Текст книги "Бывший для разведенки. Дом на двоих (СИ)"

Автор книги: Гера Лидерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава 17
Свадьба моей невесты

В голове жужжит старое радио. Сквозь него прорываются звуки проезжающих мимо автомобилей, сигнализации, разговоры и шуршание пакетов. Запоздалые семьи торопятся закупиться к ужину и спорят, не отходя от машины, думая, что уже везде не успели.

Глупые.

– Ты, что? – отстраняюсь и растираю ладонями лицо.

Глаза Громова теряются в полумраке. Лишь блеск белков под мелькнувшим светом фар.

– Сюр какой-то, – трясу головой и забираюсь пальцами в зудящие корни волос. Платок валится с плеч, а Громов ловит струящуюся ткань. – Зачем?

– Глупый вопрос.

– Глупо, это изменить мне, а потом ехать за мной в Москву с уже беременной невестой. А затем заявить об этом через пятнадцать лет после, – осекаюсь, потирая вмиг сжавшееся в судорогах горло. – После всего.

– Во-первых, это ты меня бросила.

Начинается.

– Ну ой, Громов.

– Нет, блядь, не ой, Света, – гаркает внезапно резко, а я ошарашенно перевожу на него взгляд. – Ты сказала, или мой зажопинск, или ты.

Недоумённо моргаю.

– Ну? И? Ты выбрал зажопинск, верно. При чём здесь я?

Отворачивается.

– Ничего я не выбирал.

– Правда? – обращаюсь ядовитой змеёй. Щурюсь и гневно цежу пропитанный запёкшейся кровью старых ран воздух. – Да что ты? Твоё ДНК в Ленке говорит об обратном.

– Естественно, ты же святая! Со Слуцким после ресторана, видимо, только щёчке к щёчке тёрлась. Браслетом в тебя кинул, а ты и потекла, дура, – зло вырывается из него.

Воздух застывает. Кристаллизуется и колючими бисеринами царапает кожу.

– Ты же мог просто спросить у меня, – не веря, шепчу пересушенными и подрагивающими губами. – Подойти прямо там и спросить.

Мерзко. Больно. Невольно обнимаю себя за плечи.

На коже зуд, будто обваляли в грязи.

– Пятнадцать лет, Громов. Пятнадцать. Лет.

Я отлично помню день нашего знакомства со Слуцким. Он состоялся ещё до моего окончательного решения переехать в Москву. Когда наши отношения с Громовым больше походили на ванильный сахарный сироп, небо вне зависимости от погоды всегда радовало солнцем, а в душе круглый год цвела сирень.

Молоденькая студентка, я возвращалась после пар и торопилась на трамвай. Лужи по колено, а я в лёгком летнем платье. Скакала, старательно избегая самых глубоких. Время рассчитано по минутам. Важно было успеть на электричку. Зонт игнорировала как данность, летела, прикрываясь сумкой. И влетела в переполненный трамвай прямо следом задорого одетым мужчиной. Поскользнувшись, ровно в его объятия.

«Терпеть не могу людские сборища, но в вашей компании готов проехать сколько угодно кругов в этом аду».

Так, мы и ехали, прижатые друг к другу толпой.

Я краснела, смущалась, старательно увеличивала дистанцию, но где там – народа масса.

К счастью, мой невольный знакомый, больше не добавлял в копилку терзающих меня комплиментов, а лишь вёл непринуждённый диалог. И к концу поездки мне даже показалось, что он боится людей больше, чем они его, а разговоры его отвлекали.

О чем он и признался мне, едва выбравшись со мной на остановке. Я жутко тогда расстроилась, время оказалось упущено. Следующая электричка только последняя.

Тогда Слуцкий предложил меня отвезти. Естественно, я моментально отказалась. Но отвязаться от внезапно образовавшегося на ровном месте поклонника оказалось не так просто. В итоге согласилась на чашку кофе. Не знаю, почему.

Пожалела его, что ли. По Слуцкому сразу было заметно: не в своей тарелке. И я приняла тогда его поведение за чувство благодарности.

Кто знал, что пока я сидела и смотрела в окно, представляя встречу со своим Славой, Слуцкий бегал в ювелирный и скупал букет, размером, больше, чем я могла охватить.

– Не взяла я ничего, Громов. Ни-че-го, – глотаю горькую слюну и, запрокинув голову, игнорирую мокнущие уголки глаз. – Но, знаешь, что? Ты правильно сделал, да. Мне не за что тебя осуждать.

Дёргаю ручку двери. Она, как назло, не поддаётся. Громов тянет меня к себе, а я выкручиваюсь, игнорируя его излишне резкие объятия.

– Не надо на меня давить! – выкрикиваю громче, чем требуется, и верчусь. – Хватит!

– Свет.

– Ты мог поговорить со мной, Громов! – срываюсь и, изловчившись, ударяю его кулаком в грудь. – Не хотел тогда? Хорошо. Мы ещё месяца два вместе были! Ты мог… Чёрт, и потом! Приехать и поговорить! А вместо этого подумал, что я с каким-то богатеньким за деньги. Решил, что я к нему в Москву собираюсь. А тебя тащу, видимо, в качестве оправдания.

– Ты выглядела счастливой. Каждый раз с ним.

Не веря ушам, закрываю их. Не могу. Просто больше не выдержу это слышать.

– Ты трахнул мою подругу, Громов! – рявкаю, не жалея дребезжащих стеклом связки. – Из-за того, что тебе что-то «показалось»! Себя слышишь?

Вырываюсь из хватки и, оказавшись на улице, жадно хватаю ртом воздух. Он очень бодрит. Пробирает до костей, возвращая устойчивости в конечности.

Пятнадцать лет. Слишком большой срок для обид и боли. Плевать уже. Никакие разговоры не вернут ту открытую миру и наполненную амбициями местами наивную девочку, угодившую прямо в умело расставленные сети мучителя.

Преданную. Открытую. Жаждущую поддержки.

Ничего. Сталь и не так закаляется.

А у меня впереди целая жизнь.

Когда за спиной раздаётся хлопок двери, я уже в норме.

– Светлячок.

– Громов, у тебя было пятнадцать лет поговорить, – улыбнувшись, запрокидываю лицо к небу и с удовольствием впитываю редкие падающие капли. – Я ждала, правда. А сейчас не хочу, хорошо? Спасибо, что помогаешь, правда, это очень важно и нужно сейчас. Но давай не будем лезть в прошлое, ладно?

– Нет.

Устало оборачиваюсь. А в следующий миг леденею от яркого, ударившего по глазам света фар. Успеваю только зажмуриться, как раздаётся визг тормозов.

Глава 18
Света в конце тоннеля

Жива. Первое, что осознаю, отойдя от шока.

Второе. Я плотно стискиваю в объятиях вздымающуюся грудь моего предателя-мойдодыра.

Приоткрыв один глаз, с неудовольствием констатирую данность: трусливо вжимаюсь моськой прямо в стратегически предназначенную между литых мышц выемку.

– Громов, целы?

К нам подбегает взволнованный парень. Балаклава сдвинута на лоб, из-под чёрной футболки виднеется забитый рукав. Мельком думаю, что он наверняка замер.

И только понимаю – это он только что чуть не снёс нас на своём тракторе.

– Нормально.

Возмущённо поднимаю взгляд на спокойного мойдодыра. Что значит «нормально»⁈ У меня, может, травма теперь. Глубокая, душевная, психологическая!

– Фух, – стаскивает с головы шапку и проводит рукой по микроскопическому ёжику тёмных волос. – Трубка, походу, опять полетела.

– Эвакуатор вызывай, Мих, – подаёт голос равнодушный Громов. – Я тебя с неисправными тормозами с парковки не выпущу.

Задевает меня его спокойствие. Что здесь, что в машине.

Всё мне не так, да.

Спокойный – бесит, возмущённый и кающийся – тоже бесит.

Дабы не оставаться больше рядом, протестующе взмахиваю шевелюрой и решительно направляюсь в сторону светящихся дверей. Краем глаза подмечаю куртку от формы, похожей на военную, свисающую со спинки пассажирского сидения древнего гелика, под колёсами которого едва не оказалась.

Хорошие знакомые у Громова. Есть с кем выиграть время.

В прохладное и яркое помещение магазина захожу, наполненная разными противоречивыми мыслями. И в шоке задираю голову, почувствовав аромат свежей выпечки.

Удивительно. В этом городе я была последний раз, когда вместо приличной сетки ларьки стояли. Поэтому ожидала запаха притухших бананов, рыбы и прочего. А здесь – пекарня.

Настроение послушно подскакивает вверх, сто́ит разглядеть на прилавке испечённые булочки. Естественно, что может быть лучше только что приготовленного багета? Только два багета!

Именно их моментом отправляю в корзинку.

Подхваченная потоком вдохновения, напевая себе под нос, порхаю невесомым пёрышком между прилавками. Ассортимент впечатляет, поэтому я, воодушевлённо размахиваю ношей, выписывая незамысловатые фигуры на поблескивающем от влаги полу.

Баклажаны, куриная грудка, помидоры – всё вызывает дикий восторг. Как и отдел с фермерскими продуктами производства местной фабрики.

Из нашей деревни.

Улыбаюсь, зависая над красиво расфасованными яйцами.

– Мама, – пищит тоненький детский голосок за моей спиной.

Маленькая очаровательная девочка выглядывает из-за прилавка с хозяйственными товарами. С любопытством разглядывает меня, теребя в руках потрёпанного зайца. Миленькая, лет шесть максимум. Подмигиваю ей, а она, смутившись, закрывает кулачками лицо.

Похоже, ошиблась я с возрастом. Может, и ещё меньше.

Обалдеть. Тридцать пять лет, Лана Романовна, а ты на вид не можешь понять, сколько лет ребёнку даже приблизительно.

– Соня, я же просила не отходить, – выдыхает мелькнувшая в пролёте девушка. А девочка, словно объясняя причину своего проступка, тычет в меня пальцем.

Заметив меня, мама девочки тормозит. Смотрит на меня с тенью шока, удивления и какого-то нечеловеческого страха. На миг мелькает сочувствие, а затем настоящий ужас. Будто ждёт, что я сорвусь с места и как минимум, расцарапаю ей лицо.

Или она боится не меня?

Через секунду отмирает, сжимает руку девочки и осторожно тянет в сторону. Наклоняется и что-то быстро-быстро тараторит быстро перебирающей ногами дочери.

Цепляю своё отражение в зеркале, опоясывающем столб посередине. Торможу, не выходя за его границы, едва не врезавшись сто́ящего неподалёку мужчину. Скорее прикрываю рукой рот, чтобы дабы не засмеяться в голос.

Я уже и забыла, в каком виде.

Натуральная цыганка.

– Плохо, – ножом разрезает перепонки знакомый голос, пока я обращаюсь в ледяную статую. – Жду результат.

Слуцкий, чьё плечо, оказывается, и выглядывало из-за столба, через секунду приобретает высеченное кровью на сетчатке очертание. Едва успеваю сгорбиться и наклонится, делая вид, что что-то настойчиво ищу в корзине.

Отчаянно молюсь, чтобы запах гари отбил знакомый ему запах духов.

– Папа!

Соня. Девочка с хвостиками хватает Слуцкого за штанину, пока я ошарашенно запрокидываю голову, совершенно забыв об опасности.

А он опускает ладонь и треплет её по голове.

Не понимаю, что чувствую. Бендер в груди. Хочется схватить девочку и оттащить от него дальше. Одновременно с этим в мозг зарождается какая-то совершенно противоречивая реакция.

Слуцкий меня истерзал, чтобы я вела себя хорошо. И сам при этом гулял?

Я не понимаю, что меня поражает больше. Наличие у него ребёнка, любовницы или то, что это причиняет мне боль. Странную. Будто мои страдания не оправдались. Будто до этого момента в них был какой-то смысл.

В шоке выпрямляюсь и моргаю. Не глюк. Девочка настойчиво дёргает его за край пальто, а он прикладывает палец к губам. В лице напряжение, к уху приложен телефон. Слуцкой явно чем-то недоволен, и по выражению лица заметно, что девочка ему мешает.

Дочка.

Соня.

С очень красивой мамой, которая, похоже, прекрасно поняла, кто я.

Взгляд Слуцкого медленно перемещается с лица на лицо…

Твою мать.

Как в замедленной съёмке вижу, как Слуцкий делает движение.

И на миг ловит мой взор. Ещё миг в конце тоннеля чёрных зрачков он увидит Свет.

Ха-ха.

Какое-то чёрное сегодня у жизни чувство юмора.

Глава 19
Ревность

– Женя, хватит! – резкий женский выкрик тормозит движение головы Слуцкого за миг до неизбежного.

Стою не жива, не мертва. Боюсь пошевелиться.

Видел? Нет? Стараюсь не делать резких движений. Медленно наклоняюсь снова, не выпуская из поля зрения застывшего Слуцкого. По телу циркулирует порох. Пробьёт искра – и я взорвусь. Он, как ядовитая змея, вставшая у меня на пути.

Дёрнешься – умрёшь.

Не обойти никак. Край его пальто едва не касается зеркальной поверхности столба. С другой стороны – витрина.

Я в углу. Только если прошмыгнуть аккуратно между ним и столбом. Медленно двигаюсь вперёд. Но замираю в миллиметрах.

Сердце в ушах.

– Положи телефон на секунду, – шипит уже знакомая мне девушка и, похожим на Сонин, жестом, дёргает его за рукав. – Сам просил о встрече с дочерью, а теперь не можешь найти минуты.

– Я занят.

Сбрасывает её с себя. На миг ловлю наполненный паникой и сожалением глубокий взгляд.

Боже, неужели бедная девушка пытается мне помочь?

Слуцкий крутится. Быстро прилипаю взглядом к витрине, закрывшись платком. Пальцы дрожат, корзинка постукивает по стеклу.

– Жень, давай хотя бы отойдём. Я не хочу выйти из магазина без кошелька, – трясущимся голосом дополняет она.

– Подожди.

Да, мне не показалось. Любовница Слуцкого активно участвует в операции по моему спасению, окончательно выбивая шарниры из-под опоры моего эмоционального состояния.

– Снова ты, – трещит молниями в воздухе над моей головой абсолютно незнакомый голос, а следом тяжёлая ладонь человека в форме охранника сгребает меня за шкирку и поднимает в воздух как котёнка. – Уважаемые посетители, проверьте свои вещи. Как достала, сил нет. Напихала уже что-нибудь за пазуху, а? Признавайся.

Наигранно говорит. Громко, но старательно и с душой. И трясёт так, что та вместе с продуктами на пол валится. А платок, не закреплённый толком, съезжает на лицо. Сообразив, прижимаю, имитируя громкий рёв обозлённый на весь мир цыганки. Лепечу что-то нечленораздельно надеясь, что это хоть как-то похоже.

– У, началось. Мужчина, пройти дайте. Её там наряд полиции ждёт, – решительно дёргается вперёд ледокол в синей куртке. – И вещички, тщательнее.

– Кошелёк мой, – включается в игру любовница моего мужа. – Жень, да стой ты! У тебя его нет?

– Совсем охренела?

– Мало ли взял случайно. Подожди, дай посмотрю. Может в корзинке где. Постой ты с Соней! Я поищу…

Ей удаётся его задержать. Ровно до того момента, как охранник, убедившись, что он за нами не смотрит, выводит меня на улицу прямо к полицейскому бобику.

– Подождите, – торможу, царапая пятками асфальт. – Стоп, это ошибка какая-то.

– Никаких ошибок, – говорит, страшно выпучив глаза. – Вам сюда.

– Стоп, я ничего не нарушала-а-а… – ошарашенно лепечу, а затем, заметив активно жестикулирующего на пассажирском сидении парня с татуировкой, резко меняю направление. – … а-а-а волки позорные!

Дёргаюсь во все стороны, явно переигрывая, пока меня очень вежливо запихивают в бобик. Но по-настоящему успокаиваюсь, только когда замечаю сидящего рядом на Громова.

– Товарищ майор, куда? – устало шмыгает носом.

– В отделение, – зевает, а я возмущённо вскидываю брови, – не зыркай сейчас, Светляк. У твоего Слуцкого слишком длинные лапы не посмотреть на камеры.

– Громов, пляски твоей королевы ему возле бобика всё равно не понравятся, – задумчиво тянет с соседнего сидения татуированный.

– Я не его…

– Знаю. Знаю, Мих, – цокает и трёт виски. – Подумать надо.

Водитель трогается с места. А мой взгляд на парковке вылавливает сто́ящий маленький жук. В груди что-то ёкает, когда вижу висящую забавную наклейку о том, что в ней ребёнок.

Паника и страх в глазах любовницы Слуцкого холодом пробегают по коже.

Он разозлится. И сорвётся обязательно.

Моргаю, а на обратной стороне век подпрыгивают маленькие хвостики.

Вот какая мне разница? Ка-ка-я?

– Постойте! – восклицаю, подпрыгивая на месте. – Там девушка осталась. С ребёнком. Девочку Соня зовут, а её не знаю.

– Какая девушка? – хмурится Громов.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Наверное, любовница Слуцкого.

– Пиздец. У него ещё и любовница?

Пропускаю едкий комментарий Громова мимо ушей вместе со смешком татуированного.

– Настоящая, или бывшая, я не знаю, – верчу головой, отчаянно стягивая платок. – Мы её оставим? Девушку с ребёнком? С ним? Да остановите машину уже! Я сама за ней пойду!

– Никто никого не оставит. Мих.

– Успокойся. Решим, – клацает костяшками пальцев по стеклу татуированный, а затем вытягивается вперёд, сканируя местность через лобовое. – Павлик, на повороте тормозни, там слепая зона, камер нет. Прогуляюсь до магазинчика.

Едва ли не на ходу вылетает из машины. Наблюдаю за удаляющейся постепенно фигурой и успокаиваюсь. Первый раз в жизни человека вижу, а чувство приятное. Уверенное.

Кто бы мне в двадцать лет объяснил, что именно такое искать надо, а не бабочек сраных в животе. Радовалась же. Думала, влюбилась в богатого и красивого. Кто же знал, что у лепидоптеролога всегда в запасе мощный дихлофос.

– На парковке же камеры есть. Он точно увидит, как я туда приехала, – вздыхаю, оперев подбородок на кулак. – И твою машину, и Михину.

– Сначала он станет отслеживать, куда ты уехала. Он же не на сто процентов уверен, что это ты. Есть маленький шанс.

– В отделение же едем. По-любому на тебя выйдет, – скребу пальцем по запотевшему стеклу.

Волнуюсь. Да. Ужас.

Я не испытала ни грамма ревности. Боль за себя. Жалость к себе. Но не ревность. Я видела ребёнка своего мужа.

Но при виде Лены меня затопила желчь.

От дыхания нарисованное сердечко покрывается тонким слоем испарины, а я поспешно стираю его ладонью.

– На меня Слуцкий и так и так выйдет. Удивительно, как до сих пор не вышел, – цокает в своих мыслях Громов. – Хотя, знаешь. Может, ты права и адвокат ни при чём.

Глава 20
Гениальная идея

– Светляк, не психуй.

Не психуй? Не психуй?

Немо пыхчу допотопным паровозом, разглядывая потёртые бежевые обои свободного номера покосившейся от времени и прочих непотребств гостиницы «Эдем».

Той самой, в которую легко попасть без паспорта, по договорённости или за красивые глаза, удачно получившиеся на ксиве майора.

В подобном заведении можно с лёгкостью найти практически всё – от травмата до хламидий. Их раздают особо рьяные работницы сего заведения за скромное вознаграждение плату, судя по каталогу «дополнительные услуги», оформленному от руки на клетчатом листе, заботливо упакованном в файлик, криво прилепленный на стену над тумбочкой.

Умиляет. Есть в этом что-то такое, провинциальное. Вызывает чувство гордости. Как магазинчики в каждом дворе, в которых можно купить выпить после положенного времени.

Вот у кого учиться камуфляжу нужно. У таких вот гостиниц и магазинчиков. Загадочные невидимки для правоохранительных органов. Как не проверка, так всё чисто.

Ага.

Здесь, например, даже ультрафиолета не надо. Сперматозоиды игриво подмигивают из-за каждого угла, мол, букетик есть? А хочешь, подарю?

Осторожно пинаю мыском наспех натянутых белых кед кончик покрывала.

Интересно, а чисто теоретически, хлорку можно осветить?

– Громов, а у тебя гандоны на великанов есть?

– Чего? – поперхнувшись, кашляет у меня за спиной.

Бьёт себя кулаком по грудине, пока я мысленно рассчитываю кубометры и перевожу их в литры для обработки помещения.

– Влезу в него, как в спальный мешок, и тогда спокойно посплю. Ты не знаешь, сифилис воздушно-капельным не передаётся?

– Блядь, Свет, бельё меняется регулярно.

Справедливости ради оно и правда раздаёт приятные запахи и едва ли не хрустит, когда слегка соприкасается с моим ботинком.

– Знаток. Хотя да. Вы же, менты, и покрываете эту контору, да? Иначе с чего бы нас сюда так запустили.

– Едем в отдел, пристрою в КПЗ.

Обречённо вздыхаю, бережно прижимая к груди набитый фастфудом пакет.

Потому что у меня нервы! Да! Имею я право на небольшую истерику? Меня за день дважды чуть не поймал бывший муж, я участвовала в тушении пожара и едва не переспала с бывшим, который мне изменил потому что подумал, что ему изменяю я!

О чём я тоже узнала сегодня.

И это не говоря о прекрасной встрече с Леночкой, несостоявшемся гадании по конверту и глубокой моральной травме моей сирени!

Теперь притон. Будто не хватило мне сидения в отделе полиции до поздней ночи, а после увлекательнейшей поездки в багажнике какого-то регулярного посетителя этой самой гостиницы.

Очень жаль, что знакомые работники полиции Громова не посещают более интеллигентные заведения!

– Светляк. Завтра подумаем. Не варит котелок, – трёт руками голову, а затем решительно хватает покрывало.

– Брось! – истерично взвизгиваю и ударяю Громова по руке, а тот от растерянности теряет дар речи и выпускает отвратительную тряпку из рук. – Всему учить надо. Это – самое грязное, что здесь есть. Постельное бельё, даже если не очень тщательно постирано, всё равно постирано. И если спать в одежде, всё ок. А покрывала, – брезгливо пинаю, – вообще непонятно, как часто видят порошок.

– В кровать – в одежде, а в душ – в обуви? – вопросительно выгибает бровь, а я строго утвердительно киваю. – Заебись. Я хоть одну ночь могу нормально помыться и поспать?

– Громов, – мой голос звучит снисходительнее августейшей особы, общающейся с простым наивным и недалёким смертным. – Если ты найдёшь новые полотенца, новое постельное бельё, две пары резиновых тапочек, халаты, ведро, хлорку, тряпку, перчатки, то я, так уж и быть, перестелю это безобразие и обработаю поверхности. До этого с заражённым тобой спать не лягу.

– Чем заражённым?

Пожимаю плечами.

– Ты же планируешь искупаться без одежды? Чем нацепляешь, – причмокнув, ударяю ногтем об ноготь. – Поэтому теперь я планирую спать только стоя…

– Ну и стой…

– И громко. Пожалуй, исполню что-нибудь из творчества Оленьки Бузо…

Громкий отчаянный рык вырывается из каки-то невероятных глубин Громова. Уверена, именно так и плачет душа.

К моему шоку и полнейшей дичайшей радости Громова, всё необходимое нам приносят через десять минут по его просьбе. Сияя, как начищенный электрический чайник после лимонной кислоты, Громов взирает на меня победоносно, пока я моргаю, разглядывая герметичные упаковки абсолютно на всём.

Ещё и нужного размера.

И даже наматрасник.

– Приступай, золушка, – хмыкает, торжественно вручая мне тряпку и ведро. – Будь хорошей девочкой, начни с санузла. Мыться хочу, сил нет.

Через полтора часа, я, вымотанная в край, недовольно бухтя под нос что-то о начищенных мойдодырах, которые уползли, даже не сверкнув намыленными кубиками добывать чай к нашему теперь безопасному ужину, заползаю в сверкающий душ.

Когда тёплые струи касаются кожи, с губ слетает восторженный стон.

И ненависть смывает с тела с каждым движением руки.

Потому что я понимаю, как Громов прав. Я тоже хочу нормально помыться и нормально лечь спать. Даже сейчас жажду скинуть к чёрту сланцы и насладиться твёрдостью мокрого пола, но сдерживаюсь. Всё-таки хлорка пробирается не везде.

В отличие от облегчающего пара, который раскрывает каждую пору и впитывается в гудящее от перенапряжения тело.

Звенящее.

Гладкое.

Возбуждённое.

Каждая мышца искрится, когда я скольжу ладонями вниз по животу, но сомнительность места несколько отрезвляет. Я отлично знаю это ощущение. Мой организм адаптировался и научился выплёскивать напряжение так.

К сожалению, из-за блуждающего на поверхности либидо, я не сразу замечаю скрип петель.

И понимаю, что нахожусь не одна, только когда стеклянная перегородка отъезжает в сторону.