.

4

Письмо пришло во вторник 10 ноября, через сорок дней после их возвращения. Ее собственная почта обычно была однообразной: семейная переписка, письма с просьбой оказать материальную помощь, счета за продукты, одежду и работу по дому. Но она также читала и его корреспонденцию и советовала ему, как отвечать людям, которые хотели получить статью или права на перевод. Она писала редакторам бедствующих журналов, которые задолжали ему деньги. Иногда у нее было чувство, что человек, менее всего способный защитить состояние и репутацию Эмиля Золя, – это ее муж. Например, было время, когда он отдал рукопись романа «Нана» одному журналисту, который вскоре продал ее некоему коллекционеру-американцу за двенадцать тысяч франков!

Это письмо было адресовано ей, мадам Эмиль Золя. Она не узнала почерк, а письмо не было подписано. Оно было таким же коротким и аккуратным, как счет-фактура. Она прочитала его мгновенно: «Мадемуазель Жанна Розеро… 66, ул. Сен-Лазар… родила от вашего мужа двоих детей».

Чуть позже в этот же день служащий на телеграфе узнал потрясающую вещь, небольшую сплетню в обыденном потоке поздравлений и соболезнований. Господин Эмиль Золя пожелал послать срочную телеграмму своему другу в Париже господину Анри Сеару или, как его иногда называли в приватной переписке, господину Дювалю:

«Моя жена совершенно сошла с ума. Я боюсь беды. Не могли бы вы пойти на улицу Сен-Лазар и принять необходимые меры? Простите меня».

За двадцать шесть лет, которые они прожили вместе, она часто имела возможность проследить за развитием сюжета романа в его голове. Она знала, что история могла начаться почти в любом месте. Она могла начаться с короткого путешествия в поезде и женщины в купе, сжимавшей в руках небольшой сверток. В окне, в котором отражается ее лицо, мелькают сцены из прошлого и будущего, как диапозитивы в «волшебном фонаре»: дом у железной дороги, парус на реке, телеграфные столбы, пролетающие мимо, дым, поднимающийся из северных пригородов.

Далее, синевато-серый осенний вечер в городе: толпа людей, съежившихся под моросящим дождем на улице Сен-Лазар между вокзалом и рыбными ресторанами; бесконечная похоронная процессия черных костюмов и зонтов.

Женщина в темном платье останавливается на тротуаре и смотрит вверх на окно с потеками сажи. За окном картина в стиле Мари Кассат: молодая мать укладывает спать своих детей. Женщина в темном платье поднимается по лестнице уверенной поступью сборщика арендной платы. На улице вечернее небо над вокзалом Сен-Лазар заливает улицу красным. Поверх уличного движения можно услышать стук паровозных колес по стрелкам, паровозные гудки, словно рев огромных зверей в железных клетках.

Улица Сен-Лазар вливалась в улицу Бланш через несколько метров от юго-восточного угла вокзала. Это была начальная сцена романа «Человек-зверь» – комната на пятом этаже с видом на железнодорожные пути, исчезающие в Батиньольском тоннеле, и навязчивые звуки фортепиано внизу. Было любопытно, как часто ее дух, казалось, вселялся в один из его мужских персонажей:

«– Признавайся, что ты спала с ним, или, клянусь Богом, я выпущу тебе кишки!

Он мог бы убить ее. Она видела это ясно в его глазах. Когда она падала, она заметила нож, который лежал на столе… Ее охватила робость, чувство заброшенности и осознание необходимости покончить со всем этим…

– Хорошо, это правда. Теперь отпусти меня.

То, что случилось потом, было ужасно. Признание, которое он вырвал у нее с такой силой, ударило его по лицу, как что-то чудовищное и невозможное. Он и представить себе не мог такой подлости. Он схватил ее голову и стукнул ею о ножку стола. Она стала бороться с ним, а он таскал ее по комнате за волосы, ударяя о стулья. Всякий раз, когда она пыталась подняться, он наносил ей удар кулаком, и она снова падала на пол. Стол был сдвинут и почти свален на кухонную плиту. Волосы и кровь остались на углу комода…

Музыка внизу продолжала звучать под громкий смех молодых людей».

Через несколько дней после получения письма в Медан приехал обивщик. Стены и дверь спальни нужно было обить для улучшения звукоизоляции, чтобы слуги, которым так трудно было найти замену, не испугались криков и воплей и не разбежались.

5

Она поехала в дом номер 66, сломала на двери замок и обнаружила квартиру пустой. Она увидела комнату, полную жизни других людей: самодельные занавески, цветы в вазе, несколько тарелок и столовых приборов, сладковатый запах грудного молока. Она нашла две колыбели, которые, вероятно, были куплены в «Самарите-не». Были фотографии в рамках – на велосипеде в Булонском лесу, где-то на пляже. Она не знала, кто сделал эти фотографии. В комнате стоял письменный стол, который она легко вскрыла и нашла в нем достаточно писем на целый роман; она начала их читать, а затем сожгла дотла.

Возможно, она пробыла в этой комнате несколько минут или больше часа. Она прошла назад мимо дома под номером 16, в котором родилась. Из-за вокзала это место было всегда многолюдным. Именно здесь можно было купить самые свежие морепродукты. Она миновала ряды торговцев рыбой, расположенные напротив вокзала, но запах той квартиры не забывался.

До тех пор, пока она не решила, что делать, они оба будут оставаться в доме. Она пошла в кухню, которую практически забросила за последние два года. По рецепту нужен был огонь, на котором можно было зажарить баранину за несколько минут, хотя единственным имевшимся мясом была рыба. Бутылка растительного масла, один помидор, чеснок, пригоршня перца. Должно быть, все знали – мужчины, разумеется, и, наверное, Маргерит Шарпантье и Джулия Доде, у каждой из которых было по трое своих детей.

Каждый день в четыре часа подавали чай с блюдом выпечки, которую нужно было съесть.

Спустя девять месяцев, в 1892 г., они вместе поехали отдыхать, просто вдвоем, в Прованс и Италию на семь недель. Он опубликовал последний роман своей великой серии, на окончание которого ушло двадцать пять лет.

Главным его героем был мужчина, доктор Паскаль, который, «забыв жить», пытается компенсировать потерянное время, влюбившись в собственную племянницу: «Вся эта отшельническая страсть не породила ничего, кроме книг». Он посвятил роман памяти своей матери и дорогой жены. Так как его жена больше не садилась рядом с журналистами за ужинами и не говорила им, что писать, роман не получил хороших рецензий.

Однако она пришла на торжественный обед, который был устроен на острове в Булонском лесу. Двести гостей перевезли на лодках через озеро, и они сидели под тентом, поедая розовую форель, телятину с грецкими орехами и спаржей, заливное с трюфелями из молодых куропаток и мороженое ассорти, празднуя завершение эпопеи «Ругон-Маккары» и предстоящее производство Мастера в ранг офицера Почетного легиона. Если верить газете, когда Шарпантье упомянул в своей речи мадам Эмиль Золя, «ей пришлось сдерживать слезы».

Шесть недель спустя она присутствовала на одном из тех ужинов в тесном кругу, главная цель которых всегда состояла в том, чтобы позволить каждому увидеть, насколько старше все выглядят. Они ужинали в доме Гонкура в Отёйе с четой Доде и другими друзьями. Мужчины разговаривали о своей трудной профессии и спрашивали друг у друга, сколько каждому платят газеты. Александрин сидела в углу с Джулией Доде и рассказывала ей о своей жизни в Медане. Эмиль в другом конце комнаты выглядел нервозным и пытался услышать, что она говорит. Время от времени он спрашивал: «Все в порядке, та petite cherie?»

«…Потом он ходит по саду в ожидании двух часов, когда доставляют газеты. Он почти ничего не говорит, за исключением того, что мне нужно пойти заняться коровой, в чем я совершенно не разбираюсь. Это работа садовницы. Затем он идет наверх читать газеты и дремать…»

Они ели ужин, сидя у окон, и увидели на небе темную тучу. Должен был пойти дождь. Она внесла свежую струю в разговор, рассказав всем, как испугался Эмиль молнии, когда был еще маленьким мальчиком. Его матери пришлось увести его в погреб и завернуть в одеяла. Даже в настоящее время в грозу им приходилось сидеть в бильярдной комнате под ворохом стираного белья с задернутыми шторами и полностью включенным освещением (так что ей приходилось надевать темные очки), а он доставал носовой платок и надевал его как повязку на глаза, что было особенно смешно, учитывая весь научный рационализм в его романах, и это Эмиль Золя, дрожащий от электрических разрядов, как какой-нибудь библейский грешник под разгневанными небесами…

Она знала, что после их ухода Гонкур запишет все в свой дневник, и, когда будущие поколения начнут изучать труды великого романиста, в его жизни не будет никаких секретов.