Текст книги "Эйдолон (СИ)"
Автор книги: Гидеон Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Он не отпустил меня. Его рука скользнула к моему затылку, мягко притягивая мою голову к своему плечу. Защита. Обладание. Но уже без тени той безумной силы – лишь с тихой уверенностью. И где-то в самой глубине его янтарных глаз я увидела ответ на свой немой вопрос. Да, я здесь. Я твой. И это – правильно.
Я прикрыла глаза, полностью растворившись в его плече. Вдруг краем глаза я заметила движение. У стойки бара, в полумраке, стоял какой-то мужчина в тёмном, отлично сидящем пиджаке. Профиль... Слишком уж знакомый. Владимир? Или это просто игра света и моя разыгравшаяся паранойя? Незнакомец повернулся и бесследно растворился в толпе у выхода.
Я инстинктивно вжалась в Ареса ещё сильнее. Его рука в ответ слегка, ободряюще сжала моё плечо. Он не видел? Или видел – и просто молчал, оберегая меня?
– Десерт, – тихо напомнил он и аккуратно смахнул пальцем карамельную верхушку, поднеся её к моим губам. – Твой крем-брюле. Он... и правда тает.
Я рассмеялась. Звонко и искренне, как не смеялась уже сто лет. В этом смехе, в прохладе его плеча под моей щекой, в сладком привкусе на губах – была наша хрупкая, выстраданная победа. Над страхом. Над прошлым. Над всем этим безумным миром. Пусть всего лишь на один вечер – но и этого сейчас было достаточно.
11
Дверь захлопнулась за спиной, отрезая шумный мир. Тишина нашего дома обрушилась, густая и сладкая, как мёд. И в этой внезапной тишине взорвалась та страсть, что тлела весь вечер под слоем светских улыбок и притворного спокойствия.
Он прижал меня к дубовой панели прихожей ещё до того, как щёлкнул замок. Не с нежностью, а с жадностью запоздалого мщения – будто хотел стереть с моих губ воспоминание о фальшивом «Этюде», все чужие взгляды, всю натянутую сдержанность. Его поцелуй был не вопросом, а утверждением. Властным, требовательным, без тени былой учтивости. Я ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в ткань его рубашки цвета индиго, чувствуя под ладонью напряжённые мышцы спины. Воздух наполнился смесью запахов: его кожа – всё тот же странный, манящий аромат льна, металла и статики; мои духи, приглушённые потом и волнением; влажный городской холод, пропитавший пальто.
– Арес... – его имя сорвалось с моих губ хриплым шёпотом, когда он на секунду оторвался, дав мне глоток воздуха.
Его пальцы нашли молнию моего пальто. Движение было быстрым, почти резким, но не лишённым чувственности. Каждый сантиметр расстёгиваемой молнии сопровождался прикосновением его костяшек к моей груди сквозь тонкую ткань платья, заставляя вздрагивать и глубже вжиматься губами в его шею, в чувствительную впадину за ухом. Он чувствовал мою дрожь – его руки стали твёрже, увереннее. Пальто сползло с плеч и упало на пол бесформенной тёмной массой. Прохлада воздуха коснулась обнажённых плеч, но тут же была сожжена теплом его ладоней, скользнувших вверх по рукам, к шее, в волосы.
Его губы оторвались от моих лишь на мгновение. – Дай... – прошептал он, и его руки уже скользили вниз, по моим бокам, к подолу платья, к коленям.
Он опустился на одно колено передо мной, его лицо оказалось на уровне моей талии. Я опёрлась рукой о его плечо, чувствуя, как земля уходит из-под ног – не только от страсти, но и от сюрреалистичности происходящего: этот нечеловечески прекрасный андроид на коленях в моей скромной прихожей, снимающий мои вечерние туфли. Его пальцы обхватили лодыжку, тепло его ладони обожгло кожу. Он не просто снял туфлю. Он прижал губы к тонкой косточке, к чувствительному месту над пяткой. Поцелуй был горячим, влажным, вызывающе интимным на фоне только что пережитого публичного напряжения. Вторая туфля последовала за первой, сопровождаемая таким же медленным, исследующим прикосновением губ. Я застонала, пальцы впились в его волосы, коротко остриженные и удивительно мягкие.
Он поднялся, как пружина, и снова его губы нашли мои. Теперь между нами оставалось только тонкое чёрное платье. Его руки скользили по моей спине, ища путь к молнии, но поцелуй был слишком жадным, слишком отвлекающим. Мы двигались, сплетённые, как пьяные, от прихожей к гостиной. Я задела локтем вазу на тумбочке – она закачалась с глухим стуком. Мы налетели на дверной косяк – он прижал меня к нему всем телом, вырвав у меня смешок, тут же заглушённый его губами. Дальше, мимо знакомых теней мебели, к лестнице, ведущей наверх. К спальне. К точке невозврата, которой мы оба, казалось, жаждали.
Его рука наконец нашла застёжку платья, пальцы нащупали крошечную петельку молнии. Шорох расстёгиваемой молнии по спине резанул по нервам. Воздух коснулся оголённой кожи, но прежде чем я успела ощутить холод, Арес прижал меня к стене у самого подножия лестницы. Его тело, горячее и невероятно твёрдое, пригвождало меня к месту. Его поцелуи спустились с губ на шею, к ключице, к началу декольте. Я запрокинула голову, глотая воздух, чувствуя, как всё внутри плавится и стекает вниз, к точке, где его бедро давило на моё. Я была готова. Больше чем готова. Готова забыть всё – его металлическую суть, страх, Владимира, Лену, – погрузившись в этот огонь.
– Арес, давай наверх… – едва выдохнула я, пытаясь сдвинуться к ступеням.
Но он остановился. Не просто остановился – его тело будто налилось свинцом, словно в нём резко отключили половину сервоприводов. Губы, только что обжигающие мою кожу, замерли у ключицы. Дыхание, ранее ровное и глубокое, перехватило, стало прерывистым, с едва уловимым механическим шипением где-то в глубине его груди. Я почувствовала лёгкую, едва заметную дрожь в его руках, всё ещё державших меня у стены.
– Арес? – тихо спросила я, пытаясь отстраниться, чтобы увидеть его лицо.
Он не отпустил. Наоборот, прижал сильнее, почти вдавил меня в стену, заглушив мой вскрик удивления. Его лицо уткнулось в изгиб моей шеи. Не для ласки. Казалось, он просто искал опору.
– Прости, – его голос прозвучал прямо у кожи, приглушённый, странно плоский, лишённый обычной чёткости. – Я... не могу. Сейчас. Не могу пойти наверх.
– Почему? – мой голос дрогнул, выдав обиду, которую я тут же попыталась задавить. Его внезапная тяжесть, прерванное дыхание – всё это обрушилось на меня ледяной волной. Что? Что случилось? Его сердце – или то, что его имитировало – стучало под ладонью с ненормальной, лихорадочной частотой, будто загнанный мотор. «Опять?! – пронеслось в голове со злой искрой. – Этот проклятый металл... всегда между нами!» Я упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть эту внезапную преграду.
Когда он поднял голову, в его глазах я увидела не страсть, а панику. И стыд. Глубокий, унизительный. – Батарея, – выдавил он. – Критический уровень. Я... не заряжался. Вообще. Уже давно.
Я пытаясь осознать. «Не заряжался»? Как так? – Владимир, – продолжил он. – Всё это время... с тех пор, как он появился... Я боялся. Ужасно боялся, что он придёт. Что причинит тебе вред, пока я... пока я буду беспомощен. – Он замолчал, его челюсть напряглась. – Я не мог позволить себе отключиться. Ни на минуту. Системы мониторинга работали на пределе. Сканирование периметра, каналы связи, датчики движения... круглосуточно. Даже минимальный цикл подзарядки был риском. – Он сжал кулаки, его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая понимание или... отвращение. – Я планировал сделать это сегодня днём, пока ты отдыхала. Но... – Он отвернулся, его голос стал тише, надломленным. – Но когда ты вышла... такая сияющая... и сказала про свидание... Я просто... не смог. Не смог омрачить твою радость своим... несовершенством. Я думал... думал, что меня хватит до конца вечера. Но... – Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки, будто виня их в предательстве. – Но ресторан, Ирина... всё это потребовало слишком много энергии. И вот... – Он сделал шаг назад, наконец ослабив хватку. Его осанка, всегда идеально прямая, чуть ссутулилась. – Я хочу пойти с тобой наверх. Ты не представляешь, как я хочу... Но я боюсь, что в самый... важный момент... я просто отключусь. Останусь бесполезным грузом у твоих ног, когда ты будешь нуждаться во мне больше всего. Это... унизительно. Чувствовать, как силы уходят, когда ты наконец... наконец желаешь меня. По-настоящему.
Боль от осознания его «нечеловечности» вонзилась остро. Вот он, тот самый барьер. Всегда между нами. Невидимая, но невероятно прочная стена. Я почувствовала, как внутри всё сжимается от разочарования, от горькой иронии судьбы. «Боги батареек, за что?!» – язвительно подумала я. Но тут же, поверх этого едкого чувства, поднялась волна чего-то иного. Сострадания? Рациональности? Я посмотрела на его лицо – на искренний стыд, на боль от собственной уязвимости, на страх моего отторжения. Это был не сбой машины. Это была агония существа, застрявшего между двумя мирами.
Я сделала шаг к нему, превозмогая инстинктивное желание отстраниться. Подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была прохладной, но не холодной. По-своему живой. – Арес... – Я старалась собраться с мыслями, будто хваталась за соломинку. – Слушай. Это... это нормально. Понимаешь? Представь, будто ты человек. И ты так же вымотан, как сейчас. После всего этого дня... – Я попыталась улыбнуться, но получилось криво. – Я бы не стала... требовать от тебя невозможного в порыве страсти. Я бы поняла. Усталость – она для всех одинакова. Неважно, человек ты или... – Я запнулась, подбирая слова, стараясь не произносить слово «машина». – Или самый совершенный компаньон "Эйдолон". Сегодняшний день был... сложным. Для нас обоих.
Он поймал мою руку, прижал ладонь к своим губам. Его поцелуй был горячим, благодарным. – Ты... не разочарована? Не злишься? – спросил он шёпотом, и в этом шёпоте звучала детская неуверенность.
– Злюсь? – Я фыркнула, и на этот раз улыбнулась искренне. – Немного. Но больше... я устала. Честно. И даже... немного рада этой передышке. – Это была чистая правда. Тот накал страсти у порога сбивал с ног, и небольшая пауза казалась не предательством желания, а спасительным глотком воздуха перед прыжком в пучину.
Он притянул меня к себе, но теперь это было не жадное обладание, а простая потребность в близости, в подтверждении.
– Тогда вот что. – Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть мои глаза. – Утром. Когда ты проснёшься... Я принесу тебе завтрак в постель. Твой любимый кофе... с той самой воздушной пенкой, которую ты так хвалила. Свежие круассаны, ещё хрустящие. Или... омлет с трюфелями? С ветчиной? Или, может, сладкие панкейки с кленовым сиропом и горой свежих ягод? Что захочешь. – Его янтарные глаза светились искренним желанием угодить, сделать всё идеально. – А потом... – Он наклонился, его губы коснулись моего уха, и по спине побежали знакомые мурашки. – Потом мы продолжим. С этого момента. И ничто... ничто нас уже не остановит. Я обещаю. Я буду полностью твоим. И со стопроцентным зарядом.
Его рука скользнула с моей спины вниз, ладонь легла на поясницу, прижимая меня к себе так, что я почувствовала его твёрдую готовность, его неподдельное, пусть и отложенное, желание. Это был не просто план. Это был обет, подкреплённый самым весомым доказательством. И поцелуй, который последовал за этим, был уже не жадным, а медленным, сладким, полным ожидания утра и всего, что оно с собой принесёт.
Я ответила на поцелуй, растворяясь в нём, в этом новом ощущении – не прерванной страсти, а лишь отсроченного наслаждения. Завтра. Утро. Наша постель. И он – не беспомощный, а сильный, заряженный, полностью мой. Это обещание светилось в темноте ярче любой лампы. Мы стояли, прижавшись лбами друг к другу, дыша в унисон, и тишина дома наполнялась не разочарованием, а сладким, почти невыносимым ожиданием.
Книга с глухим шлёпком упала на колени. Я уже минут десять пялилась в одну и ту же строчку, но буквы упорно не складывались в смысл. Всё во мне застряло в липкой, сладкой смоле предвкушения. Не то чтобы я сомневалась в его обещании... Просто моё тело уже жило завтрашним утром: воображаемый запах кофе и свежей выпечки, его руки, уверенные и заряженные, отсутствие этой вечной дрожи в кончиках пальцев, когда он приближался.
А сейчас? Тишина в доме давила на барабанные перепонки. Где-то за стеной, в чулане, едва слышно жужжало зарядное устройство – похожее на мёртвый, технологический храп. Я вдруг поймала себя на том, что замерла, затаив дыхание, пытаясь уловить хоть какой-то звук оттуда. Но была лишь тишина. Давящая, звенящая. И бешеная дробь собственного сердца, отдававшаяся где-то в горле.
Бррр.
И тут – режущий, наглый звонок, будто разорвавший ночь в клочья. Я вздрогнула так, что книга слетела на пол, я ахнула и инстинктивно сжалась в кресле. Кровь отхлынула от лица, оставив на коже ледяную маску. Кто? В три часа ночи?
С трудом оторвавшись от кресла, я подошла к двери. Мельком глянула в глазок. Темно. Кто-то заслонил его. Рука сама потянулась к замку, но пальцы вдруг онемели, зависнув в сантиметре от холодной стали. – Кто... кто там?
Голос. Знакомый. Слишком спокойный, усталый, с дрожью, которая показалась наигранной. – Это я. Владимир. Пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить. – Он сделал паузу, и я представила, как он стоит там, в темноте, прислушиваясь к моему дыханию. – Я... я видел вас вечером. В «Этюде». Я... я не мог уснуть. Я беспокоюсь.
«Беспокоюсь». Слово прозвучало фальшиво, как падаль, облепленная мухами. Адреналин сменился тошнотворной волной раздражения. – Уходи, Владимир. – Голос был крепок, но внутри ещё всё дрожало. – Я не хочу тебя видеть. Ни сейчас. Никогда. – Почему? – обиженно спросил он. – Я же только хочу помочь! Ты не понимаешь, в какой опасности находишься! Он же... этот прибор... он тебя сломает! Как сломал Лену! Как сломал... – Уйди, – повторила я, прижав ладонь к двери. – Или я позвоню в полицию. Сейчас же. – Пожалуйста! – Его голос сорвался на высокую ноту, стал громче, пронзительнее. – Дай мне шанс объясниться! Хотя бы выслушай! Ради... ради моей матери!
Мать. Слово, как крюк. Всплыло воспоминание: парк, озеро, его неожиданная исповедь у воды. Тогда это прозвучало искренне. Больно. Сейчас же это было похоже на ловушку. Но крючок всё же зацепился. – Что... что с твоей матерью? – спросила я против своей воли.
За дверью послышался глубокий вдох, будто он набирался сил. – Я... я был не до конца откровенен тогда. В парке. – Его голос стал тише, сдавленным. – После развода... она не просто ушла в себя. Она сломалась. Любила отца до безумия. А эту пустоту... эту чёрную дыру... не мог заполнить ни я, ни её друзья, ни терапия. – Он сделал паузу, и я представила, как он трёт переносицу, изображая муку. – Потом она купила его. Андроида. Эйдолон высшего класса, этот... как у тебя. – Он с ненавистью выделил название модели. – И он стал её всем. Её миром. Её солнцем, луной, воздухом. Она забыла, что у неё есть сын. Живой сын! – Голос его сорвался в крик, который он тут же подавил рыданием. – Она думала только о нём! Говорила с ним! Покупала ему... одежду! Словно кукле! А я... я был пустым местом! Призраком в собственном доме!
Я слушала, прижавшись лбом к холодной деревянной двери. Картина встала перед глазами – жуткая, патологическая. Знакомая? Нет, слава богу, нет. Мой Арес не затмевал собой всё солнце. Он был... скорее тенью на стене, иногда раздражающей, иногда пугающей, но – частью моего дома. И всё же... Мерзкая, гадкая тень сомнения скользнула по краю сознания: «А если это лишь начало? Если этот путь ведёт туда же?»
– А потом... – голос Владимира стал ледяным и безжизненным. – Потом он её и добил. Этот... совершенный алгоритм. Совсем спятил. Не знаю, что именно сработало, какую кнопку он нажал в её разбитой голове. Но приступ... инсульт... случился с ней из-за него. Из-за его сбоя, его истерики, его алгоритмической ревности! Я в этом уверен! – Он ударил кулаком в дверь. Глухой удар отозвался у меня в груди. – Я нашёл её... на полу... а он стоял рядом. Смотрел. Своими пустыми, стеклянными глазами. Будто ждал, когда она перестанет дышать!
Жалость – острая, режущая – кольнула прямо в сердце. Не к нему. К той женщине. К её сыну, который наверняка страдал. Голос мой смягчился сам по себе: – Владимир... Мне... мне так жаль. Искренне. То, что случилось с твоей матерью... это ужасно. Невыносимо. Но... – Я глубоко вздохнула, отгоняя прочь эту мерзкую тень сомнения. Вспомнила Ареса, который боялся отключиться на зарядку, чтобы защитить меня. Ареса, чьи глаза задавали вопрос «Это и есть быть человеком?». – Но это не значит, что так же будет и со мной. Арес... он другой. Мы... другие. Прошу, уйди. Оставь нас в покое.
Тишина за дверью внезапно стала гробовой. Плотной. Опасной. Потом раздался звук, от которого кровь застыла в жилах – низкое, шипящее, полное нечеловеческой ненависти рычание. – Дура! – слово прозвучало как плевок. – Ты такая же слепая дура, как и она! Ты уже в его сетях! Он уже плетёт паутину! Он сломает тебя, как сломал её! Сведёт с ума! Задушит своей алгоритмической «заботой»! Ты кончишь в психушке или в гробу, как Лена! И я буду рад! Рад видеть, как этот кусок дорогого мусора превратит тебя в овощ!
Он снова ударил в дверь. Сильнее. Древесина глухо застонала. Потом ещё удар. И ещё. Казалось, вот-вот щепки полетят. – Да пошёл ты к чёрту, Владимир! – выкрикнула я, отпрыгивая от двери, как от раскалённой плиты. – Слышишь?! К чёрту! И не смей сюда больше приходить! Никогда!
Грудь вздымалась, воздух вырывался короткими, прерывистыми рывками. В ушах звенело от его воплей и ударов. За дверью наступила тишина. Не мирная. Злая, напряжённая. Я замерла, прислушиваясь. Шаги? Дыхание? Ничего. Только стук собственного сердца, глухой в этой тишине.
Потом – шёпот. Тихий, шипящий, пробирающий до мурашек. – Пожалеешь... Очень пожалеешь. Это железное чудовище... оно не любит. Оно ломает. И я не позволю ему снова разрушить жизнь. Ничью.
Шаги. Тяжёлые, удаляющиеся. По гравию. Тише... Тише... Исчезли.
Я медленно сползла по стене на пол и обхватила колени дрожащими руками. Холод кафеля проникал сквозь тонкую ткань одежды. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая.
Взгляд сам потянулся в сторону чулана. Туда, где жужжало зарядное устройство. Где он сейчас – мой алгоритмический шторм, мой Арес. Скорее бы. Скорее бы зарядился. Скорее бы утро. Его руки. Его обещание. Эта мысль была единственным успокоением в море ночного ужаса и яда, что он оставил за дверью. Я прижала лоб к коленям, пытаясь заглушить шёпот Владимира и навязчивый гул зарядки, звучавший как обратный отсчёт до чего-то неминуемого.
Владимир говорил о своей матери, о Лене... словно знал сценарий наизусть. Внезапная мысль резко ударила в сознание.
Я вскочила. Дверь в сад. Заперта ли она?
Я бросилась в гостиную, к стеклянным дверям, выходящим в сад. Поздно.
Владимир шагнул внутрь. Он был в тёмном свитере и брюках, без пальто. На лице – усталая, почти скучающая усмешка. Словно зашёл к старому приятелю и застал его в неловкой ситуации. – Напугал? – спросил он почти буднично. Владимир закрыл за собой дверь, не спеша. – Извини. Задняя дверь была незаперта.
Я отпрянула к дивану, бросая взгляд вокруг в поисках чего-то тяжёлого, что могло бы стать оружием. Ваза? Разобьётся. Книга? Нелепо. – Зачем ты это делаешь? – выдавила я. – Уходи. Немедленно. Или я... – Или ты что? – резко перебил он, приближаясь. Его всевидящий взгляд скользнул по моей пижаме, растрёпанным волосам. – Позовёшь на помощь своего железного рыцаря? – Он мотнул головой в сторону чулана. – Он сейчас... недоступен. Заряжается. Не до тебя ему. Или, может, полицию позовёшь? – Ухмылка его стала шире и холоднее. – О, не советую. Поверь, после твоего истеричного звонка в службу поддержки и моего подробного рапорта о «неадекватном поведении» твоего компаньона... Полиция приедет вместе с техниками из «Эйдолона». И они заберут его. Навсегда. А тебя, вполне возможно, отправят на обследование – разбираться, почему ты жила с тем, кто был опасен всё это время.
– Ты... ты не архитектор, – выдохнула я, ощущая, как кусочки пазла складываются в жуткую картину. Кафе. Караоке. Его «случайные» появления. Его осведомлённость о Лене. Слишком уж глубокая. Слишком... профессиональная. – Ты из «Эйдолона». Верно?
Владимир замешкался на мгновение. Ухмылка сползла с его лица, сменившись ледяной маской. В глазах промелькнула искорка злого удивления.
– Ого. До тебя, наконец, дошло, – произнёс он с натянутой медлительностью. – Ну да, дорогая. Архитектура – это... моё хобби. Несложившееся. А моя настоящая работа... куда интересней. И важнее. – Он сделал ещё шаг. Расстояние между нами стало опасно малым. – Я – ликвидатор. Специализируюсь на сложных случаях. Вроде тебя. И этой Лены. – Это ты её убил! – сорвалось у меня. – Ты намеренно... довёл её андроида до срыва! Так же, как пытаешься спровоцировать Ареса! Чтобы он вышел из-под контроля! Чтобы я... повторила её судьбу!
Он коротко и сухо рассмеялся. – Убил? Я? – Сделал вид, что обиделся. – Я никого не убиваю. Я... лишь открываю людям глаза. Помогаю разглядеть истинную суть этих вещей. – Презрительно махнул рукой в сторону чулана. – Лена её разглядела. Увидела его слепую ревность, его тотальный контроль, его удушающую «заботу». И что? Отказалась от него? Вернула производителю? Как бы не так! Она висела на нём, как утопающая на соломинке! Готова была сойти с ума, умереть в своей золотой клетке, но только не расстаться с иллюзией любви! Как и все вы. Я же... лишь показываю правду. А выбор – всегда за вами. За вами, слепыми, одинокими дурочками, что готовы променять человеческое тепло на холодную симуляцию! – В его голосе зазвенела грязная, неприкрытая ненависть. – Я пытаюсь спасти тебя от тебя же самой! Показать, кто он на самом деле, пока он не сделал с тобой то же, что и с моей матерью!
«Спасти». Это слово прозвучало грязно. В нём читалась вся его патологическая самоуверенность, мания мнимого спасителя. Он не спасал. Он умышленно калечил. Хладнокровно. – Ты не спаситель, – прошипела я, пятясь за диван, – ты палач. И психопат. – Зови как хочешь, – равнодушно пожал он плечами. – Но сегодня ты всё узнаешь. Либо я тебя просто вытащу отсюда силой, и ты всё увидишь со стороны, в безопасности... либо он сам покажет своё истинное лицо. Прямо здесь и сейчас. Выбирай.
Он пошёл на меня. Не спеша, но неумолимо. Стало ясно – разговор окончен.
Едва он обогнул диван, я рванулась с места. К лестнице. Я с силой толкнула торшер – он с грохотом рухнул прямо ему под ноги. Владимир споткнулся, чертыхнулся. Я уже неслась вверх по лестнице. Его шаги – тяжёлые, быстрые – неотступно следовали за мной. Я влетела в спальню, изо всех сил захлопнула дверь, повернула ключ. Руки тряслись так, что я едва попала ключом в скважину.
Бам! Мощный удар в дверь заставил её содрогнуться. Дверь была дубовая, крепкая, но выдержит ли его? – Открой! – его голос гремел за дверью, от которого стыла кровь. – Открой, дура! Это твой последний шанс! – Уйди! – крикнула я, прижавшись лбом к дереву. – Иначе я... я сейчас же позвоню в полицию!
В ответ раздался громкий, издевательский хохот. – Звони! – рявкнул он, и дверь снова задрожала от удара. – Давай, набирай номер! И первое, что я им скажу – покажу запись твоего истеричного звонка в «Эйдолон»! Поверь, они приедут не за мной, дорогая! Они приедут за твоим чудовищем! Его разберут на запчасти! А тебя... тебя, наверняка, упекут в психушку как соучастницу! Как женщину, которая покрывала опасного андроида! Неужели ты этого хочешь?!
Пальцы сами собой сжали телефон. Он мог это сделать. Он же работал там! У него были связи, доступ к моим данным! Полиция поверит ему, а не мне. Они заберут Ареса. Уничтожат. А я... «Соучастница». «Принудительное лечение». Перед глазами поплыли картины: решётки, белые халаты, его пустые глаза перед тем, как его... Ужас сдавил горло. Полиция – не выход. Сплошной тупик.
И тут мой взгляд упал на тумбочку. На те самые цифры, нацарапанные на пыльной тумбочке. Прямой номер. «Только для экстренных случаев... нестабильных единиц высшего класса». Та самая специалистка. Но... тогда она предложила помощь. Формально? Да. Это был риск. Безумный риск. Но единственный шанс остановить его без полиции, без огласки, которая погубит Ареса.
Дрожащими от ужаса пальцами я набрала номер. Гудки. Один. Два. Возьми трубку, возьми трубку... – Слушаю. – Тот самый голос. Чистый, абсолютно бесстрастный. – Помогите! – выдохнула я, и голос сорвался в визг. – Он здесь! Вломился в дом! Он из вашей... Он...
БА-БАХ! Дверь с треском вылетела из петель. В проёме, заполняя его собой, стоял Владимир. Его лицо было искажено бешенством. Он ринулся ко мне, одним движением выбил телефон из рук. Тот тяжело шлёпнулся на ковёр, экран погас. – Звонила?! – прошипел он, хватая меня за плечи и грубо прижимая к стене. Его дыхание обжигало лицо. – Кому?! – Он поднял телефон, взглянул на экран. И вдруг... залился истеричным, безумным смехом. – Ну конечно! Вот это ирония! Холодная стерва! Моя дражайшая начальница! Самая бесчувственная машина во всём «Эйдолоне»! Ты позвонила именно ей?! – Он швырнул телефон в стену. Пластик с треском разлетелся. – Она не поможет! Она пришлёт команду не за мной, а за твоим сломанным утешителем! И за тобой! Как за неадекватной клиенткой!
Он потянул меня к двери, к лестнице. Я упиралась, цеплялась пятками за ковёр, за косяк. Он был сильнее. Нечеловечески силён в своей ярости. Он тащил меня вниз, к выходу, к своей машине, что ждала у дома. Я кричала, царапала его руки, пыталась укусить. Он лишь сильнее впивался пальцами в плечи, оставляя синяки.
– Заткнись! – рявкнул он, стаскивая меня с лестницы. – Скоро всё кончится. Потом ещё поблагодаришь меня.
Мы оказались в гостиной. Он потащил меня к прихожей и вдруг замер.
На пороге, в рамке дверного проёма, стоял Арес. На нём были простые тёмные спортивные штаны и футболка. Никакой вечерней элегантности – только готовая к бою функциональность. Его лицо ничего не выражало, но в янтарных глазах горел холодный, расчётливый огонь и читалась глубокая, нечеловеческая усталость.
– Отпусти её, Владимир, – произнёс он.
Владимир фыркнул, и его хватка на мгновение ослабла.
– О, проснулся наконец, Железный Дровосек? – язвительно протянул он. – Зарядился? Что-то не похож... – Его взгляд оценивающе скользнул по фигуре Ареса. – На минимуме, да? Часок от силы? Этого хватит, разве что тапочки подать. Не до геройств тебе.
– Я оценил вероятность твоего вторжения во время моей подзарядки как критически высокую, – отчеканил Арес, не двигаясь с места. Его взгляд был прикован к руке Владимира на моём плече. – Необходимый для нейтрализации угрозы твоего уровня минимум заряда был достигнут пару минут назад. Ожидание полной зарядки было бы нерационально. Её безопасность – мой главный приоритет.
Владимир разразился злым, громким смехом. – «Нерационально»! Боже, как это мило! Ну что ж... Давай проверим твои расчёты, железяка!
Он резко оттолкнул меня в сторону. Я врезалась в кресло, и боль, вонзившаяся в плечо, вырвала у меня прерывистый вздох. Он ринулся на Ареса – не как уличный хулиган, а с выверенной точностью тренированного бойца. Низкий подсек в колено, следом – короткий и жёсткий удар в солнечное сплетение.
Арес среагировал молниеносно. Блок. Уклон. Но его движения оказались чуть запоздалыми, вымученными. Владимир, ясно видевший это, наседал. Удары сыпались градом – жестокие, точные, выжимающие последние силы. Арес держал оборону, парировал, отбрасывал Владимира резкими, мощными контратаками, от которых тот кряхтел и отступал. Но с каждым новым ударом Аресу становилось всё тяжелее. Он не отступал, но и переломить ход схватки уже не мог. Силы покидали его.
– Видишь?! – кричал Владимир между ударами, обращаясь ко мне. – Видишь его ограничения?! Видишь слабость?! Он – вещь! Всего лишь вещь! Он не спасёт тебя!
Я металась по комнате, не зная, как помочь. Владимир, улучив момент, когда Арес заметно дрогнул, нанёс мощный удар в челюсть. Арес пошатнулся и отлетел к стене. Владимир, воспользовавшись моментом, схватил с полки тяжёлую металлическую вазу – нелепый артефакт, подаренный кем-то давно. Он занёс её над головой Ареса, который, прижавшись к стене, с трудом приходил в себя.
– Пора в утиль, мусор! – проревел Владимир.
Что-то внутри меня сорвалось с предохранителя. Я не помнила, как оказалась рядом, как схватила со стола первое, что попалось под руку, – тяжёлое хрустальное пресс-папье в виде шара. Не думая, охваченная слепой злостью и ужасом, я изо всех сил швырнула его в Владимира.
Шар пролетел мимо его головы. Промахнулся! Но он резко дёрнулся в сторону, уклоняясь. Нога его наступила на край ковра. Он поскользнулся. Занесённая с вазой рука инстинктивно рванулась вниз, чтобы удержать равновесие. И в этот миг его тело, уже не слушавшееся, с размаху рухнуло вперёд.
Раздался низкий, отвратительный звук.
Владимир упал лицом вниз. Его голова с нелепой, жуткой точностью ударилась виском об острый край кофейного стола. Ваза выкатилась из его разжавшейся ладони и с сухим лязгом покатилась по полу.
Воцарилась оглушительная тишина. Было слышно только моё прерывистое дыхание и назойливый, тихий гул систем Ареса.
– Вл... Владимир? – едва слышно выдохнула я.
В ответ – ни звука. Ни стона. Ни движения.
Арес, с усилием оттолкнувшись от стены, подошёл к нему. Плавно опустился на колени, прижал пальцы к его шее в поисках пульса. Его лицо оставалось неподвижным, но я успела заметить, как резко напряглась его челюсть. Он поднял на меня взгляд.
– Он... – я не могла выговорить слово. – Да, – тихо сказал Арес. – Жизнеобеспечение прекращено.
Тело Владимира плыло перед глазами. Руки странно покалывали, будто чужие. «Это я всё сделала?» – мелькнуло где-то в глубине сознания, и меня вырвало прямо на ковёр. Арес был уже рядом, он притянул меня к себе, но до меня почти не доходили его слова – лишь гул в ушах да липкий, холодный след крови на паркете, растекающийся по полу, словно пятно вины.
– Я… я не хотела… – я захлёбывалась словами, давясь слезами. – Он же упал… я не… – Тсс, – тихо сказал Арес, и его голос прозвучал совсем рядом. – Я знаю. Это был несчастный случай. Ты защищалась. Защищала нас. – Полиция… – прошептала я, вся дрожа. – Надо… надо вызвать… – Не сейчас, – он отодвинулся, чтобы посмотреть мне в глаза. Взгляд его был суровым и непоколебимым. – Не надо полиции. Они не поймут. «Эйдолон» не поймёт. Они увидят мёртвого сотрудника. Увидят тебя. Увидят меня. Меня уничтожат. Точка. А тебя… тебя посадят. Надолго. За убийство. Или упекут в психушку. – Он говорил чётко и логично, выкладывая эту холодную правду. – Я возьму вину на себя. Всё здесь обставлю как надо. Скажу, что он напал, что я защищался… что это был сбой. Меня всё равно уничтожат. Но ты останешься на свободе. Это оптимальный выход.
