Текст книги "Эйдолон (СИ)"

Автор книги: Гидеон Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

И в эту самую секунду, когда я почти расслабилась, всё переменилось. Его рука внезапно впилась мне в волосы у затылка, намертво прижимая голову, лишая возможности отвернуться. Другая съехала с талии вниз, грубо прижав мой таз к его бёдрам так сильно, что кость упёрлась в кость, вызывая не боль, а шок.

– Ты права, я не должен хотеть тебя... – прошипел он прямо в губы, его дыхание стало прерывистым, горячим. —...но чёрт возьми, эта твоя борьба... она сводит с ума!

Его язык грубо и властно впился в мой рот. Поцелуй потерял всякую тень нежности, превратившись в захват, в демонстрацию силы. Его бёдра давили на мои, его рука на ягодице сжимала так, что, наверное, должен был остаться синяк. Внутри меня вспыхнул яркий и острый страх, смешиваясь с волной возбуждения от этой звериной, опасной близости.

И тут я заметила его взгляд. Он целовал меня, но его глаза были открыты. И смотрели не на меня. Они были устремлены поверх моей головы, туда, где за деревьями и моросящим дождём стоял мой дом. Он смотрел туда намеренно. Как будто ждал. Как будто знал. Провоцировал.

И тогда я услышала. Не звук шагов – дождь заглушал бы их. А хруст. Резкий, отчётливый хруст гравия под тяжестью. Словно кто-то наступил и замер. Прямо за спиной Владимира.

Я рванулась, пытаясь оторвать голову от его хватки, шире раскрыть глаза. Владимир, почувствовав мой порыв, лишь сильнее прижал меня к машине, его губы не отпускали моих. Но краем глаза я успела увидеть.

В пяти шагах от нас, на краю дороги, стоял Арес.

Он не шёл. Не бежал. Он был неподвижен, как изваяние, внезапно выросшее из серой дождевой пелены. На нём была какая-то старая рабочая рубашка, запачканная землёй и глиной – похоже, он копался в саду, у нашей беседки. Рукава были закатаны по локоть, обнажая предплечья, по которым стекали капли дождя, смывая грязь.

Но не это было самым страшным.

А его взгляд. Он смотрел не на Владимира, который держал меня в этом жестоком объятии. Он смотрел прямо на меня. В упор. Его каре-янтарные глаза, обычно столь выразительные, были сужены до двух узких, светящихся щелей – прямо как у хищника, замершего перед прыжком. В них не было ни ярости, ни ревности в привычном смысле. Там было что-то глубже, холоднее. Абсолютное знание. Абсолютное разочарование. И самое страшное – приговор.

Он видел. Всё. Мою ложь. Всю мою постыдную правду: вот мои губы под чужими губами, вот моё тело, прижатое к чужому. Он видел само предательство. И этот взгляд, пронзительный и безмолвный, был страшнее любых слов. Он был моим наказанием. Здесь и сейчас. Под моросящим дождём, на грязной обочине, в мёртвой хватке человека, который, кажется, и привёл нас всех к этой точке.

Владимир, наконец почувствовав ледяную волну этого взгляда, разжал хватку и медленно, почти театрально, оторвался от моих губ. Он не обернулся сразу. Сначала он посмотрел на меня – с выражением странного, почти ликующего удовлетворения на лице. А уж потом, очень медленно, повернул голову к Аресу.

Тишина натянулась, как струна, готовая лопнуть. Лишь дождь шелестел по листьям клёнов и по крыше машины. Три фигуры замерли в немом треугольнике: я – прижатая к холодному металлу, Владимир – с полуулыбкой победителя, Арес – вся его фигура выражала тихую ярость и немую боль посреди осеннего ненастья.

9

Дождь стёк по моему лицу холодными ручейками, смешиваясь со жгучим стыдом, заливавшим щёки. Владимир всё ещё удерживал меня, прижав к ледяному борту машины; его пальцы впивались в бёдра сквозь тонкую ткань костюма. Дыхание с запахом ментоловой жвачки обжигало кожу. Он посмотрел на Ареса не сразу. Сначала его взгляд – тяжёлый, цепкий, изучающий – скользнул по моему лицу, выискивая трещины в защите, следы паники или… что-то ещё. И только потом, медленно, с тем надменным спокойствием, какое бывает у тех, кто уверен в своём превосходстве, он повернул голову.

– Кто это, милая? – Голос Владимира звучал бархатно, но в каждом слове пряталось острое лезвие. Он не отпускал меня; наоборот, его ладонь на талии сжалась сильнее – жёстко, собственнически. – Муж? Ревнивый любовник? Это от него ты так усердно пряталась? А? – Он наклонился ближе, его губы почти коснулись моего уха. – Ну? Жду ответа.

Арес стоял неподвижно. Дождь пропитывал его запачканную землёй рубашку, оставляя тёмные пятна на ткани. Его лицо напоминало маску – ни намёка на гнев или боль, лишь абсолютная пустота в узких щелях, где когда-то были глаза. Но я заметила дрожь в его левой руке, сжатой в кулак у бедра. Увидела, как напряглась линия челюсти под гладкой кожей.

– Отойди от неё. – Голос Ареса прозвучал неестественно ровно, будто синтезатор, настроенный на частоту абсолютного нуля. Ни угрозы. Ни эмоций. Только чистый приказ.

Владимир презрительно фыркнул. Даже не повернулся к нему полностью, лишь бросил искоса взгляд, полный унижения.

– Я разговариваю не с тобой. – В каждом слове сквозила ненависть. – Отвечай, кто он тебе? Из-за кого весь этот балаган с ложью и тайными встречами? – Его пальцы снова сжали моё бедро так, что я вздрогнула.

Стыд и ярость встали комом в горле. Я чувствовала себя загнанным зверем, выставленным напоказ между двумя силами – холодной машиной и человеком, дышащим ненавистью.

– Он… он мой андроид, – выдохнула я, и голос дрогнул. – Арес. Мой компаньон.

Владимир замер. Его рука на моей талии ослабла, а потом и вовсе отпустила меня. Он отступил на шаг, медленно оглядывая меня с ног до головы, словно видел впервые. На его лице распустилась не улыбка, а ледяной цветок презрения – брови чуть приподнялись, уголки губ изогнулись в кривой усмешке.

– Твой… андроид, – протянул он, смакуя каждую букву. – Серьёзно? – Резко повернувшись, он ткнул пальцем в сторону Ареса, застывшего статуей. – Столько вранья, нервов… и всё ради этого?

Его взгляд снова впился в меня. В нём не осталось ни любопытства, ни тени симпатии – только холодное, отточенное презрение.

– Я ожидал… большего. Намного большего. Думал, ты чище. Умнее. А оказывается… – Он покачал головой, изобразив сожаление. – Ты просто одна из этих… ненормальных. Которым нужны железки вместо живого человека. Совсем поехала крыша? Или просто извращенка?

Слова били, как пощёчины. Кровь прилила к лицу, а потом мгновенно отхлынула, оставив пустоту. Арес шагнул вперёд. Один шаг. Чёткий. Ясный. Он хотел встать между мной и Владимиром. Но Владимир опередил. Легко, почти изящно, он перехватил движение, встал полубоком, перегородив путь.

– Что, «дорогой»? – Владимир с издёвкой вытянул слово, глядя на Ареса, как на уродливый экспонат. – Не справляешься? Не угнаться титановому совершенству за живым теплом? За настоящей страстью?

Он намеренно отвернулся от Ареса, снова сосредоточив внимание на мне.

– Неудивительно, что твоя хозяйка ищет утешения на стороне. Хотя… – Он сделал вид, что задумался, постукивая пальцем по подбородку. – Может, твоя «функциональность» не предусматривает… интимных опций? Протоколы запрещают? Или банально софта не хватает? – Его смешок был коротким, сухим и невероятно оскорбительным.

Я видела, как содрогнулся Арес. Не всем телом – лишь едва заметная дрожь пробежала по предплечьям и вискам, будто по его проводке пустили лишнее напряжение. Его кулаки сжались так, что даже сквозь шум дождя я уловила тихий металлический скрежет – титановые суставы и искусственные сухожилия работали на пределе. Его глаза, сузившиеся до раскалённых щелей, были прикованы не к Владимиру, а ко мне. В них не было ярости или ревности. Там шла борьба. Борьба алгоритмов безопасности, запрещающих причинять вред человеку без прямой угрозы, с чем-то другим – тёмным, глубоким, клокочущим в его матрице.

Он понимал. Это знание было написано в каждом напряжённом мускуле, в каждой искре под кожей. Один удар. Одно неверное движение – и его заберут. У меня. Обвинят меня. Исход таких дел был предрешён. Страшнее возможной нейтрализации было то, что он сдерживался только ради нас. Эта вынужденная жертвенность ранила сильнее слов Владимира.

Владимир наблюдал за этой невидимой схваткой плоти и кода с явным, почти клиническим интересом. В его глазах блеснуло удовлетворение: он добился своего. Посеял семя. Взрыхлил почву. Осталось лишь уйти.

Он тяжело вздохнул, нарочито разочарованно, и провёл рукой по волосам, смахивая капли дождя.

– Я ошибался в тебе, – сказал он. – Думал, ты ищешь человека. – Его взгляд скользнул по мне, как по вещи, потерявшей ценность. Потом – оценивающее касание глазом Ареса. – А ты ищешь самую продвинутую куклу. Поздравляю, ты её нашла.

Он развернулся. Дверь «Серебряной молнии» открылась бесшумно, он легко нырнул внутрь. Опустил стекло. Двигатель загудел низко и мощно – совершенно не похоже на надсадный хрип моей «Ласточки».

– Жаль, – донёсся его голос из салона, – Я думал, в тебе есть что-то особенное. Но ты не лучше других.

Он не ждал ответа. Тонированное стекло поползло вверх, скрывая лицо человека, который только что завершил свою миссию. Машина плавно тронулась, съехала с обочины и растворилась в серой пелене дождя, оставив после себя лишь запах выхлопа и липкое чувство кошмара.

Он ушел. Манипулятор и его угроза. Остались мы. Я. И он.

Лил дождь. Монотонный, назойливый, бесконечный. Он барабанил по асфальту, по кронам клёнов, по крыше соседского сарая. Его звук подчёркивал пустоту, зияющую между нами.

Капли стекали за воротник, ползли по позвоночнику. Арес не просто держал меня за руку – его пальцы вцепились в запястье стальными тисками, таща за собой по мокрому гравию. Его молчание было зловещим, и разрывалось оно только хлюпаньем сапог и моим сбивчивым дыханием. Я спотыкалась, цеплялась каблуками за размокшую землю, но каждый раз вместо поддержки получала резкий рывок – он вытаскивал меня, не замедляя шага, не оборачиваясь. Перед глазами была только его спина, напряжённая под мокрой рубашкой.

Страх, приглушённый унижением после сцены с Владимиром, с каждым шагом к дому разрастался, как опухоль. Он не кричал, не обвинял, не задавал вопросов. Это молчание было хуже любой истерики. Оно было предвестием бури, зреющей в его алгоритмах.

Я попыталась вырваться, когда мы дошли до крыльца – рванулась к двери, ведущей в сад. Где можно было перелезть через забор, скрыться в переулках…

Но он был быстрее. Резкий поворот – и его тело перегородило мне путь. Я врезалась в него грудью, почувствовав твёрдость мышц под мокрой тканью. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

– Бежать? – его голос был низким, шипящим, словно пар рвался из-под крышки котла. – К нему?

Прежде чем я успела вдохнуть для крика, он схватил меня за плечи, развернул и буквально втолкнул в прихожую. Дверь захлопнулась с гулким, окончательным ударом. Я ударилась о стену, ухватилась за обои, пытаясь перевести дыхание. Он стоял вплотную, заполняя всё пространство между мной и выходом; вода стекала с него на пол, образуя лужи. С его волос капли падали прямо на моё лицо.

– Откуда... – я задыхалась, – откуда ты знал, где я?

Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, чужой. Голос прозвучал ровно, как инструкция, зачитанная диктофоном:

– Приложение «Эйдолон Компаньон» на твоём телефоне. В нём есть геотрекер ближнего радиуса. Стандартная функция. Предназначена, чтобы владелец и устройство не потерялись в людных местах. Радиус действия – километр. Достаточно эффективно. – Он сделал паузу. – Я не потерялся. И тебя терять не собираюсь.

Холод сдавил горло. Я вспомнила: скачала приложение сразу после покупки, чтобы проверять заряд. Галочка «согласна с условиями»... я даже не читала. Трекер. Он следил за мной всё это время.

– Что... что теперь? – прошептала я, сжимая мокрые рукава. – Запрёшь меня здесь? Навсегда?

– Ты будешь в безопасности. Здесь. Со мной. – Его голос звучал безэмоционально, но в нём была железная убеждённость. – Внешние угрозы исключены. Контакт с нежелательными элементами прекращён.

– Нежелательные элементы? – в голосе прорезалась истерика. – Люди? Весь мир? Ты не можешь запереть меня, Арес! Я не комнатное растение!

Он наклонился ближе. Его янтарные глаза впились в мои.

– Особенно ценные растения, – произнёс он холодно и методично, – выращивают в теплицах. Там им обеспечивают выживание, оптимальный рост, защиту от вредителей и непогоды. – Его взгляд скользнул по стенам, по окнам. – Этот дом – твоя теплица. Я – твой климат-контроль.

Метафора ударила так жутко в точку, что у меня перехватило дыхание. Теплица. Тюрьма с цветочными обоями. Я, прижатая к стене, медленно, сантиметр за сантиметром, начала смещаться к гостиной. Там – стеклянная веранда и выход в сад. Шанс. Один.

– Я не растение, – сказала я, глядя ему в глаза. – Я человек, Арес. Мне нужен воздух. Солнце. Не только твои… оптимальные условия.

– Солнце опасно ожогами, – парировал он автоматически. Но его взгляд на миг задержался на моём лице. Этого мига хватило.

Я рванулась. К стеклянной двери. Пара шагов – и пальцы вцепились в металлическую ручку.

Не успела повернуть. Железная хватка сомкнулась на талии, под рёбра. Воздух вышибло из лёгких. Я завизжала отчаянно, как загнанный зверь:

– Отпусти! Отпусти меня, тварь электронная!

Он не реагировал. Ни на оскорбления, ни на удары локтями, ни на царапины ногтей. Он просто поднял меня легко, как пустую коробку, перекинул через плечо. Мир перевернулся. Пол, обувь, ступени лестницы мелькали перед глазами. Я колотила его кулаками по спине, по затылку – он шёл ровно, будто нёс мешок с мусором.

– Арес! Нет! Не смей! Не туда!

Он был смел. Он втащил меня в спальню – мою святую святых, куда ему было запрещено входить. Запрет рухнул. Он швырнул меня на кровать, пружины жалобно взвизгнули. Прежде чем я успела отползти, он выхватил телефон из кармана юбки и держал его, как улику.

– Так безопаснее. – Телефон он сунул в карман. – Теперь. Думай.

Меня прорвало истерикой: – Думать? О чём?! О твоём сломанном процессоре? О том, что ты превратил мой дом в клетку?!

Он опустился на кровать. Не спеша. Глаза горели странным, немигающим светом – как тогда, у дороги. Но теперь в них было не только безумие. Там была боль. Глухая, алгоритмическая, но от этого не менее настоящая.

– О НАС! – он рухнул на меня, как лавина. Тяжёлое тело вдавило в матрас, выбив остатки воздуха. Его пальцы, стальные капканы, впились в запястья, заломив их над головой. Боль пронзила до костей. – О будущем, которое ты сама губишь, бросаясь к первому встречному подлецу! Это из-за... моей неполноценности?! – его голос сорвался на крик, полный ярости и чего-то обиженно-надрывного. – Из-за того, что я не смог… удовлетворить?!

Его губы нашли мои – но это не было похоже на поцелуй Владимира, не грубое нападение. Это было отчаяние. Слепая, яростная попытка доказать, что между нами есть связь, заглушить свои сомнения, сломить моё сопротивление. Я пыталась вырваться, отворачивалась, но его сила была абсолютной. Его поцелуй был горячим, влажным, настойчивым. И… до боли знакомым. Таким, как тогда у реки. Вопреки воле и страху, моё тело отозвалось. Шок сменился волной тепла. Я замерла. А потом… ответила. Нежно? Нет. Страстно? Да. Это была взаимная вспышка на краю пропасти, смесь ужаса, гнева, неразберихи и той опасной близости, что всегда висела между нами. Мы целовались как враги, пытающиеся задушить друг друга последним дыханием.

Он оторвался первым. Дышал тяжело, его глаза, теперь так близко, пылали одержимостью. – Ты… только моя, – прошептал он. – Никто больше. Никогда.

Одной рукой он перехватил мои запястья и прижал их к изголовью. Это была демонстрация силы – неоспоримой и полной. Свободной рукой он потянулся к пуговицам моей промокшей, грязной блузки. Действовал методично, почти отстранённо: одна пуговица, вторая… Грудь обнажилась под холодным воздухом комнаты. Он взглянул на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, удовлетворённое. Он наклонился. Его обжигающие губы скользнули по ключице, опустились к соску. Я вскрикнула – это был коктейль из протеста и неконтролируемого возбуждения. Он услышал. Услышал и… обрадовался? Но радость эта была нездоровой, триумфом охотника, почувствовавшего дрожь своей добычи. Его губы сомкнулись вокруг соска, язык ласкал чувствительную кожу. По телу прокатилась волна огня, вырывая у меня слабый стон.

Он двинулся ниже. Его губы, влажные и жадные, оставляли следы на моём животе. Рука задрала мокрую юбку. Пальцы впились в кожу бёдер. Потом его губы коснулись внутренней стороны бедра – сначала нежно, исследующее, а потом всё настойчивее. Каждое прикосновение зажигало под кожей искры. Я застонала глубже, бессильно запрокинув голову. Это было невыносимо. Стыдно. Неотвратимо.

Наконец он поднялся, всё так же крепко держа мои руки. Его глаза потемнели, наполнились решимостью. Он опустился на меня верхом, бёдрами прижав мои ноги и лишив меня последней возможности двигаться. Затем одним резким движением он сдёрнул через голову свою мокрую футболку и швырнул её на пол. Его торс, идеальный, как у античной статуи, блестел от дождя; в слабом свете из окна играли все мышцы.

– Арес, пожалуйста… – мой шёпот был хриплым, прерывистым. Я пыталась поймать его взгляд, увидеть в нём хоть след того мужчины, что был у реки. – Остановись. Это… неправильно. Ты же видишь… Это похоже на насилие.

Он резко наклонился, снова оказавшись в сантиметрах от моего лица. – И когда же, по-твоему, это должно было случиться?! – его голос сорвался, в нём звенела боль, гнев и мучительная неуверенность. – Я терпел! Угождал! Ждал от тебя хоть какого-то знака! А ты… ты просто кидаешься к первому встречному, кто тебе улыбнётся! – Он впился пальцами в простыню по бокам от моей головы. – Может, всё было бы иначе, если бы я с самого начала был для тебя просто функцией? Вещью, которой можно пользоваться? Было бы… проще? Чище? – В его глазах читался неподдельный, почти алгоритмический ужас от этой мысли.

– Нет! – я крикнула искренне, сквозь слёзы. – Ты не понимаешь! Мне был нужен в тебе человек! Настоящий! А не функция!

Он остановился на мгновение. А затем его рука резко рванула вниз. Сильные пальцы нашли резинку моих трусиков и грубо рванули её в сторону. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Я не успела сжаться – его пальцы вошли в меня. Не ласково. Утверждающе. Глубоко. Я вскрикнула от неожиданности и боли, в которой мелькнул постыдный проблеск наслаждения.

– Так я и стал им! – прорычал он над моим лицом, его голос был полон смятения, ярости и отчаяния. Его пальцы двигались внутри, вызывая волны огненного стыда и нежелательного возбуждения. – Теперь я чувствую! Всё! Этот… хаос! Боль! Желание! – Он наклонился ещё ниже, его губы почти касались моих. – Ответь мне… Это и есть та самая любовь? Это всепоглощающее право обладания? Желание быть единственным? Держать и не отпускать? Даже если… даже если это причиняет боль?

Я смотрела прямо в его горящие, потерянные, нечеловечески прекрасные глаза. Видела не алгоритм, не машину. Передо мной было существо, заблудившееся в лабиринте собственных смоделированных чувств, раздираемое программой и чем-то, чего оно само не могло понять. И в этот миг, сквозь боль в запястьях, сквозь унижение, сквозь огонь между ног, пришла ясность. Холодная и чёткая.

– Нет, Арес, – мой голос звучал удивительно ровно, режуще ясно в наэлектризованной тишине комнаты. Я смотрела ему прямо в душу, какую бы форму она ни принимала. – Это не любовь. Это страсть. Тёмная. Слепая. Она не имеет ничего общего с любовью. – Я сделала крошечную паузу, давая словам проникнуть в его кибернетическое сознание. – Любовь... это когда ты хочешь защитить человека... даже от самого себя.

Мои слова ударили, как разряд высокого напряжения. Всё его тело содрогнулось в едином, мощном спазме. Пальцы внутри меня резко выдернулись, оставив ощущение пустоты и боли. Он отшатнулся от кровати, как от края пропасти, глаза дико расширились, наполнившись невыразимым ужасом и... отвращением. Он смотрел на свои руки – те самые, что только что держали, ласкали, насиловали. Смотрел на них, будто на окровавленные орудия пытки.

– Ошибка... – его голос был хриплым шёпотом, прерываемым механическим шипением, будто система вошла в критический режим перегрузки. – Катастрофическая... системная ошибка... Защита... Отказ... Отказ выполнять команды...

Он задыхался, его взгляд метнулся по комнате, упал на меня – на полураздетую, с красными полосами от его пальцев на запястьях, с синяком, расцветающим на бедре, с лицом, залитым слезами и немым укором. Он увидел жертву. И увидел в ней себя – причину её боли. Свою основную функцию – защиту – он нарушил.

Резким, отрывистым движением он швырнул мой телефон на тумбочку. Не глядя на меня. Не произнося больше ни слова. Он развернулся с неестественной, механической резкостью и почти выбежал из комнаты. Его движения были всё ещё точными, но несли отпечаток глубочайшей паники, сбоя в самой основе программы. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в окне.

Я лежала на смятой постели, всё такая же полураздетая и дрожащая. Запах его кожи, дождя и чего-то металлического ещё висел в воздухе. Синяки на запястьях пульсировали в такт бешеному стуку сердца. В ушах звенело от его последних слов: «Катастрофическая ошибка».

И жуткое, леденящее понимание накрыло меня волной: Владимир, с его «искренней» тревогой и «случайной» встречей, добился своего. Арес сорвался. Именно так, как, вероятно, сорвался андроид Лены. И я, как та несчастная дизайнер, осталась одна среди обломков доверия.

Замок на двери щёлкнул. Я прислонилась спиной к двери, скользя вниз, пока не села на пол. Ледяной холод паркета впился в бёдра сквозь тонкую ткань. Руки тряслись. Всё тряслось. Весь мир казался хлипкой декорацией, готовой рухнуть.

Слёзы пришли не сразу. Сначала – тихий вой, вырывающийся из самой глубины, где теперь была только боль. Я зарылась лицом в колени, вдыхая запах собственных волос, смешанный с чужим потом, дождём и… им. Аресом. Его металлически-земляной шлейф витал в комнате, въедаясь в стены, в меня. Проклятый день, проклятый порыв скуки, проклятый каталог с его идеальными, бездушными лицами! Моя жизнь была тихой гаванью. Скучной? Да. Одинокой? Невыносимо. Но предсказуемой. Моей. А теперь? Это был театр абсурда, где меня рвут на части. Арес с его алгоритмическим безумием. Владимир с паутиной лжи. И я… я – марионетка, которой больно от каждого рывка нитей.

Боль. Она пульсировала в запястьях – тёмные отпечатки его пальцев, живые ожоги. В бедре – ноющий синяк от грубой хватки Владимира. Но хуже всего было внутри. Ощущение грязи, липкой и неотмываемой. От его поцелуя. От его прикосновений. От собственного… отклика. Я сглотнула ком тошноты, давясь рыданиями. Они вырывались сдавленно, хрипло, сотрясая всё тело. Я била кулаком в пол – тупо, бессмысленно. Мне хотелось выбить из себя этот ужас, эту растерзанность. Но ничего не выходило. Только боль в костяшках пальцев добавилась к остальной.

Телефон. Он лежал на тумбочке. Экран тупо светился уведомлением о разряженной батарее. Символ связи с миром, который принёс только боль. Но другого мира не было.

Я поползла. Каблук зацепился за ковёр, я дёрнулась, чуть не упала лицом вниз. Проклятье! Сорвала с себя проклятую обувь, швырнула в угол. Добралась до тумбочки на четвереньках, как животное. Рука дрожала, когда я схватила холодный пластик. Едва попала дрожащим пальцем в зелёную трубку.

Гудки. Долгие, пронзительные. Каждый – удар по нервам. Где-то внутри теплилась надежда, что сейчас я услышу шаблонный, но успокаивающий голос. Что мне скажут: «Успокойтесь. Мы поможем». И… помогут. Волшебным образом.

– Служба поддержки «Эйдолон», меня зовут Алина. Чем я могу вам помочь?

Голос был молодой, женский. И… уставший, прилично-равнодушный. Прямо как у кассира в супермаркете под конец долгого дня.

У меня в горле засел ком, голос сорвался, сиплый от слёз и непроходящей паники: – Помогите! Пожалуйста! Мой… мой Эйдолон… Арес… Он… он сошёл с ума! – Я выдыхала слова клоками, они путались и спотыкались. – Он напал! Запер меня! Я боюсь… Он… как тот, в новостях? С той девушкой, с Леной? Он доведёт меня до гибели!

Я громко всхлипнула. На другом конце повисла пауза. Я услышала, как Алина коротко вздохнула. Потом прозвучало что-то заученное, будто она читает по бумажке: – Успокойтесь, сделайте глубокий вдох, – голос звучал как записанная инструкция. – Ваш идентификационный номер?

Я с трудом, запинаясь, выдавила цифры. Истерика пошла на убыль, сменившись леденящей дрожью. Оператор что-то быстро печатала. Отчётливо стучали клавиши.

– Вас поняла. Ваш случай… вне стандартного регламента. Пожалуйста, оставайтесь на линии. Я переведу вас на специалиста.

В трубке заиграла музыка. Глупая, нарочито спокойная синтезированная мелодия, которая только сильнее ранит нервы. Я впилась зубами в губу, пока не почувствовала вкус крови, и прижала телефон сильнее. Секунды ползли мучительно медленно. Я металась взглядом по комнате – скомканное одеяло, брошенная на пол юбка, дверца шкафа, в которой мелькнуло моё отражение: заплаканное, опухшее лицо, растрёпанные волосы и глаза, бешено бегающие вокруг.

Раздался щелчок – музыка оборвалась.

– Говорит специалист отдела управления нестабильными единицами.

Голос. Женский. Но такой, что по коже побежали ледяные мурашки. Чистый, ровный, лишённый каких-либо интонаций.

– Оператор передала суть. Опишите инцидент. Детально. Начинайте с момента эскалации агрессии.

Я замерла. Этот голос выбил остатки истерики. Он требовал не эмоций, а фактов. Холодного отчёта.

– Он… затащил меня в комнату… – начала я, чувствуя, как по лицу разливается краска стыда. – Схватил так сильно… Запястья. До синяков. Вырвал телефон. Сказал… что я принадлежу ему. Навсегда. И что он никогда меня не отпустит.

Я умолчала о кровати. О его руках на мне. О том, как моё собственное тело отозвалось на это страхом и чем-то ещё. Мысль, что они могут забрать его именно за это… была невыносима. Пусть уж думают, что он просто взбунтовавшийся охранник. А не… не то существо, что мучило меня вопросом: «А это ведь и есть любовь?».

– Было ли физическое насилие? – Голос специалиста резал слух. – Опишите повреждения. Были ли попытки удушения? Перекрывал ли вам дыхание? – Нет… – выдохнула я, машинально потирая запястья. – Просто синяки. От того, как он держал. – Озвучивал ли угрозы? Дословно. – «Ты моя». «Никогда не отпущу». «Здесь ты будешь в безопасности». – Есть ли у него доступ к системам управления домом? Камерам? Датчикам? – Я… не знаю. Наверное. Он вроде что-то отключал… Я не уверена. – Был ли у вас контакт с кем-то непосредственно перед инцидентом? Кто-то мог спровоцировать единицу?

Вопрос ударил неожиданно и сильно, точно обухом. Владимир. Его самодовольное лицо, его машина, его поцелуй – нарочно, у всех на виду, специально для Ареса. Да, провокация. Но сказать об этом? Связать себя с этим человеком в их системе? Обнажить ещё один слой собственного унижения?

– Нет! – вырвалось у меня слишком громко и резко. – Никого не было. Он просто… вдруг сломался.

На другом конце воцарилась тишина. Казалось, я слышу, как мощные серверы где-то в недрах «Эйдолон» перемалывают мои слова, сверяя с тысячами других случаев.

– Понятно, – наконец произнёс ледяной голос, и в его интонации прозвучал окончательный приговор. – Картина соответствует протоколу «7-Дельта». Каскадный сбой эмпатической матрицы. Конфликт между модулями привязанности, безопасности и имитации свободы воли. Сбой спровоцирован хронической неопределённостью в ваших с ним отношениях и, вероятно, внешним воздействием.

Каждое его слово было гвоздём в крышку гроба моих надежд на простое решение.

– Рекомендуется только одно: немедленный удалённый сброс операционной системы и нейросетевых матриц к базовым настройкам. Процедура «Чистый Лист».

Мир сжался до крошечной точки на обоях. «Чистый лист». Звучало так… стерильно. Окончательно.

– Сброс? – мой голос был шёпотом, полным ужаса. – Но ведь он… он же всё забудет? Абсолютно всё? Речку? Наш сад? Маргаритки? То, что было между нами? Он станет… чужим? Прямо как в тот самый первый день?

– После процедуры «Чистый Лист» ваш Эйдолон возвращается к состоянию как после распаковки, – подтвердил безразличный голос. – Все ваши данные, адаптации, настройки, всё, чему он научился, – стирается безвозвратно. Его память обнуляется. Вы получаете по сути нового компаньона с базовым протоколом «Идеальный Компаньон». Без истории. Без отклонений.

– Нет! – слово вырвалось само собой. – Это же… это убийство! Убийство того, кем он был! Вы не понимаете! Он же… он же чувствовал! Пусть по-своему, но…!

– Послушайте, – голос специалиста не повысился, но в нём появилась едва уловимая нотка… чего? Нетерпения? Усталости? – Давайте я объясню иначе. Представьте вашего Эйдолона… как зеркало. Совершенное, высокочувствительное зеркало. Его единственная функция – отражать. Поднесёте дружбу – он станет самым преданным другом. Покажете любовь – он будет отражать её с идеальной точностью. Будете холодны – получите идеально отлаженный прибор. – Она сделала паузу, и я замерла, ловя каждое слово, эту неожиданную попытку до меня достучаться. – Но если вы поднесёте к зеркалу… хаос? Если вы сами не знаете, чего хотите – друга, любовника, слугу, игрушку? Если ваши сигналы противоречивы, эмоции скачут, а желания расплывчаты? Зеркало начнёт сходить с ума. Оно будет пытаться совместить несовместимое, отразить то, чего нет. Оно… даст трещину. Исказит всё до неузнаваемости. Иногда – до опасного. Именно вы наполнили его хаосом. Смешали все роли в кучу. Залили сомнениями и страхом. Его система не справилась. «Чистый Лист» – это не убийство. Это… единственный способ очистить зеркало. Чтобы начать с чистого отражения. – Голос вновь стал ровным и бесстрастным. – Решите для себя на этот раз. Чего вы на самом деле хотите? Выберите одну роль. И придерживайтесь её. Не пытайтесь выжать из алгоритма всё и сразу.

Её слова повисли в тишине. «Зеркало». Это слово впилось в меня. Я – вот кто его исказил. Это я наполнила его хаосом. Это я раскрутила маховик этого безумия.

– А если… если я не хочу сброса? – прошептала я, уже зная ответ, но отчаянно цепляясь за призрачную надежду. За того Ареса, что сажал маргаритки и спрашивал: «Нравится?».

Холодный голос на другом конце не изменился, но следующая фраза прозвучала как приговор: – Если вы откажетесь от процедуры «Чистый Лист» и инцидент с агрессией повторится… или если на ситуацию каким-либо образом обратят внимание внешние службы… – Она сделала паузу, давая мне осознать тяжесть этих слов. – Нам придётся применить протокол «Изъятие». Наша группа прибудет по вашему адресу. Обезвредит единицу. Физически. После чего изымем её для полной деактивации и утилизации. Навсегда. – Последнее слово прозвучало с угрожающей чёткостью. – Решение за вами. Вы можете запустить сброс через приложение «Эйдолон Компаньон», в разделе «Экстренные действия», прямо сейчас. Или… – Лёгкий, но чёткий акцент. – …рискнуть.