Текст книги "Бывший для разведенки. Дом на двоих (СИ)"
Автор книги: Гера Лидерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Глава 21
Взрослые и свободные
Дружно растекаемся.
Пена – по мне, я – по полу, грозовые раскаты – по туманным радужкам Громова, а его густой взгляд – по моей обнажённой груди.
Сказать хочется что-то. Хлёсткое и обидное. Или отшутится махом. Что угодно сделать, лишь бы развеять плотный пар, пробирающийся в лёгкие.
А затем я решаю, что мы взрослые и свободные. Да, вот так просто.
Мы оба имеем право делать то, что захотим.
Спать, есть, трахаться. Он. Я и, ставшая мигом независимой, душевая лейка.
Она с грохотом летит на пол, пока я взмыленной задницей протираю пищащую от блеска плитку.
Потому что и Громов, выпивающий мою душу через рот, тоже что-то решает. Нас окатывает брызгами. Внутри, снаружи. Я теряюсь в сносящих потоках, улавливая лишь движение губ на моих.
Стеклянная перегородка стонет, едва моя спина врезается в прозрачную поверхность. Верю в неё больше, чем выпускница в силу девственности. А ещё в Громова, чьи руки успевают и придерживать меня, висящую мартышкой на его талии и шее, и пробираться подальше и поглубже.
На пару с языком.
И вот он весь так глубоко, а мне мало. Зияет дырень посередине груди. И я всхлипываю, хватаюсь за шею, трусь о деревянный член между ног. Бёдрами, руками, промежностью. Но Громов то и дело скользит по начищенной плитке.
В какой-то момент мы оба замираем. Я крепко прижимаюсь к Громову, обхватив его руками и ногами, а он быстро оглядывается.
И ни слова не говоря, вихрем выносит нас из душа.
– Так и знала, что ты тоже не любитель грибка, – хихикаю, воспользовавшись паузой, а через миг пищу, утопая в одеяле.
– Я не любитель найденных в интересных позах трупов из забавных историй подбуханных криминалистов.
Громов хватает меня за щиколотку и тянет на себя, пока я пищу и брыкаюсь.
– По-моему, живенько получилось бы, – хихикаю и пощипываю пальцами скользящую под руками простынь.
Она мигом покрывается каплями, но не успевает прилипнуть к телу. Горячие поцелуи по позвоночнику отвлекают меня, пока Громов выставляет меня так, как ему угодно. А я и знай стараться: жопку отклячиваю, поясницу выгибаю, мурлыча под грубыми поглаживаниями, под локти подушку пристраиваю. По-деловому так, с толком.
Потому что взрослые.
И я тоже так хочу.
Шиплю от укуса в затылок и послушно запрокидываю голову, когда жёсткая ладонь царапает шею и тянет к себе. От резкого проникновения глохну. Оно сразу пошляцкое, из каких-то журналов, припрятанных в тумбочке этой гостинице.
Потому что тоже глубокое, до сердца. Взрослое и грязное на слух. Влажные шлепки о бёдра сражаются с моими стонами за право первенства. И выигрывают, когда я задыхаюсь от трахающих мой рот пальцев.
Хорошо до дрожи.
Подушка вылетает из-под локтей, а я с визгом оказываюсь вжата лицом в матрас. Волосы пищат от натяжения, угол меняется, и я едва ли не подпрыгиваю, растянутая в новом положении по каждой напряжённой венке его члена.
Шлепок влажный, а затем ладонь смачно влетает в бедро.
Заблуждение номер раз. Те, кто любит пожёстче, в жизни жестокие.
Никак не связанные вещи. Я отлично их выучила.
Уроды и есть уроды. То, что происходит в сексе, норма, пока обоим это нравится.
А мне нравится. Ещё как нравится. Потому что я отлетаю куда-то в другую галактику, заглядываясь на мириады звёзд где-то по другой конец Вселенной. Когда под животом оказывается подушка, а мои ноги Громов плотно сводит, наваливаясь сверху на зад, я исчезаю в судорогах агонизирующих в оргазме мышц.
Он придерживает меня под живот, а затем выходит и резко переворачивает. Теряюсь в кульбитах и ищу фокус, земля кружится пред глазами ещё несколько раз.
Пока я, кончившая, обезумевшая и всё ещё в край голодная не упираюсь взглядом в направленный мне в лицо блестящий от влаги член. В руках хозяина он смотрится угрожающе, но едва моя ладонь касается перенапряжённого органа, как сравнение становится ещё более наглядным.
И пока я, стоя на коленях, думаю, не треснет ли мой рот по швам и как я вообще уцелела, теряя с этим девственность, Громов настойчиво толкает меня за затылок.
На языке тает привкус семени и собственной влаги. Накручивает децибелы к заявленной пошлости. Возрастной рейтинг скачет на глазах, когда я смелею и всасываю в себя твёрдый орган, принимая его в глотку.
Пальцы на моей голове вздрагивают, ладонь напрягается, а я с возмущённым всхлипом давлюсь хрипом, столкнувшись носом с лобном, покрытым щетиной. И снова. Снова.
– А-м-а-м! – мычу и возмущённо ударяю вошедшего в раж Громова, чтобы он точной перевёл мой посыл.
«Хочу сама!»
Вижу, как напрягаются вены на его шее, а давление на затылке ослабевает. Оказывается, говорить по-взрослому мы умеем. Насаживаюсь нарочито медленно, злорадно наблюдая за подёргивающимся веком над засаленным на хрен взором.
Взглядом он точно кончил раз десять и все в меня.
И это из той грязи, что мне нравится.
Провокационно веду ладонью по своей груди. Взвешиваю её, стискиваю сосок и, закатив глаза, снова вбираю в себя содрогающийся орган.
– Сучка, – констатирует Громов, пока я довольно хихикаю.
Через миг меня лишают приобретённой было власти. Мы вновь на какой-то поверхности. Захлёбываемся стонами, улетая по очереди и вместе. Пока не растворяемся где-то на границе наших губ, тел и первых солнечных лучей. На мокром и сбитом напрочь постельном бельё, мы впитываем друг друга ещё раз, выгибаясь навстречу.
Так и отключаемся.
Взрослые и свободные.
Друг в друге.
Глава 22
Береги честь с молоду, а бургер – в желудке
О том, что голодна, вспоминаю под шум шагов в коридоре. Постоянные клиенты сего заведения то ли собираются спать, то ли, наоборот, шуршат ключами и полами одежды, матерятся сквозь зубы, предвкушая скорую встречу с семьёй.
Интересно, а кто-нибудь ещё не изменяет? Или способность контролировать себя теперь не в почёте.
У кого-то на пол летят ключи. Приподнимаю голову, реагируя на резкий звук, а истерзанный организм откликается. Хватается за посторонние шумы, как за соломинку, спазмами врываясь в мой мозг.
Мол, а вдруг война, а я голодный?
Следом просыпается и остальное бренное тело. Возмущённо постанывает в мышцах, обвиняюще простреливает спину. Напрочь забывает, что, вообще-то, вчера ему очень даже нравилось!
Громов довольно хрюкает во сне и расползается в улыбке, фиксируя меня на кровати добротным таким срубом, именуемым по какому-то странному стечению обстоятельств его ногой.
Намертво.
Дёргаюсь, как в глупых мультиках, пытаясь выбраться из-под туши. От перенапряжения позвоночник хрустит, но Громов не сдвигается ни на миллиметр.
Мои бедные пальчики на ногах, белые как мел, печально выглядывают из-под одеяла. Смотрят на меня грустно предупреждая, что ещё немного и чёрными они станут не из-за педикюра, а от отсутствия поступающего в них кислорода.
Когда ручка входной двери в наш номер поворачивается, до мозга ни сразу доходит сигнал бедствия. Я парализовано наблюдаю, как потёртый серебристый кончик почти беззвучно клюёт сначала раз. Затем ещё раз.
А следом добавляется металлический лязг и едва слышимый щелчок.
Через мгновение я уже лежу, намертво прижатая к подушке широкой ладонью, а громов сидит, вытянув руку с пистолетом.
– Уборка номера, – пищит испуганно горничная, которую только слышу, так как за Громовым разглядеть ничего невозможно.
– Сами уже, – в желудке.
– Я пойду?
Громов кивает, а пистолет оказывается на тумбочке.
– Я табличку вам повешу, чтобы не беспокоили, – лепечет горничная перед тем, как хлопнуть дверью.
Громов с мощным выдохом падает на подушку, пока я ёрзаю недовольной гусеницей. Потому что никакой свободы выбора с ним! Что это такое? Сидеть, лежать, сосать?
Ой, в смысле…
Ну, всё равно уже все всё поняли.
– Тревожные расстройства нужно лечить, Громов, – хриплю перетёртыми связками, обиженным жуком, когда Громов, наконец, замечает мою возню и ослабевает давление. – А то к старости на своих кидаться начнёшь.
– Злая, – хмыкает, игнорируя мой посыл, а затем смачно чмокает в плечо под мой протестующий писк. – Значит, голодная.
– Поесть же мне вчера никто не дал.
Ржёт, пока я яростно окукливаюсь при помощи одеяла, оказавшись к нему спиной.
– Ты схомячила по пути четыре булки.
– Они в стресс рассосались! – лягаюсь возмущённо, пока его тяжёлая цепочка прохладной змейкой касается моей щеки.
Честно говоря, я даже и не помню, чтобы ела. Слишком бешеный день выдался. Второй подряд. И сегодняшний не обещал быть легче.
Хотя бы потому что ночь растворилась, а очень взрослые мы не просто поражались, что само по себе такое, но ещё и не предохранялись.
И судя по пряному запаху спермы в воздухе и липким бёдрам, это мы тоже вчера очень по-взрослому решили. В одно Громовское хлебало.
– Микроволновка есть. Но ты же её скорее сожжёшь, чем еду в неё засунешь?
– Ещё мне чужих кишечных палочек в качестве вкусовых добавок не хватало, – бубню из своего кокона, а следом с любопытством вытаскиваю нос. – Холодное съем, а чашки кипятком обдай.
У Громова звонит телефон. Он хватает аппарат, натягивает джинсы на голое тело и, приложив тот к уху, сжимает в зубах сигарету и исчезает на балконе. Воспользовавшись свободой, испаряюсь в душе. На этот раз проверяю, что дверь закрылась.
Не готова я сейчас к незваным гостям.
К тому моменту, когда грозовой тучей возвращается Громов, я успеваю и закончить свой нехитрый утренний туалет, и, свежая, одетая и внезапно, довольная, позавтракать. И это без своего набора бесконечных кремов, бадов и прочего. Нет, конечно, кожа в мои чуть-чуть годиков спасибо не скажет, поэтому как только доберусь до чемодана – маска на ебало, фейсфитнеса, лимфодренаж и стояние на гвоздях с последующим детоксом от неправильных углеводов.
Но сейчас мне вкусно, ярко и свежо.
Вот он что, мойдодыр животворящий делает.
– Наконец-то, ты, грязнуля, мойдодыру угодил, – пропеваю выплывшую из памяти строчку, с удовольствием отхлёбывая остатки чая.
– Чего?
– А, так, – отмахиваюсь и, как заряженный на подвиги боец, подпрыгиваю и вытягиваюсь по стойке смирно. Затем прижимаю одну ладонь к голове, имитируя берет, и прикладываю под воображаемый козырёк другую. – Товарищ майор! Слуцкая к исполнению приказа готова! – чеканю.
– Чай наведи, боец, – цыкает недовольно, а я разочарованно вздыхаю.
– Блин, ну Громов, – обиженно пинаю его в плечо, пока он настойчиво ищет что-то в телефоне. – Какой у нас план? Я же знаю, что он есть. Ну, расскажи мне.
– Сахар, кипяток, пакетик. Выполнять, – многозначительно дёргает бровями, а затем снова прижимает к уху телефон. – Здорово, это Громов. Узнал?
И снова растворяется на балконе, закуривая новую сигарету прямо под табличкой с перечёркнутой сигаретой.
Что за неуважение к закону?
– Бу-бу-бу, – бурчу, нарочито громко стуча ложкой по краям чашки. – Какие мы важные. Ничего, что речь о моей жизни, вообще-то?
– А ты ей херово распоряжаешься, женщина, – ехидно раздаётся у меня над головой, а я подпрыгиваю.
– Громов!
Он выхватывает кружку у меня из-под носа, обжигая кипятком пальцы, но даже не вздрагивает. Отпивает смачно парящую жидкость, а я вновь чувствую, как в глубине живота просыпается нечто первобытное.
Мамонты, саблезубые тигры, очаги.
Невозможно с Громовым думать, как современная женщина! Какая здесь современная, если в голове ничего, кроме инстинкта выживания и размножения? При чём первый активно преобладает над вторым!
Особенно когда тёплые губы смачно влетают в мои, на миг сминая их, а затем исчезают, заставляя немо хватать воздух.
– Громов! А ты немного…
– Всё, Светляк, не отсвечивай, – отмахивается, залпом допивая чашку. – Пять минут и валим отсюда.
Ещё бы знать, куда.
Эх, сирень моя сирень. Пока Громов исчезает за дверью душа, я печально кошусь в окно. Там, во дворе, стоит такая же, развалистая и ароматная. Обнимаю себя за плечи и дёргаю повязанный банданой платок.
– Ты знала, что он меня не бросит, да? – шмыгаю носом, а широкие ветки успокаивающе шелестят под налетевшим ветром. – Ещё, наверное, и наказала ему. Потому он меня и не выгнал, да? Сначала перед тобой неудобно было, потому что обещал. Потом чувство вины сожрало. Какая же ты умная у меня, ба. Всё поняла, всё разгадала.
Внезапная мысль.
Какая, к чёрту, здесь горничная? В гостинице, куда все едут за несупружуским досугом, они не заходят даже без табличек. И почему она не закрыла дверь? Ещё и возилась полчаса с замком.
– Я дура.
Осознание наваливается кипящей волной. Срываюсь с места, но поздно. Мой крик тонет в знакомой ладони, воняющей какой-то дрянью.
– Ещё какая, любовь моя, – шелестит змеиным шипением у меня на виске, пока я беспомощно брыкаюсь и пищу, напитываясь ядовитыми парами, скованная в отравляющих меня объятиях. – Ну тише, тише. Хватит. Потихоньку, милая, я же не хочу делать тебе больно. Сейчас немножко поспишь и будешь дома…
Когда я моргаю последний раз, прежде чем окончательно вырубиться, перед моими глазами улыбается бабушка, сидя под раскидистой сиренью, а вокруг неё бегают наши с Громовым дети.
Глава 23
Дома и земля – трясина для врагов
– Соня-я, просыпайся, – похлопывает меня по щекам, а я расфокусировано кручу головой. Заметив профиль Слуцкого за рулём, морщусь и хнычу, отворачиваясь, но он стискивает до боли подбородок, пока я отчаянно кручусь. – Лана, прекращай.
– Отпусти меня, – пищу, пьяно смаргивая налипшие на ресницы слёзы.
С трудом понимаю, что мы движемся. Машина Слуцкого. Легко её узнаю по бежевой алькантаре и по обманчиво тёплому древесному аромату.
Мой подарок ему на юбилей в то время, когда я ещё верила, что у нас получится, а у моего Жени просто тяжёлый период. Слишком высокие ставки, должности, деньги, которых не счесть.
– Приходи в себя.
Сознание проясняется, но легче не становится. От жуткой правды обидно.
Если ты Слуцкий, можно просто взять и забрать посреди дня кого угодна и когда угодно.
Выглядываю в окно и с удивлением отмечаю, что мы ещё в городе. То ли Слуцкий заезжал куда-то, то ли сознание я потеряла больше от отсутствия кислорода, чем от странного вещества. Тру виски и выпрямляюсь на пассажирском сидении, глядя перед собой.
Можно, конечно, дёрнуть дверь, вывалиться наружу, как в фильме, и красиво пробежать пару поворотов. Слуцкий даже напрягаться не будет.
Попросить пописать на заправке – тоже бред.
Нет, мне нужна пауза посерьёзнее.
– Ничего рассказать мне не хочешь? – стреляет злым взором в зеркало заднего вида, когда я выпрямляюсь на кресле.
Чувствую себя, как сапёр в кино. Красный или синий.
Как сказал какой-то комик, знайте – если в бомбе провода разноцветные, значит, их собирала девятилетняя девочка.
На самом деле без разницы, какой резать. Никогда не угадаешь, какой запитан.
– Я? – усмехаюсь и, неожиданно для себя, перегибаюсь через подлокотник между нами. – Слуцкий, а ты в себе вообще, нет? Ты мне, блядь, ничего не хочешь объяснить?
– Не я подал на развод.
– Ты изменяешь мне, Слуцкий! У тебя ре-бе-нок!
Из меня клоками выходит всё, что копилось пятнадцать лет… Не к нему. Перед глазами Лена с её декольте, девочка Рита, похожая на Громова. Ревность, боль и ярость летят с каждым словом в удивлённо приподнявшего бровь Слуцкого.
И вдруг он становится совершенно нестрашным.
– Ты устроила цирк с разводом из-за этой ерунды?
Вот это вот нам не надо. Плохо, плохо. Сейчас я окажусь виноватой в том, что он мне изменяет. Да, это работает так. Абьюзер никогда не виноват.
Лихорадочно сверкая глазами, сама не ведая, что творю, с размаха ударяю по приборной панели кулаком.
– Ерунда⁈ Ты, Слуцкий, называешь измену ерундой⁈ Ребёнка ерундой⁈
Охренеть. Оскар вынесите, пожалуйста.
– Лана, ты сама…
– Рот закрой, свой, скотина!– всхлипываю отчаянно и отворачиваюсь, пока внутри всё скукоживается от страха. Потому что я понятия не имею, как долго он простит мне этот тон и когда сцена ревности, явно приносящая ему удовольствие ему надоесть. Поэтому меняю позу. Теперь я трагично раненная в самое сердце женщина. Всхлипываю, приложив руку ко лбу, бесцветно и тихо добавляю: – Как ты мог, Слуцкий? Как? Ты всё растоптал, вообще всё.
Тишина. Пытаюсь уловить в ней движение, намёк на реакцию. Проезжаем смутно знакомые перекрёстки. Ещё немного – и мы покинем пределы города.
И я понятия не имею, что ждёт меня дальше.
Потому что Громова мне Слуцкий точно не простит. И всего не простит. Скандала с разводом связанного – тоже.
Я вообще удивлена, как меня просто не прибили. Не знаю. Сожгли бы и всё.
Как баню соседки.
По шее пробегают капельки пота.
Это же он сделал. Не сам, конечно. Он и забирает меня сам только потому, что обожает момент, когда я понимаю, что пути нет. Своеобразные прятки. Его любимая игра, гасить во мне надежду.
Когда автомобиль тормозит на обочине, я сижу так же, стараясь дышать, как можно оскорбление и обижено. Щелчок его ремня безопасности обращает кровь ледяными кристаллами. Они впиваются в кожу изнутри, принуждают дёрнуться и бежать.
Но во мне внезапно срабатывает не паника, а уверенность. Я словно напиталась ей от Громова. Утащила часть бетонного фундамента его убеждений и теперь сама стою на нём.
Лёгкое прикосновение к плечу настолько обезоруживающее, что я едва не давлюсь воздухом. Дёргаюсь.
– Не трогай меня, Слуцкий, – выдыхаю тяжело и обречённо, вытравливая остатки страха из голоса. – Ты предатель.
– Лан, – моё имя щекочет мне волосы, и я с силой жмурюсь, когда его губы касаются виска. – Любимая. Ты сама не хотела рожать.
Потому что ты уничтожил бы его.
– Поэтому ты решил сделать малыша какой-то деревенщине? – шмыгаю носом и вздрагиваю, когда он прижимается ближе. – Не смей прикасаться ко мне этими руками, Слуцкий!
– Хватит, дорогая, – более раздражённо выдаёт он, а я понимаю, что пора сворачивать в нужную сторону. – Достаточно было просто обсудить, а не устраивать цирк с разводом. Я понимаю, виноват, но всё исправлю.
– Интересно, как же?
– Во-первых, ты жива после того, что было с Громовым, – раздаётся угрожающим шипением в ухо, а я внутренне сжимаюсь, ожидая удара. Но его нет. Слуцкий гладит меня по голове, а затем оставляет ласковый поцелуй где-то на кончике уха. – Во-вторых, малышка Соня будет жить с нами. Зачем тебе портить фигуру и тратить время, если одна дура уже всё за тебя сделала?
Ошарашенно распахиваю рот. Чего? Он совсем повернулся. Но, похоже, Слуцкому очень нравится эта идея. Свой кукольный домик из послушных игрушек.
– Мне надо подумать, – шмыгаю носом. – Не знаю. Уверена, твой ребёнок не может мне не понравиться. Но стоит всё взвесить.
– Это правильно.
Судорожно соображаю, как вернуться. На свою территорию. Туда, где моя сирень, бабушка, Громов и его друзья. Сейчас я уверена – дома и стены лечат, и земля забором встанет.
А ещё я знаю, что в это верю я, но не Слуцкий. Он слишком непоколебим в мнении о собственном всесилии. И даже меня в этом убедил.
Ужас.
Меня!
Смешно даже.
Похоже, я все-таки немного Громовская.
– Жень, – выдыхаю, когда его губы прикасаются к мочке. – Давай хотя бы к бабушке на могилу заедем. Пожалуйста.
– Сентиментальная ты у меня стала, – выпрямляется. – Ладно. Договорились. Но к вопросу твоей измены мы ещё вернёмся.
Да. Я знаю. Главное, чтобы моя измена уже торчала над камерами городского видеонаблюдения. Потому что Громова точно не остановят никакие кабинеты, приказы, угрозы. Если могли остановить, он бы отказался в самом начале. Просто остался в стороне.
Нет. Не из теста он сделан, чтобы спечься.
«Чуть-чуть помоги мне, Славочка, родненький. Каплю», – тихо молюсь про себя.
«А там я Слуцкого сама голыми руками закопаю».
Глава 24
Устройство «абьюзер обыкновенный»
Перелезать через ограждение парка с помощью Слуцкого, чтобы типа не делать крюк и надрать веток сирени, больше похоже на сон, чем на реальность.
Пока тычусь носом в раскидистые ароматные соцветия, ненароком думаю, что где-то там надышалась чего-то и умерла.
Задуматься только! У меня между ног голова Слуцкого. Мои бёдра лежат у его на плечах, а я карабкаюсь на измученную изгородь. Чёрные золотые вензеля уже оставили следы на моей одежде, что корочками краски прилипла то там и здесь, подсвечиваясь на солнце.
Задираю голову и на миг фокусируюсь на небе. Чистое, не облачка. И в воздухе самая настоящая весна.
Скорее бы закончилось… Это. Развод, побег и остальное. Понятия не имею, куда и как мы дальше тронемся с Громовым? Что делать с домом?
В одном уверена точно – дома я разберусь. А здесь – дома. Среди сиреневых веток, карабкаясь по забору или проливая баню от пожара. Рядом со снующими любопытными соседями, где гомон и та самая песня, которую тянули бабульки вчера вечером.
И мотив такой. Весенний. Душа петь хочет.
Замечтавшись, нечаянно царапаю Слуцкого молнией только что купленной куртки.
Ещё один способ удержать его подольше в пределах города. «Как я пойду в тряпье»?
– Ты уверена, что бабушке нужна именно добытая ценой моей крови сирень?
«Я уверена, что бабушке нужна твоя голова», – мысленно отправляю послание улыбающемуся Слуцкому.
Эх. И сейчас хорош, чёрт. Не удивительно, что ещё одна нечастная девушка пала жертвой этого урода.
Бабушка не стерпела бы подобного у себя в доме. Достала бы двухстволку и тщательно присыпала золой под сиренью.
Да пожалуй, бабуля не вынесла бы.
Но явно догадалась. Не зря же поставила на Громова.
Про то, что из-за его постоянного контроля и страха я не посетила её похороны, вовсе молчу.
Не посетить её похороны.
Немыслимо!
А за остальное не хватит и полного комплекта бренного тела.
– На меньше она не согласна, – ехидно хмыкаю, подтягиваясь за влажные прутья, отдающие запахом зелени. – Сейчас я.
За годы жизни с тираном я отлично изучила Слуцкого. Он стандартно проходит четыре стадии. Сейчас тормозит на самой сладкой. Именно из-за неё наивные девочки верят, что случившийся ужас – лишь помутнением рассудка.
Потому что в сахарную стадию нет мужчины внимательнее, страстнее и романтичнее, чем абьюзер. Он будет целовать ваши ноги, песок и прочие вещества, источаемые вашим телом. Пить каждую слезинку счастья, как вкуснейший нектар. И дарить, дарить и дарить, обещая самое звёздное небо в алмазах, которые с радостью повесит на вашу шею, прикрывая оставленные синяки.
И вы расцветёте, да. Поверите. И в бриллианты, и в любовь, и в каждую сказанную ложь. Потому что покажется – никто не полюбит меня так страстно и искренне! Он просто…
И дальше по тексту.
Такой период называется «медовый месяц». Но с каждым кругом он становится короче и короче, пока и вовсе не доходит до минимума, загоняя жертву под пресс агрессора.
Я не стала исключением.
Слуцкий никогда не скупился на ухаживания. Первое время я, как и любая святая наивность, воспринимала его выпады проявлением заботы.
Первый раз он меня ударил на нашей свадьбе. Естественно, как девочка, никогда не знающая подобного обращения, я рванула в ЗАГС моментально.
И, как святая невинность, купилась на миллиард покаяний. Поверила в помутнение рассудка, в перенапряжение. В то, что мир вокруг будет принадлежать мне. Что он боится потеряться меня настолько, что прекратил себя контролировать.
Я поверила, что ужас закончится и мы будем счастливы.
И ещё раз, через год.
И снова.
Потому что когда уходил тиран, появлялся романтичный и до безумия невероятно обожающий меня Женечка.
Наверное, в это я и влюбилось. Он кидал к моим ногам всё. Букеты с бриллиантами забивали образовавшуюся предательством Громова дыру, возвращая веру в мою собственную ценность, важность и желанность.
В «медовый месяц» Слуцкий возносил меня на седьмое небо.
Именно такой Слуцкий сейчас соглашается на любой мой каприз. И послушно даёт время Громову, сам того не подозревая.
Который, по-моему, что-то совсем передумал меня спасать!
Уже и местные приличные магазины обошла, и сирень воровать полезла. А его нет и нет. Ещё немного и рванём в деревню. Там из камер наблюдения дай бог одна километров за двадцать до, где-нибудь на трассе, под кладбищем.
Я надеюсь.
– Ножки переломаешь, Светляк, – раздаётся бесцветно сбоку.
Вспомнишь солнышко, да? Едва удерживаюсь, чтобы не заорать от счастья.
Лишь пищу. Сначала от радости и облегчения, а затем от пронзившей икры боли. Потому что Слуцкий стискивает их чересчур яростно. От неожиданности выпускаю ветку из рук, и она пружинит назад, хлестнув мне по лицу.
Влажная полоса пощипывает под пальцами, пока я разглядываю сканирующих друг друга мужчин. Они испытывают друг друга взглядами. Если прошлая их встреча была похожа на хождение по льду, то сейчас на тротуаре перед забором парковой зоны ринг.
В синем углу.
– Громов.
В красном.
– Дочь мою верни, урод.
Стоп. Что-то новенькое. Распахиваю рот. Смотрю на одного, другого.
Немая сцена со сверчками. Моя челюсть падает так низко, что, по-моему, сталкивается с затылком Слуцкого. Слуцкий медленно опускает меня на землю, а я вопросительно смотрю то на него, то на Громова.
В груди щемит.
Неужели пострадала девочка?
