Текст книги "Бывший для разведенки. Дом на двоих (СИ)"

Автор книги: Гера Лидерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 29
Правильный ответ

Какая же горькая правда вылетает наружу. Тщательно охраняемая, за семью печатями.

Набитые шкафы, шкатулки и этажи огромного дома быстро обращаются пылью. Нет, я не хочу обесценивать построенную карьеру и бизнес. Я молодец. Это важное, очень. Я доказала что могу.

И смогу и дальше.

Но с работы нужно куда-то возвращаться. А мне некуда.

Пустой дом, оказывается, мне не в радость. Вот посажу сирень и овчарку заведу. Огромную и умную. И кота, обязательно. Со Слуцким разведусь, может, эко сделаю. Денег мне на безбедную жизнь хватит, могу позволить и декрет.

Будет и мне, кого любить, и за кого в фарш перемалывать.

– Что надо сделать?

Громов. Выбивает из жужжания мыслей. Поднимаю взгляд и сносит. Намертво к месту припечатывает.

В серых глазах – ворох. Навалено, наломано, как и между нами мои чемоданы. Ветошь, пыль, новое, старое и всё в запахе сирени. Той самой, под которой мы так отчаянно целовались, пока бабушка не видит.

– Ничего, – горечь перекрывает кислород, а я отчаянно сдираю туман отёкшими веками. – Я давно тебя простила.

Удивлённо прислушиваюсь к себе. Правда, простила. Молодые и глупые, накрутили, навертели.

Простила и отпустила.

А потом увидела снова и конец. Пишите письма мелким почерком. Я уехала, твоя крыша.

Кто же знал, что нет никакой первой любви. Есть только одна-единственная и навсегда. У меня. Что с ней теперь делать, совершенно непонятно.

– Светляк, чепуха получается, – цокает, растягивая губы до трещин, а я согласно киваю.

– Да, получается.

Тишина. Что говорить? Извиняться ему без толку, мне делать вид, что всё хорошо, тоже. Не смогу я затереть случившееся.

Я его два года ждала. Писала каждый лень, дни отсчитывала, когда вернётся.

А он за два дня другую нашёл. Потому что молодой, горячий, глупый и отлично фантазирует.

– Кстати, Рита чудо, – прокашливаюсь и неловко перебираю валяющиеся тряпки, в попытке хоть как-то занять тяжёлую тишину. – Очень активная и сообразительная девочка.

– Местами с перебором.

– Ой, ладно, – фыркаю. – Скажи ещё, что до сих пор злишься за багажник.

– За багажник я её дяде Мише ноги выкручу. А вот за соседскую баню придётся расплачиваться.

– Оу.

– Ага.

– И не скажешь, что родилась на два месяца раньше, – запинаюсь, когда по лицу Громова проходит тень. – Сочувствую… вам с Леной. Сложно наверняка с недоношенной.

– Если бы я к тебе не поехал, родилась вовремя, – выдыхает он внезапно, а затем, сгребая ёжик волос, поднимается с кровати, пока я осоловело хлопаю ресницами. – Не, ты так не смотри. Ты здесь ни при чём, мой косяк. Я даже не понял толком, зачем поехал. Увидеть тебя хотел до одури, – хмыкает, пока я прикладываю ладонь к содрогающемуся сердцу. – Ещё бабушка твоя волновалась очень, просила съездить. Ленка сразу заартачилась, поругались. Не доехал.

Не понимаю, что чувствую. А это важно! Очень! Вот то, что он сейчас говорит, почему-то максимально то самое. Бьёт куда-то мимо поросшей раны, прокладывая новый маршрут.

– И ты бы бросил Лену с маленьким ребёнком бросил? – осторожно спрашиваю, облизывая вмиг высохшие губы. – Если бы доехал. Ради меня.

Оно. Сердце подпрыгивает.

«Скажи правильно сейчас», – умоляю, наблюдая за его лицом.

Смотрит, как на умалишённую.

– Светлячок, ты прости меня, конечно. Любил тебя до одури, но нет. Я молодой и тупой был, а не конченый. Ребёнка назад не переметаешь. На кой хер я на ней женился тогда? Тебя от упыря забрал бы, да. Нашла бы себе кого-то другого, нормального. А я жил бы так же, как и прожил. Думая, что ты счастлива.

Молчим. Сердце заходится в смятении. Взгляд блуждает, под рёбрами гул. В ушах, ногах. Везде. И всё так странно, но мне настолько хорошо оттого, что он говорит. Медленно встаю.

Громов удивлённо смотрит, как я на цыпочках приближаюсь к нему, перешагивая на разбросанные вещи и чемоданы. Пока не оказываюсь вплотную к тяжело дышащему Громову. Глядя прямо в переливающиеся сталью глаза, приподнимаюсь и царапаю губы о щетину, пока ладони обводят широкую грудь.

– Это что? – хрипло.

– Возможно, правильный ответ, Громов, – шепчу, от душащего меня запаха сирени.

В следующий миг я оказываюсь прижата к мощному телу, а рот растворяется в неге тягучего поцелуя.

А за окном поют и поют, запуская машину времени.

Глава 30
Задачка на счастливую жизнь

– Ку-ка-ре-ку!

– Петька, паразит! На суп пойдёшь! Сколько можно орать!

– Нюрка, я твоему петуху клюв выверну!

– А ты за своим петухом смотри, Митрофановна!

– Васька, да выключи жужжалку, ни слышно же!

Эх.

Хорошо утром в деревне.

С трудом продираю глаза под аккомпанемент из курятника, рёва двигателя мотоблока и крики соседей.

Зато запах. М-м. Он снимает проснувшуюся было головную боль. Смесь из сырой земли, травы, сирени и чего-то невероятно свежего. Ночного. В комнате прохладно и тихо, только легонько постукивают стрелки часов.

– Рано ещё. Спи, – раздаётся где-то за подголовником.

Выгибаю шею. За столиком, согнувшись в три погибели, сидит Громов.

И перебирает листы из знакомой папки.

– ЭЙ, а ты в курсе, что нельзя чужие вещи трогать? – поднимаюсь, прижимая одеяло к груди.

Она ноет, напоминая о том, что слово «чужие» неуместно в нашей ситуации. Уж больно живы ещё и поцелуи, и укусы, и рваные стоны.

– Один, один, – пожимает плечами, пока я сооружаю платье-кокон из одеяла и касаюсь босыми ногами пола. – Тапки там. Принёс. Сквозняк, не ходи босая.

Дуюсь. Мне, может, нравится? Ветерочек нежно окутывает ступни, а полосатый коврик мягко пощипывает кожу, когда поднимаюсь под жалобный стон пружин.

Бедные. Досталось им.

В тени комнаты оглядываюсь и натыкаюсь на собственное отражение в потускневшем зеркале.

Лохматая, кудрявая. С красными щеками и ещё не отошедшими от сна глазами.

Но какая-то невероятно красивая.

Воздух у нас здесь такой. Волшебный.

Ураганом выметает глупые комплексы из головы.

Любопытство толкает вперёд. Переглянувшись с котом, тихонько подходим к Громову со спины. Но, естественно, разве можно хоть что-то для него сделать неожиданно.

Даже не вздрагивает, когда я со спины обхватываю его за шею.

– Скучный ты, Громов. Уткнулся в бумажки носом, – Вздыхаю, пробегая взглядом по знакомым строчкам нашего со Слуцким договора. – Демьян живой хоть?

– Обещал нас засудить, – цокает, пока я задумчиво очерчиваю ногтем небольшой шрам у него на виске. – Нервный адвокат у тебя.

– Но верный.

– Есть такое.

– То есть всё-таки не Демьян?

Отрицательно машет головой и, поджав губы, переворачивает новый лист.

– Что ты ищешь?

– Золотой ключик, – Громов задумчиво щёлкает языком, но, заметив мой скептический взгляд, закатывает глаза. – Светлячок, я, вообще-то, юрист.

Ой.

Вечно забываю, что менты – юристы. То есть, полицейские.

Неловко как-то после всего случившегося про них плохо думать. Массово. Везде козлы есть. А есть Громовы.

Укладываю голову к Громову на плечо. Перед глазами мелькают буквы и цифры, но думать совершенно не хочется. В голове дрема. Она опутывает мысли и заземляет их, не давая прорваться куда-то дальше.

Мне приятно зябко, щиколотки покусывает весенний ветер, а волосы то и дело шевелятся от того, как Громов периодически трётся о них щекой.

Хорошо так.

И безопасно.

Как можно от такого мужика уйти?

– Слав.

– М?

– А вы развелись-то почему?

Хмурится. Поворачивается ко мне, сканирует заспанное лицо. Но, не найдя ничего подозрительного, возвращается к бумагам.

– Я понятия не имею, если честно.

– Как?

Пожимает плечами, пока я недоверчиво сверлю взглядом смуглый висок.

– Нормально жили. Без фейерверков, тихо.

– Громов, от тебя жена ушла, а ты не соизволил спросить, почему?

– Рита выросла уже, поэтому я как-то не заморачивался. Не скандалили мы. Ленка спокойно ко мне Риту отпускает, да и живём рядом всё. Да, в город когда уезжает на смены, сложно бывает, особенно в ночную. Сейчас возраст подростковый, Рита обманывать активно начинает. Нет, чудила после развода, конечно.

– Рита?

Хмыкает.

– Обе. Ленка, как с цепи сорвалась. Месяца два мозги мне делала. Я так и не врубился, зачем было на развод подавать, чтобы потом истерики устраивать.

Зато я, наверное, понимаю. Видимо, сложно жить с мужчиной, который не твой. Хоть и идеальный.

Почему-то я ей сочувствую.

– Слав, я, если что, побег взяла от сирени.

– Ой, блядь, Свет, заканчивай, – фыркает он внезапно, а затем отбрасывает документы в сторону.

Подхватывает меня и под мой визг сажает себе на колени. Трётся носом о мой, пока я перебираю пальцами жёсткую щетину. Мягким поцелуем провожу по его губам своими. Мы касаемся кожей, ласкаемся не углубляясь.

А следом раздаётся гневный удар двери.

– Ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу! – удаляются истеричные девичьи крики по коридору, пока не доносятся из окна. – Ненавижу!

Громов устало закрывает глаза и медленно выдыхает. Предпринимаю попытку подняться, но Громов только крепче прижимает меня к груди.

– Я не нравлюсь твоей дочери, – грустно лепечу, разглаживая морщины на его лбу.

– Бывает. Возраст такой, я ей сам не всегда нравлюсь, как видишь.

– И у меня нет детей и, вероятно, никогда не будет.

– Опять же, как хорошо, что у меня есть. Плюс один взрослый в компании с сумасшедшим подростком, знаешь ли, никогда не помешает.

– Да, к тому времени, она уже будет совсем не подросток.

Замолкаем. Скрипит в груди, голова опускается. Не хочу думать.

– Три года, Громов. Даже подходить друг к другу нельзя.

А у нас каменоломня. Как её разбирать? Да и зачем? В нашем возрасте три года уже вечность. Сегодня я красивая и молодая, а в тридцать восемь уже непонятно, что случится.

Нужно оно?

Без гарантий на будущее.

Громов подбирает мой подбородок. Забирает выше, заставляет смотреть в глаза. Вливает в меня уверенность, а я снова обретаю землю под ногами.

Он ничего не просит и не обещает.

Но одновременно с тем снова происходит что-то важное.

– Светляк, давай договоримся. Я разберусь. Твоя задача делать, как здесь написано.

Три года.

– Громов, – хмурюсь, пока он усмехается. – Я хочу знать, что ты…м-м-м!

Губы тонут в глубоком поцелуе, а одеяло улетает на пол.

С другой стороны, может быть он прав.

Не так уж и сильно хочу знать.

Эпилог

Некоторое время спустя

Вы когда-нибудь пробовали катить чемодан по размытой грунтовой дороге, по которой не проехала ваша машина, застряв на полпути?

Незабываемые ощущения!

Грязь, говно и лёгкий ветер с лёгким привкусом земли на зубах, вместе с угрожающе курсирующими над головой тучами добавляют настроения. Нужного.

На убийство с особой жестокостью.

– Я тебе устрою, Громов, – зло пинаю покрытое чёрными пятнами когда-то белое недоразумение и смачно влетаю в лужу бежевыми лоферами, заливая брызгами брюки из экокожи.

Шляпка гневно бьёт по спине, плащ угрожающе развевается на ветру.

Как вместе со всем этим безобразием с неба жжёт солнце, ума не приложу. Но оно таки ставит целью испепелить меня прямо на глазах маленьких гусят, которых с громким га-га-га переводит через дорогу гусиное семейство.

Естественно, я торможу.

Потому что отец, видимо, за слоем грязи, усмотрев по мне лису, нервно бьёт крыльями и, вытянув шею, шипит, грозясь погрузить меня в геенна огненную.

Страшно?

Конечно.

Если бы не одно но.

– Сам ты, ш-ш-ш-ш! – рявкаю и взмахиваю чемоданом, а гусь недоумённо давится. – Не видишь, женщина беде! Куда наперерез⁈ Пшёл вон!

Ибо нечего бесить!

У меня зла ровно на одну персону отвешено!

Устав, останавливаюсь и, тяжело дыша, запрокидываю голову к небу. В кармане вибрирует телефон, который я уже устала менять.

«Госпожа Слуцкая, как вы прокомментируете…»

«Лана Романовна, буквально пару слов…»

«А правда ли, что…»

Шмыгаю носом, а затем тру его платком. Ловлю аромат свежего хлеба и печально вздыхаю.

Есть хочется.

И плакать.

И от счастья прыгать, прямо в этой чёртовой луже. Потому что хорошо.

А кто меня, собственно, останавливает?

Забив на шепотки и косые взгляды, я вприпрыжку отправляюсь, раскидывая вокруг куски грязи и влаги до нужного мне забора. Соседка Нюра давится чаем, завидев меня с терраски, а её строители, собирающие баню, роняют какую-то балку.

Хватаюсь за скрипучую калитку и с наслаждением распахиваю её, ступая загвазданными кедами на почищенную тропинку.

– День добрый! – ору, перекрикивая визг Васькиного мотоблока, который тот, судя по всему, запускает дело без дела.

– Здрасьте, – хором летит со всех сторон. – А вы чьих будете?

Слуцкая.

Не идёт мне, да?

– Внучка я баб Тамары, – улыбаюсь, щурясь на солнце. – Не узнали, что ли, баб Нюр? Света я.

– Светка, – ахает она, – ой, мамочки родные. А я то думаю, что у нас здесь за машины такие богатые разъездились. Ой, ой! – голосит, поднимаясь с места, пока я с наслаждением купаюсь в рее реакции. – Моя хорошая! Клань! Иди сюда, Светка приехала!

– Какая Светка? Громовская, что ль? – показывает голову из-за стола вторая бабулька. А затем, схватившись руками за лицо, подскакивает. – Точно. Наша Светка приехала! Мама дорогая, господи, а худая то!

Они подлетают с мест, бегут ко мне. Я – на встречу. Обнимаемся, смеёмся и плачем.

Как я и хотела.

– А Славка где?

– За тобой в Москву поехал, – рычит недовольное за спиной, а бабульки, зардевшись, многозначительно переглядываются. – На телефон отвечать не учили?

Упс. Виновато улыбаюсь.

– Ой, всё. Нам пора, там сериал, – квокочут бабульки, перебирая ногами, то и дело постреливая взглядами в нашу сторону. – Молодёжь.

Приятно быть молодёжью.

Разворачиваюсь и встречаюсь взглядом с обозлённым и равномерно покрытым грязью Громовым. Мы долго сканируем друг друга, пока пузырь смеха не лопается, достигнув максимума.

– Вброд пошёл забирать?

– Чего ржёшь? – смеётся, утирая слёзы, пока я судорожно тру гудящие от хохота щёки. – Я слишком долго ждал.

– Три недели вместо трёх лет? – хрюкаю. – Ой, всё. Не могу больше смеяться.

– Это долго.

Согласна.

Долго.

– Это читерство, Громов. Мог бы и предупредить! – обиженно выдыхаю, вручая ему в руки чемодан и, не дожидаясь реакции, забираюсь на веранду и плюхаюсь за стол.

Пальцы касаются чистой поверхности скатерти, перед глазами свежий букет сирени, а вокруг вазы – ягоды и фрукты. И это так мило, что злиться больше не хочется, совсем.

Потому что вижу, что ждали. Сразу как-то неудобно, что я здесь, как свинья, развалилась. Но Громов успокаивает меня, когда валится напротив, на скрипнувший стул.

– Слуцкого много лет разрабатывали и без моего участия, – хватает со стола яблоко и протягивает мне.

Принимаю с подозрительным прищуром.

– Прямо-таки без твоего?

– Где я, а где Москва? – фыркает, обводя пальцем замысловатые узоры. А затем отворачивается.

«Скоро я твоему Слуцкому руки с ногами местами поменяю».

«Удивительно, как раньше не вышел».

– Гро-омо-ов.

– Разве совсем немного, – отряхивает руки, а затем обтирает ладони о синий оазис на джинсах, уцелевшей от грязи.

Значит, я всё поняла правильно. На самом деле Громов давно участвовал в операции, развёрнутой вокруг Слуцкого.

– А мне почему не сказал? Подозревал?

– В том, что ты знаешь о его участии в наркобизнесе? – киваю, а Громов морщится. – Сначала, да, честно говоря. А потом, когда понял, что этот козёл с тобой делал, подозрения спали.

Обидится бы, только не за что.

Да, не про наркобизнес, но про многое другое я и правда знала. Только припереть ничем нельзя было. Если бы я понимала, как Слуцкий замешан в поставках нового наркотика из-за рубежа, а также укрывательстве всей схемы, я бы немедленно разыграла главный козырь.

– Но всё равно не сказал.

– Не хотел обнадёживать. Если бы не получилось, меня ждали три скучнейших года без особо радужных перспектив, – царапает ногтем поверхность стола, под моё внутреннее ликование. – Светляк, не смотри так.

– Ты милашка, Громов.

– А ты – коза, Громова, – шикает, пока я, поставив локти на стол, расплываюсь под солнышком от его реакции.

Столько раскинутых вокруг обещаний. Просто так, между прочим. Без заверений в вечной любви и ползаний на коленях.

Так, оно, наверное, и нужно мне было всегда.

Просто чувствовать, что меня любят по-настоящему.

– Колись уже. Как же ты всё ускорил?

– Я? – притворно прикладывает ладонь к груди и пучит глаза. – Да ты что, я не имею к этому никакого отношения. Так, где-то камера записала, где-то Сонечка что-то слышала. Где-то Миха нашёлся, Диана там кое-что вытащила.

– Диана?

– Мать Сонечки, – мрачнеет Громов, а затем, споткнувшись, тянет через стол ко мне руки. Я послушно подаюсь вперёд, пока мои похолодевшие пальцы сгребают горячие ладони.

– То, о чём не знает жена, часто доступно любовнице.

– Скорее, Слуцкий стал жертвой собственного тайм-менеджмента и самонадеянности. Миха никак не мог допустить, чтобы Сонечка покинула пределы дома, – хмыкает Громов, а я удивлённо выгибаю брови.

– Ты хочешь сказать, что…?

– Что у Сонечки теперь есть очень крутой папа.

– За три недели?

– Всякое случается, – пожимает плечами, выдавая сноп игривых искр. – Ну, что, госпожа Громова, как дом делить будем? Вдоль или поперёк?

– Вообще-то, во-первых, вы ещё ничего не предлагали, а я ни на что не соглашалась, – многозначительно дёргаю бровью, под смешок напротив. – Во-вторых, я очень хочу помыться, но в баню мне нельзя. Потому что, в-третьих…

– Даже в-третьих.

Шлёпаю его по плечу, а Громов глупо хихикает, опадая обратно на спинку стула.

– В-третьих, Громов, я и так теперь имею право находиться в этом доме. По крайней мере, на ближайшие девять месяцев. А после ты будешь обязан обеспечить нас жильём.

Хлопает ресницами, пока краска медленно отливает от его лица.

– Громов, если тебя раньше времени хватит инфаркт, я не смогу получить долю в этом доме, так как вряд ли Рита согласится сдать ДНК, чтобы лишиться половины наследства. Так что если решил откинуться, так и знай, твоего ребёнка по закону запишут на Слуцкого.

– Кого?

– У-у, как всё плохо, – встаю и дефилирую к застывшему на стуле Громов. Затем нависаю над ним и, схватив ладонь, припечатываю её к животу. – Если всё пройдёт хорошо, то ты станешь папой.

– А-а-а, – тянет, пока я мысленно разбиваю о его голову вазу. – Тогда ничего я тебе предлагать, пожалуй, не буду.

– В смысле?

– В смысле, боец Громова, теперь тебя никто не спрашивает, – подаётся резко вперёд и под мой ошарашенный визг подхватывает на руки и кружит, пока я не перехожу на ультразвук.

Где-то на заднем фоне стрекочут кузнечики. Васька ругается на мотоблок, а баб Клава с баб Нюрой прибавляют турецкий сериал, в котором Серкан Болат снова плохо себя ведёт, пока меня окутывает облаком нашей первой любви.

Я дома.

И больше совсем неслышно, как из кармана поёт Олечка Бузова.