Текст книги "Бывший для разведенки. Дом на двоих (СИ)"

Автор книги: Гера Лидерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 25
Подкидыш

Рита. Девочка, дата рождения которой скребёт драными кошками в сердце. Перед глазами ксерокопия её паспорта. Помню, как сейчас, слишком живы эмоции. Следом момент, когда Слуцкий наклоняется над разбросанными фотографиями и документами.

Да, я его не видела. Но отлично слышала скрип уже уставших суставов и половиц под его ботинками. Он сидел на корточках и разглядывал что-то.

Пальцы подрагивают. Кошусь на Слуцкого.

Неужели…

Сглатываю. Холод пробирает до костей.

У него идеальная память.

– Женя? – вырывается непроизвольно.

– Сдурела? – выплёвывает брезгливо. – Ты за кого меня принимаешь?

Ищу взглядом ответ в глазах бывшего мужа. Я понимаю, что он абьюзер и тиран. Но ребёнок… Нет, я предполагала, что он может использовать Риту, если потребуется, и боялась!

Но ведь не потребовалось.

Вижу полнейшее недоумение в расширенных зрачках. По-моему, искреннее. Подаюсь ближе. Только чтобы точно понять. Слуцкий никогда не лгал.

«Кроме как о дочери, верно?» – ехидно швыряет грязную тряпку мне в лицо подсознание.

Не верю. Неужели я столько лет прожила с монстром?

«Удивляет?»

Нет, понятно, но это же за гранью!

– Ребёнка моего верни, козёл, – резко наступает Громов, молнией разрубая ворох мыслей.

Да так, что меня сносит в сторону от летящих разрядов. Громов хватает Слуцкого за грудки до треска бежевого пальто. А затем, смачно, с чувством, от которого пальчики на ногах подгибаются, и припечатывает кулаком в лицо.

О, это неповторимое ощущение. Нет, я не люблю насилие. Но когда слышу хруст, понимаю, что придётся снова дать.

Есть у девочек эта точка невозврата. Когда её взмыленный мужик херачит обидчика. И резко «её» не кажется чужим. Будь то человек из плоти и крови, или диван, который она не может собрать самостоятельно. Или чурбак, по которому он ударяет топором и то разлетается в щепки.

Магия.

Передо мной кровавая бойня. С трудом к ней возвращаюсь, заставляя вынырнуть на грешную землю. Слуцкий изворачивается, даёт сдачи, и пока я фиксируюсь у забора, потасовка набирает обороты с каждой секундой.

– Мало увольнения⁈ – плюётся кровью Слуцкий, а на его светлой одежде растекаются багряные пятна. – Тебя даже дворником не возьмут!

Козёл! Осоловело смотрю на яростно дышащего Громова. Смеётся. Открыто, нагло. Каждым ха ударяя по клитору.

Что я там говорила про недотрах.

Извините. Дело не в нём. Просто на Громова я так реагирую даже в условиях кровавой бойни.

– С тобой, сука, в тюрьме поговорят так, что я от голода дохнуть с удовольствием буду!

Громов сильнее, моложе и злее. Но почему-то драка становится только громче. Добавляется звук и крики. Мне кажется, или он специально…

Придирчиво щурюсь.

Не кажется. Громов едва ли не нежно укладывает Слуцкого на асфальт.

Обеспокоенно кручусь. Силы кончились? Нужна помощь? Чего он добивается?

Особенно хорошо заметно сейчас. Когда Громов немного уступает, спокойно фильтрует кислород. Только первые удары хрипели от ярости.

Сейчас Громов просто гладит Слуцкого, собирая вокруг зрителей и показавшихся вдалеке охранников парка.

Они проталкиваются сквозь толпу и разнимают дерущихся под оханье и аханье.

– Что здесь происходит?

– Ваши документы, – одновременно произносит охрана и показавшийся следом сотрудник ППС.

Слуцкий встаёт едва ли не с торжеством на лице. Одёргивает нервно полы пальто, стряхивает налипшую на поблескивающую седину пыль. Его подбородок моментально летит вверх, демонстрируя, то здесь властитель мира.

– Я хочу написать заявление.

– Чистосердечное писать будешь, гнида, – дёргается вперёд Громов, но его едва ли не мизинцем удерживает охранник.

Осоловело моргаю. Господи. Слон и моська.

Да, Громов точно играет! Потому что и мальчик в форме, и я, в одинаковом шоке, как его пятьдесят два килограмма удерживают гору в сто двадцать минимум.

Полицейский же словно не замечает. Приподнимает фуражку, промачивает платком покрывшийся бисеринами пота лоб. Лишние килограммы, несмотря на юный возраст, кого угодно приведут в отдышке. И как он нормативы сдаёт?

Судя по покрасневшим щекам, он даже обсуждать инцидент на месте не собирается.

– В отделение разберётесь, – ожидаемо выдаёт патрульный.

– Он ребёнка у меня украл! – рявкает Громов, а мужчины застывают.

Охранник недоумённо смотрит на сомкнутые за спиной руки Громова, а затем беспомощно на меня.

Мне откуда знать?

Киваю, мол, держи крепче! Парнишка моментально возвращает на место и захват, и серьёзное лицо.

А по толпе проносится возмущённый гул.

– Ребёнка? – громко ахает покачивающая коляску молодая «бежевая» мама. Как её коляска, куртка и шапка не сливаются с дорожной пылью, ума не приложу.

– Ой, ужас. Маньяк теперь, – подхватывает другая, в огромной дутой куртке цвета фуксия, прикрыв ладонью рот.

Гул усиливается. Одни обсуждают разбитое лицо Слуцкого, другие – раздутые губы «розовой» мамы. И так у них талантливо получается подвязать всё к исчезновению ребёнка, что через несколько секунд уже я поглядываю на собственное отражение в тонированном стекле машины Слуцкого с подозрением.

Талантливый у нас народ.

– Разберёмся, – попугаем повторяет сотрудник ППС, лениво оглядываясь.

Господи, Громов. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Глава 26
Маргарита Громова

Бдительные граждане прибывают неотвратимо, беря нашу компанию в круг.

– Хоть документы у них проверьте!

– Мало ли убегут!

– Смотрю, товарищи, смотрю, прекратите безобразие, – бубнит недовольно.

Его взгляд тормозит на Слуцком, а после на фото в его паспорте. Закончив изучать документы Слуцкого, с удивлением пялится на удостоверение Громова. Видимо, когда взял, не посмотрел, а сейчас кашляет и дёргает тугой ворот, явно не ожидающий такого поворота.

– Товарищ майор… – запинается.

Затем и вовсе распахивает глаза так, будто ему только что двадцать пятым кадром голую грудь показали. И следом краска отливает от лица. Равнодушия нет. Пухлые щёки деревенеют, а брови грозно сходятся на переносице патрульного.

И на улице будто немного темнеет.

– Подождите. Громова Маргарита Вячеславовна – ваша дочь? Утром ориентировка приходила.

Мы все вместе, не моргая, смотрим на Громова.

И он кивает.

Куча народа вокруг нас увеличивается в три раза.

Остатки смешков, что ещё перекатывались на задних рядах, испаряются. Даже ветер утекает, больше не призывая шуметь над нами кроны деревьев, а солнце убегает за пушистые облака. Температура падает, а я обнимаю себя плечи, полностью теряясь.

Так Громов всё придумал?

Или… Нет?

Я уже не понимаю, какой вариант ужаснее. Циничность и хладнокровие Громова. Или то, что я прожила целую жизнь с монстром.

Смотрю на Слуцкого. Он выглядит уязвлено. То ли оттого, что читает у меня на лице, то ли чувствует себя пойманным.

Меня тошнит. Мутит так, что перед глазами плывёт. Покачнувшись, опираюсь на влажные прутья спиной.

– Да кого вы слушаете? – устало цокает Слуцкий. – Любовник моей жены устроил истерику на ровном месте, пользуясь служебным положением. Которого, Громов, у тебя скоро не будет!

Как и всегда, мой бывший муж звучит уверенно. Голоса вокруг расходятся. За и против.

Толпа гудит, обращаясь роем пчёл, громче и громче.

– А чем докажешь⁈

– Граждане, расходимся, ничего интересного, – размахивает руками второй подоспевший сотрудник ППС. Я с затылка признаю в нём Павлика, нашего вчерашнего водителя.

У Павлика из рук вылетает ориентировка. Прямо в гущу толпы.

Стреляю взглядом в Громова. В ярости стискиваю прутья.

Не надо быть великим учёным, чтобы понимать: на ориентировки Ритино лицо.

– Правда, майор! С чего на него-то думаешь? – снова доносится из толпы.

– Он ко мне в дом вчера влез, соседи видели! – повышает голос Громов под нетерпеливое дрожание толпы. – После у меня пропали фотографии дочки и ксерокопия её паспорта. Вечером Рита не пришла ночевать. Я подумал, что осталась у матери, но утром позвонила бывшая жена, и всё вскрылось.

Слуцкий тронулся? Ушам своим не верю.

Но больно складно получается. И я помню, что в конверте что-то было. И как Лена утром заходила, помню. Видимо, и предупреждала Славу о том, что дочка у него останется. А он задержался с пожаром и мной, и, похоже, дни перепутал.

Какой ужас.

Слава ещё утром с телефона не слезал. В ужасе прикладываю ладони ко рту.

Мамочки.

– Люди добрые, что это делается!

– Мама дорогая.

– Как страшно жить.

– Средь бела дня детей воруют!

– Граждане, сохраняйте спокойствие! – серьёзно выкрикивает сотрудник ППС, а сам взволнованно выдыхает, и уже медленнее добавляет: – Гражданин Слуцкий, нам бы как-то сейчас опровергнуть, а то до отделения не доедем. Всех дружно на вилы поднимут. У нас здесь ОМОНа нет, сами не разгоним.

– Да я в вашем зажопинске первый раз…

– Не первый! – выкрикиваю, перебивая его, а Слуцкий давится и смотрит, выпучив глаза, будто не верит в моё предательство. – У него любовница здесь живёт! И дочка. Маленькая! Он её украсть хотел, сам мне говорил!

– И ты маразмом заразилась, – ошарашенно распахивает рот Слуцкий, бледнея на глазах.

Сомневаюсь. Сильно сомневаюсь.

– Я подтвердить могу! – узна́ю по татуированной руке Миху. – Дочка этого мужчины мне сама сказала, что папа её заберёт. Я вчера их с матерью до дома подвозил.

– Да на, на! – швыряет ключи от машины Слуцкий. – Смотрите! У меня здесь никакого имущества, кроме машины, нет! Вот она! Открывайте и смотрите! Чёрт с вами, я сам открою!

Автомобиль красиво переливается габаритами. Щёлкает замок. Окна и двери распахиваются, а следом плавно поднимается крышка багажника… Демонстрируя лежащую со связанными руками девочку четырнадцати лет.

Которой совершенно точно там не было буквально час назад.

Отлично помню, как мы выходим из торгового центра. Грузим в багажник пакеты, которых прямо сейчас там нет.

Охренеть.

Слуцкому подкинули… Ребёнка. Кашляю, давясь слюной от ужаса.

«Громов, ты больной ублюдок», – молча посылаю в висок Славы, пока Слуцкий в ужасе осознаёт увиденное.

Снимки. Камеры. Видео. Всё массово летит в интернет. И то, как Маргарита Громова виснет на шее у отца, вытирая Оскароносные слёзы.

Что я там говорила про мой талант?

Нет.

Девочка даёт мне фору.

Хотя нет. Наверняка ей и правда было страшно. Тонкие плечи трясутся, пока патрульный кому-то набирает.

– Я засужу тебя, Громов! Я тебя уничтожу! – орёт раскрасневшийся Слуцкий, пока его с трудом скручивают и уводят под шум толпы.

Уничтожит. Я знаю. Адвокаты Слуцкого опровергнут все двадцать тысяч раз. Против всей этой аферы такое количество собирается доказательств, что он окажется на свободе буквально… Минут через тридцать. Ну, может быть час.

Потому что его адвокат скажет ему молчать, пока не приедет сам. Добраться из Москвы потребуется время.

Не мог же Громов не понимать этого? Всё шито белыми нитками, всё!

А, значить, цель мероприятия какая-то другая.

Глава 27
Игра на опережение

Когда суматоха заканчивается, я на автомате гружусь в какой-то седан. За рулём Миха, спереди с ним – Павлик. Перед нами и за спиной воют сирены, а я сижу, в шоке растирая виски.

– Папа, вау! Пап, это пушка, пап! – пищит восторженный ребёнок, подпрыгивая на месте.

Она ненароком задевает меня, вынуждая прижаться ближе к окну. Громов же, поглощённый своими мыслями, вообще ничего не замечает.

И по-моему, он зол.

– Пушка, пушка. Сначала папу точно уволят, потом лишат родительских прав, следом посадят, возможно, убьют, а потом вернётся твоя мама и сделает из меня фарш. А тебе пушка, – вздыхает Громов, обнимая дочь за плечи. – Миха, ты следом пойдёшь!

Зло пинает водительское сиденье, а Миха чиркает балаклавой потолок.

– Ты просил чё-то по-быстрому, – зыркает недовольно в зеркало заднего вида. Я организовал.

– Я просил с дочкой посидеть, – шикает Громов, – А не запихивать её в багажник Слуцкому!

Как интересно. Перевожу взгляд с одного заговорщика на другого. Судя по всему, банда, Маргарита и Миха не дают Громову покоя.

– Па, ну круто же, – пинает Громова в плечо Рита, а затем, ревниво сверкнув глазами в мою сторону, обнимает его за руку и ластится кошечкой. – Я сама придумала.

– Я не сомневаюсь, – строго, продолжая её поглаживать. – Чем вас не устроили фотки с документами?

– Ой, блядь, Громов, нет таких заебистых ментов, как ты, – шикает Павлик. – Ориентировку то на колене напечатал, и то пока в морду не сунул Денису, хоть бы хер.

– Это не повод рисковать жизнью моего ребёнка. Я её в багажнике увидел и охуел! Совсем больные?

– Зато правдоподобно, – пищит Рита. – Ну па…

– Город оцеплен, никуда бы они не уехали, – добавляет Миха. – Слуцкого бы в решето превратили. Хорош ныть. Королева, ты там уже звонишь?

Куда? Смотрю на выплёвывающего в окно бычок Миху, а затем растерянно на телефон.

Похоже, куда-то и правда собиралась.

– Пап, я честное слово, больше никогда не буду курить, пап.

– Про это и сгоревшую баню мы поговорим после.

Рита обиженно фыркает. Замолкает, видимо, перебирая варианты на смягчение отца. Я старательно не отсвечиваю.

Чувствую себя максимально лишней и крайней во всём. Теперь у этой милой компании проблемы. Настоящие и очень серьёзные. Потому что они вступились за меня.

Мне больно, неуютно и крайне одиноко в набитой битком людьми машине.

– Па, ну я же молодец? Он же плохой человек. А я его поймала. Круто же было?

Острый осколок впивается глубже, пока я улыбаюсь от умиления.

Громов – хороший отец. Долбанутый, явно. Но классный.

– Конечно, круто, – теребит её по волосам, и ловит мой взгляд.

Его кадык дёргается.

Я не могу скрыть печаль.

Рита – чудесная девочка. Прекрасная. Она замечательная и очень похожа на своего папу. И я рада, что она у него есть.

Но мне очень хочется плакать, соприкасаясь с ней рукавами куртки.

– Рит, познакомься, это Света. Она моя, – осекается, когда я качаю головой, а затем недоумённо хмурится. И дополняет под внимательным взором дочери. – Со мной живёт.

– Временно, – добиваю необходимые знаки препинаний в конце, а затем поспешно перемещаю взор на царапающую меня каждой ресничкой Риту. – Спасибо тебе большое. Ты очень смелая девочка.

– Зато ты трусиха, – показывает мне внезапно язык и мигом жмётся к отцу.

– Рита!

– Да что я?

– Извинись.

Закатывает глаза.

– Извините. Можете жить, раз надо, – бубнит, а Громов шумно выдыхает, закрывая глаза. – Только недолго.

– Рита, это взрослые сами решат, – одёргивает её Громов.

– Я не задержусь, – говорю в противовес ему, а затем поспешно забиваю эфир, чтобы не выдерживать тяжелый взгляд. – Так, кому я должна звонить, кроме горы адвокатов? Вмой план и моё участие в нём меня кто-нибудь посвятит?

* * *

– Лика, детка, у нас всё в полном порядке! – нелепо хихикаю в нагревшуюся трубку, размазывая чайной ложечкой варенье по розетке. – Ты же знаешь Женю. Сплошной медовый месяц.

– Конечно, – трещит она из миллиарда моих «подруг», слетевшихся на запах свежей сенсации. – Конечно. Просто фотографии настолько убедительные.

– Солнце, неужели я для подарка любимому мужу найму какой-то ширпотреб с улицы? Профессиональные драматические актёры. Бюджет больше, чем у «Сосны 11», ну.

– А ставил…

– Марик Оганисян, – в очередной раз повторяю фамилию известного режиссёра под стоны зависти по другую сторону трубки. – Жень, Лика не верит. Скажи ей.

Ставлю телефон на громкую и кладу посреди стола. Демьян, замешкавшись, поспешно отодвигает в сторону документы, а Альберт, адвокат Слуцкого, поправляет букет сирени, дабы тот закрыл ему солнце.

– Привет, лучшая змеина моей куколки, – улыбается Слуцкий, склонившись на телефоне, а сам испепеляет меня взором, пропитанным чернейшей ненавистью. – Сразу скажи, что твой старый хрыч свернулся от зависти.

– Бли-и-и-ин, Слуцкие, вы просто! – пищит, переходя на ультразвук, а Слуцкий брезгливо морщится. – А Марик мне сделает? Пожалуйста.

– Марик гений, он не повторяется, – дую на кружку с чаем и довольно причмокиваю, наслаждаясь поскрипыванием кресла-качалки. – Всё, поезд ушёл.

– Ты у меня такая выдумщица, – скрипит зубами Слуцкий.

– Мур-мур-мур, котик, всё для моего нежного и любящего, – пускаю яд в ответ.

Больше для видимости.

Потому что благодаря небольшой афере Громова и его команды, я свободна! План, похожий больше на безумие, чем на здравый смысл, сработал как по нотам.

На самом деле, естественно, никакой ориентировки на Риту не было, и заявление о пропаже дочери Громов не писал. Да, Слуцкого задержал настоящий полицейский, но в отделение его уже никто не повёл.

Разговаривал со Слуцким Громов. В машине, не очень долго, но продуктивно. Вышли крайне недовольные и злые оба. Громов куда-то исчез вместе с Ритой, оставив меня со Слуцким и командой.

Но это уже было неважно.

Я освободилась.

Единственной целью плана Громова было создать шумиху в сетях, которую без меня обнулить невозможно. Не оправдать, а обнулить.

Перед народом. Именно перед людьми, а также перед своими очень влиятельными покровителями, Слуцкому жизненно необходимо быть чистым накануне выборов. Невольно согласна с Михой. Пожалуй, для подобного эффекта, не спасли бы ни подброшенные наркотики, ни фотографии. Даже подозрение в том, в чём его обвинил единогласно весь интернет, – крах для карьеры.

Слуцкий давно в политике. Именно поэтому я нигде не могла от него укрыться. И именно поэтому на меня записано не только моё имущество.

Выбор перед ним стоял очевидный. Топить меня, Громова и всех участников, при этом подтверждая на один процент, что такие подозрения в его сторону были.

Или я вешаю пост о розыгрыше в качестве подарка на нашу годовщину, объясняю всем и каждому, что мы идеальная семья, и передаю ему все его имущество, оформленное на меня, добровольно, оставляя за собой только свою часть.

Естественно, рисковать своей карьерой Слуцкий не стал даже на один процент, хотя подозрения у меня были.

Я ждала подвоха каждую секунду, пока мы сидели у меня на веранде, в полной тишине, в ожидании адвокатов с новым вариантом брачного договора и всем комплектом необходимых документов.

Но, нет.

– Я любил тебя больше всего.

– А продал за мизерную вероятность проигрыша, – хмыкаю, выводя очередную подпись на замысловатом документе. – Не знаешь ты, Слуцкий, что такое любовь. Такой взрослый дяденька, а такой несчастный.

Юридически мы останемся официально женаты ещё три года – это его гарантии. До момента развода имущество останется оформленным на меня – это мои гарантии.

Мы подписываем гору всего. К концу рука трясётся, а пальцы болят с непривычки. Демьян и Альберт пожимают друг другу руки. Мой адвокат складывает в портфель документы, а бывший муж поднимается с места и молча отправляется к выходу.

Ни слова.

– Хорошо у вас здесь, – причмокивает Демьян, наблюдая за тем, как дневное солнце подсвечивает ароматные соцветия сирени.

– Хорошо, – киваю, довольно подставляя лицо ласковым лучам. – Что ему грозит, если он нарушит хоть один пункт из всего этого безобразия?

– Не нарушит, Лана Романовна. Поверьте моему опыту, – цокает и поднимается с места. – Вы победили. Можете делать всё, что вам угодно. В рамках установленных пунктов, естественно.

Естественно. И по этим же пунктам завтра, я должна вернуться в Москву, дабы продолжить жить на нашей рублёвской даче, принадлежащей мне, пока Слуцкий займёт квартиру, принадлежащую ему.

– Тогда извините, Демьян. Но я тороплюсь.

– И куда же, позвольте полюбопытствовать.

Сирень шелестит, вызывая улыбку.

– К бабушке, – отвечаю, а он скромно улыбается.

– Не смею задерживать, Лана Романовна. Звоните.

Глава 28
Прощание

Вещи я собираю, широко распахнув окна. Потому что больно красиво поют бабушки соседки. И не хочу я сейчас слушать никакую Олечку Бузову.

Мне больше немало половин. Мне много.

Сиреневого запаха, что пропитывает ещё тёплый от лучей дом. Души, с которой замки сорвали. Сердца, которое никак под рёбрами не помещается. Потому что оно пропитано домом.

И разбухает, как губка.

Оно так стучит и трепещет в каждом миллиметре родной земли, что оторвать, как от себя кусок отпилить.

Бабушки поют.

И-и я подпеваю.

Пока без слов, чисто мотив. Но где-то и строчки на подкорке всплывают. Откуда бы знать, да? Но нет. Ветер окошком скрипит, занавеска приподнимается. Ещё немного, чуть-чуть. И покажутся слова.

Через искристую мелодию пробивается шаги, которые я выучила так быстро.

Хотя скорее никогда не забывала.

– Смотри – а, выжил. Думала из тебя теперь только котлеты делать, – хмыкаю, бережно сворачивая в чемодан «цыганские» платки, и добавляю сверху книгу, с крепко зажатой между страниц веточкой сирени.

– Ты тоже, – запинается. – Развиваешься. Ради разнообразия встречаешь меня одетой.

Глотаю колючий ком. Шутки не идут. Чиркаем огнивом, а только искры и получаются. Сгорели наши деревянные щиты, а остатки водой залило.

Не выходит у нас. Не о серьёзном поговорит, не посмеяться.

Я сижу на полу вместе со своими толком и неразобранными чемоданами. Они блестят поцарапанными боками, выплёвывая наружу тонны спрессованной одежды.

Перебираю, распихивая максимум того, что ещё три года сохранит воспоминания мне об этом месте.

О доме, от которого через три года не останется и следа.

Потому что это дом Громова, а не мой.

Заталкиваю фотографию в рамочке, подушку, вышитую бабушкой. Будь у меня чемодан побольше, я бы утащила весь дом. С землёй. И деревней. И чтобы там были все.

Как назло, не влезает. То один угол, то другой торчит из-за молнии. Сажусь сверху на чемодан, но безуспешно. Наконец, сдавшись, опускаюсь на пол и прижимаю подушку к груди. Будто кто-то сейчас отберёт.

А я не согласна. Я воевать за неё готова. Потому что ничего дороже моей подушки нет.

Да. Решительно вышвыриваю тряпьё, освобождая место.

Половицы скрипят, а следом лязгает металлическими пружинами кровать. Душно сразу. Перебор содержания Громова на квадратный метр помещения.

Слабею сразу. Потому что сила, которую Громов даёт, только без него действует. А рядом с ним я девочка сопливая. Того и гляди разревусь, на шею кинусь.

– Громов, – зло отшвыриваю какой-то безумно дорогущий кардиган. – Не сиди над душой, без тебя тошно.

Желваки по лицу ходят. Оживляют потёртый бетонный монумент.

– Давай заново начнём, – выдаёт он, а я беззвучно всхлипываю, шмыгнув носом, а затем поспешно прячу взгляд среди вещей. – Светляк, что нам мешает? Взрослые уже, сколько можно хернёй маяться.

– Подтверждению той херни четырнадцать лет уже. Талантливая такая бегает, на тебя похожа.

Улыбаюсь. Мышцы скованы, будто в лице полтонны филеров.

– Рита на два месяца раньше срока родилась, – внезапно выдаёт Громов. Перебирает пальцами по ладоням, то сжимая, то разжимая кулаки.

– Хочешь сказать, что с Ленкой ты не спал?

Кривится, пока я перебираю подушечками пальцев хитроумную вышивку. Молчит. Да и так ясно, что спал. Просто пытается заполнить хоть какие-то пробелы.

И как бы ни сосало в груди, я тоже хочу.

– Светляк, это нечестно. Пятнадцать лет прошло. Мы не можем отмотать, поговорить и поменять всё. Да, глупость сделал. Молодой был, идиот, в голове хер пойми что. Вспылил, подумал, что таких, как ты у меня ещё двести будет.

– Тогда почему ты просишь меня забыть то, от чего сам таких глупостей натворил?

Хмурится. Выпрямляется, опираясь на колено широкой ладонью.

– Знаешь, в чём разница? – нервно потираю кончик носа. – Между твоим положением и моим? Ты узнал, что я никогда тебе не изменяла. А я нет. Сидел бы ты сейчас со мной, если бы оказалось, что я со Слуцким тогда?

– Технически это назвать изменой нельзя, – парирует внезапно Громов, а я от возмущения теряю дар речи. – Нет, раз уж доебаться, давай доебемся. Я считал, что мы расстались. О чём ты, к слову, несколько раз очень красноречиво и прямым текстом заявила.

– Эй! – кидаю в Громова подушкой, а он уворачивается. – Мы поругались, а ты не захотел мириться!

– Заебись, поругались, – швыряет обратно, а я едва ли не валюсь кубарем, но в последний момент справляюсь. – Ты не отвечала на звонки, затем поменяла номер и комнату в общежитии, – мрачнеет на мгновение. – Здесь затупил, хорошо. Не то подумал, когда тебя в твоей комнате не нашёл. Слуцкий твой перед глазами слишком долго стоял.

– Затупил? – вырывается громче, чем я хотела. – Слуцкий? Громов, меня выселили из комнаты! Телефон я потеряла, а твой номер, который после армии, не выучила ещё! Я выходных ждала, как чуда какого-то, чтобы приехать и помириться. А здесь деревня гудит, что у вас с Ленкой всё «было», – поднимаю руки в воздух и пальцами имитирую кавычки. – И ты идёшь, не здрасьте, не до свидания. «Вали в свою Москву».

– Свет.

Больно. Всё это больно и слишком не туда.

Первая любовь должна оставаться первой. Чтобы при мыслях о ней накатывала ностальгическая нежная грусть, а не поломанный хрусталь впивался в язык.

– Вот и валю в свою Москву, Громов, всё хорошо, – щёлкаю молнией. – Спасибо за помощь. И покинь, пожалуйста, помещение, мне по контракту с тобой рядом нельзя находиться. Не хочу потерять последнее из-за тебя. У меня и так ничего нет.