Текст книги "Бывший для разведенки. Дом на двоих (СИ)"
Автор книги: Гера Лидерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Глава 13
У дяди гори, у тети гори, а у Ланочки – не гори
– У дяди гори, у тёти гори, а у Ланочки – не гори! – с визгом вылетаю в коридор следом за чудовищем, облизывающим усища.
Самые страшные картины проносятся перед глазами.
«Он тебя выкуривает сейчас», – добивают всплывшие слова Громова.
Бр-р!
Трясу головой. С чего я взяла, что сразу Слуцкий? Он тоньше действует и эффективнее. Наверняка Громову там уже пояснили подробно внутрижопно, чья я жена и почему выселить меня светит ему звёздами, а не выселить – геморроем и недержанием сфинктера в старости.
Нет, здесь другое.
Проворонила свечу? Вспоминаю, как ветер колыхал пламя. Занавески. А я ещё, дура, и конверт прямо на столе оставила!
В комнату влетаю уверенная и осознавшая полноту собственной тупости.
Замираю в пороге. Дано: свеча на месте, конверт нетронут. Занавеска колышется, пламя задуто. А кот смотрит на меня со снисходительным смешком. Отлично вижу, как ржёт морда шерстяная и не скрывает. Демонстративно запрыгивает на стол и лапой ударяет по подсвечнику.
Смотрит на меня. Мол смотри, дура, как пожар делается.
– Но если не я, и не ты, тогда кто и где? – логично задаю вопрос зевающему коту.
Словно услышав мой возглас, с улицы раздаётся крик. Аж поджилки дрожат от него. И плохо моментально, будто моё последнее имущество в пепел обращается.
А кот смотрит. Внимательно. Затем с намёком поворачивается к окну.
– Нет, нет, нет, – отрицательно мотаю головой. – Приедут пожарные и разберутся. Не моё дело. Куда мне? Небезопасно. Не, не, не.
– Мяу.
– Да и чем я помогу, ты-то тоже? Мешаться там, стоять, глазеть?
А количество голосов увеличивается. Опять дежавю. Помню, как когда летом приезжала, вечно то сарай у кого-то сгорит, то баня. А то и того страшнее. И ни разу не было дня, чтобы бабушка не вышла.
Не принято так в деревне. Все идут. Кто водой, кто землёй, кто добрым словом.
– Громов, дома ты⁈ – смутно знакомый голос из-за калитки.
– Славка⁈
– Да на работу утопал, чай я видела.
Их хор там, что ли?
– А машина чья?
– Бабы евоной. Заявилась посередь ночи.
Громкость не добавляет. Чтобы я слышала.
– Теперь она Нюрке баню и подожгла!
– На кой леший ей Нюркина баня?
– А чей-то не выходит тады? На воре и шапка горит.
– Тёть Шур, баб Люсь. Давайте-ка к Нюре, я здесь сам разберусь?
Дальше что-то неразборчивое.
– Эй, красавица! Не бойся, я зайду быстро, ведра взять! – снова тот же знакомый голос.
Приоткрываю занавеску. Рослый, лохматый. По возрасту старше нас с Громовым выглядит. Седые пряди поблёскивают на солнце. Но когда он с размаху перескакивает забор, язык мой теряется где-то в районе желудка.
Клянусь, атлеты так не скачут.
Не смущаясь ничего, летит к дому и кидается к банному окну. Видимо, он в курсе, что оно единственное не открывается. И действует так быстро и умело. Даже думаю, что сейчас ужиком в узкую форточку и летит.
– Мяу! – прихожу в себя от многозначительного писка.
Точно же! Куда он такой пролезет.
– Стой! – выкрикиваю, распахнув раму. – К сирени беги!
Я тоже знаю, где ведра. И, спотыкаясь, лечу к входу, сгребая то, что нахожу. Вылетаю, громыхая пустыми вёдрами и едва не скатываюсь по ступеням.
– Говорят, встретить бабу с пустым ведром – к беде, – ошарашенно пялится на меня внезапный гость, пока я, чертыхаясь и матерясь, путаюсь в цветастых платках.
– А если их шесть, что говорят? – пыхчу, разбирая завалы.
К бане бросаемся вместе. Незнакомец перехватывает у меня ключи, пока я оглядываюсь в поисках пламени.
Оно оказывается неожиданно очень близко. И сердце предательски ноет. Соседи же. Свои. И стыдно сразу. Запыхавшись, утираю под платком пот.
– А если шланг из колодца кинуть?
– Кинули уже. Подавай давай, – командует быстро и уверенно, откручивая вентиль.
Снова ошарашенно оборачиваюсь. Полыхает не хило.
– Успеем? – кошусь вопросительно.
Он же молча наполняет ведра. Из-за рукавов закатанной клетчатой рубашки в глаз бросаются шрамы. Большие такие, жуткие, от огня, нет сомнений. И я внезапно всё понимаю. И скорость его, и реакцию, и возраст, отпечатавшийся на лице.
– Это не им надо, красавица. Громову баню, забор и крышу проливать будем, чтобы дальше не пошло. А колодец здесь пустой. Высоко, слишком, – куда-то в пустоту говорит он.
Внезапно представляю страшное. Что нет здесь Громова. Живёт он в квартирке своей с Ленкой и дочкой, не покупает мой дом. И друзья его мимо вот так не ходят. Здесь же от одной бани до другой рукой подать.
Вспыхнул бы и мой дом, и моя сирень. И ничего бы не осталось, если бы не Громов.
– Сейчас шланг перекинут. А баб Нюре новую баню поставим. Потом.
Да. Поставим. Почему-то мысль просто даётся. Сколько там сейчас стоит баня? Миллиона пол? Разве деньги?
Если бы можно было отдать их, чтобы бабушка жива была. Разве бы я пожалела?
Слуцкий резко букашкой кажется. Ненастоящей. Угрозой, типа роботов из будущего. Вот она, настоящая и жизнь, и угрозы, и переживания. А Слуцкий что? В нём и есть то той власти, что деньги.
Здесь другая власть, другие люди и другая земля. Поборемся.
– Поставим обязательно, – киваю уверенно и протягиваю вёдра.
Больше вопросов я не задаю. Радуюсь про себя, что и идею эту глупую с гримом придумала. Мало ли что цыганка в доме у Громова забыла?
– Подожди, – внезапно тормозит на мне свой травянистый взор незнакомец. – А я тебя нигде не видел?
– Сомневаюсь, – пищу, протягивая пустое ведро.
А он внезапно распахивает рот.
– Светка? Точно, твою мать, Светляк! – искренне радуется он и сгребает в медвежьи объятия. – Что за маскарада, честное слово? Мать родная не узнает. Ты помнишь меня?
Моргаю. Образ смутно толкается в памяти.
Э-э.
– Ладно, потом. Расскажешь, как тебя в эту дыру занесло. Давай, активнее, Светлячок, – подмигивает и толкает в плечо.
Интересно, а на этот случай, у Оленьки Бузовой песня найдётся?
Глава 14
Старый друг лучше нового мужа
– Ушёл в отпуск раз в жизни, и здесь работа догнала.
– Понимаю, – задумчиво вывожу пальчиками синие узоры на чашке.
Есть над чем зависнуть. Мой одноклассник, старательно выкручивающий мне косички всю младшую школу, дёргающий за юбку и промышляющий не самыми хорошими вещами в старших классах, внезапно не скатился, как ему пророчили добрые учителя, а превратился не просто в хорошего человека. В самого настоящего пожарного.
Чайная ложка осторожно звякает о край резного блюдца. Кошусь на Витьку, будто на мираж.
Спасатель.
Правда, спасатель. Во всём его существе видно. И в развороте плеч, и в тяжести во взгляде.
Трясу головой. Обалдеть можно.
Витька Жаров – пожарный.
Я бы быстрее поверила, что это он что-то сжёг. С другой стороны, с возрастом понимаешь, кто на самом деле творил дичь, а кто не знал, куда засунуть свою гиперактивность.
Если подумать, никогда он никого не обижал. А остальное больше слухи, чем подтверждённая информация. Компания их, конечно, парней в строгости держала. Но всё лучше, чем те издевательства, о которых там много пишут в новостях.
И чем Слуцкий.
Молчим. В воздухе висит тяжёлый запах гари. Дымок ещё подрагивает над закатным горизонтом. Окрашенное в красный с фиолетовыми переливами небо навевает печальные ассоциации. Полыхало будь здоров. Даже щёки до сих пор покусывает от близости опасного жара. Вот и сейчас, лучи уходящего солнца ещё напоминают о себе нежными касаниями к лицу, но вечерний холод уже обнимает за плечи.
В груди разрастается тёплое чувство.
Ибо, к счастью, благодаря слаженным действиям односельчан, удалось спасти и соседние постройки, и дом баб Нюры. Пожарная машина приехала поздно, и Витька очень долго с кем-то ругался.
Виктор.
Также наверно?
Неуверенно кошусь на уставшего одноклассника. Чай в кружке возле резных перил давно остыл, а вокруг его головы пляшут в воздухе очухавшиеся к ночи комары. Виктор же сидит и смотрит куда-то сквозь пространство, прислонившись виском к деревянным столбикам, возле сирени.
Будто её аромат способен перебить гарь, которой Виктор за жизнь пропитался насквозь.
– А ты как здесь?
– М? – дёргает головой, сгоняя сосущего кровь на его виске комара.
Тушуюсь. Беря паузу, пристраиваю сервис на скатерть, на автомате поправляя получившийся натюрморт в красивую картинку.
«Прямо как твоя жизнь», – фыркает невзначай подсознание, отгоняя мысли. Ия назло ему беру и кладу прямо посреди стола огрызок яблока. Чтобы не бесило.
И понимаю, что даже оно здесь уместно. Уютно кутаюсь в плед и откидываюсь в кресле.
– В деревне нашей, – говорю тихо и получается мелодично, с любовью. – Я здесь у бабушки часто гостила, а тебя никогда не видела.
– Правильно. Недавно совсем дачу купил.
Киваю на автомате, подперев ладонью подбородок.
Внезапно решаю, что завтра, во чтобы то не стало, к бабушке на могилу схожу. Обязательно. Надеру сирени своей и отнесу ей охапку. Плевала я с высокой башни на Слуцкого. Никто меня в моём наряде не узнал. Вот так и пойду.
И Громова не спрошу.
Неуютно ёрзаю на стуле, ладони зудят, на губах пощипывает горечь.
Даже не приехал.
Разочарование колет шипами. Противно так, как когда за стебель непримечательный схватишься, а он обжигает. Смотришь, вроде и не крапива, и не колючка. Обычное какое-то растение. А ладонь жжёт.
Вот и Громов. Жжётся. Невидимыми колючками раздирает кожу. У него здесь дом чуть не сгорел, соседку едва не из огня достали, а он что? Ничего. Ни звонка, ни ответа.
Пока посторонние люди, между прочим, его дом спасают!
– Значит, соседи со Славкой?
Поспешно киваю. Нет, а что рассказывать? Подумаешь, когда у нас что было. Опять же, забегать вперёд по событиям не хочу. Не скажу же, что я хозяйка.
Виктор хрустит позвонками, разминая шею. Мощный звук получается. Ненароком скольжу взором по рукам, обтянутым красной клетчатой рубашкой.
Господи, где же ты их таких выращиваешь? Что за инкубатор? Даже страшно думать, что такими руками делать можно.
– Странно. Я думал, он выкупил дом.
– Разбираемся, – отвечаю пространственно, а затем добавляю искренне: – Спасибо тебе.
– Забей. Светляк, а ты, случайно, не этот, не астролог?
На последнем слове морщится и подозрительно приподнимает бровь. Понятно, куда там настоящим мужикам до дел Меркурия с Венерой. Их более земные вещи беспокоят.
– Любопытно, кто в таком виде расхаживает, кроме шарлатанов, – хмыкает в кулак, мигом теряя очарование.
– Стиль у меня, понятно? – зыркаю злобно, а Виктор тут же поспешно кивает.
– Несомненно. Ты только по дереву постучи и сплюнь, чтобы я видел, ладно?
Неловко улыбаемся.
– Пойду я. Заходи, если что.
– А Громову ничего не надо передать?
– Ему уже передали.
Подрываюсь с места, соображая, как корректно попросить задержаться Виктора, чтобы не навязываться.
– Вить!
Он оборачивается, а я застываю. Потому что не хочу, чтобы понял неправильно. Но и оставаться запросто одной, разгуливая целый день на улице, очень не хочется.
Ночь оживает. Солнце почти не красит горизонт, а на фоне отчётливо заводят свою песню сверчки. Громко и проникновенно. И через их стрекот отлично слышно, как совсем недалеко тянут какую-то красивую песню местные бабульки. Возможно, среди них та самая баб Нюра.
Я не замечаю, когда Виктор подаётся вперёд. Опешив, недоумённо моргаю, не зная, как реагировать. На стремительно приближающийся изумрудный взор.
– Жаров, тебе домой не пора? – рычит за спиной Виктора знакомый голос.
Глава 15
Загадка полыхающих половин
Громов, собственной персоной. Стоит под единственным на участке фонарём, жаром пышет, от которого несчастные комары дохнут и замертво падают.
Какая сирень с Громовым вырастит? Никакая. Аура у него, живодёрка.
Смотрит так, будто у меня на лбу штрихкод. Пикни и в глазах засветится: «Колбаса деловая, Громовская, пятьдесят два килограмма». А я не Громовская! И не Слуцкая! Своя собственная я.
Но кто меня спрашивал?
Возмущённо поправляю разнопёрую шаль на плечах. Надо было, чтобы Виктор хотя бы в щёчку чмокнул. А что? Громов здесь со своей Ленкой обжимается, а мне нельзя? Эх, жалко теперь даже, что Виктор не успел, что он там собирался, сделать.
От меня один поцелуй не убудет, а багровеющее от ревности лицо Громова – бесценно. Да, да. Есть вещи, которые ни купить, ни украсть. Мне ничто так морщины не разглаживало, как его налитые кровью глаза. Молодею с каждой секундой. Это бы чувство сцеживать и по банкам разливать – уф, озолотиться! Никакая слизь улитки азиатской центеллы рядом не ползала.
Мир без баб неуверенных в себе. Как я сейчас. Когда мне нос опускать, если здесь представитель тестостероновой маскулинности ладонью от жуков отмахивается и жмёт руку своему предполагаемому сопернику, а сам взгляда не сводит. Крепкого, забористого. Пробирает в мурашки. Струится пьянящим вином по венам, теплом разливается.
Поцелуй вспоминается сразу же. Яркий, острый, уверенный. Тело поскуливает, припоминая мурашками, где именно его губы и руки блуждали.
Остывшее было лицо вспыхивает. Отворачиваюсь, разглядывая кратеры на полной Луне. Красивая, пузатая. Сияет, прямо как мой штрихкод на лбу. Тот самый, ага.
– Как?
– Обошлось, – хмыкает Жаров. – У вас что?
– Работаем, – пространственно отвечает Громов.
То ли пожар так сказывается, то ли общий стресс. Но резко хочется, чтобы Жаров растворился. Я двадцать семь оправданий неявившемуся Громову, зачем придумываю стою? Чтобы потом одной на железных пружинах спать?
Баня снова на ум лезет.
То ли овуляция, то ли полнолуние. Голова кругом идёт, ноги подкашиваются. Не колени, а шарниры. Того и гляди на шпагат расползусь, не соберёшь.
А желудок предательски подаёт сигнал бедствия. Громкий, с отдачей и последующим эхом. Чтобы каждый в деревне знал, куда срочно тащить подношения.
Ошарашенно распахиваю рот и прижимаю ладони к истерично спазмирующему животу.
Тюленюшки, сиренюшки!
Ещё бы. Конечно, у меня галлюцинации! И слуховые, и предоргазменные. Организм от голода дохнет, вот и мерещится, словно в пьяном бреду.
Одним чаем сыт не будешь.
Растерянно оглядываюсь, пока мужчины умолкают и оба оборачивается на меня.
– А магазинчик у вас какой-нибудь есть? – смущённо царапаю носком землю.
Громов моргает снова и снова, а затем переглядывается с растерянным Виктором.
– Не ела? Целый день?
Смотрит, будто мне пять лет, а в голове вместо мозгов солома. У меня уважительная причина, между прочим! Я пожары здесь тушила!
– Ты сказал, никуда не выходить! – моментально перехожу в нападение, уперев в бока руки. А затем запоздало соображаю, что мы не одни. – В смысле, ну, что ключей там нет, оставлять дом незакрытым, – лепечу что попало и активно трясу ладонями, призывая Громова помочь и поддержать легенду.
Какой! Сначала погибли намёки, а после родился Громов. Истукан мойдодырный.
– Ладно, пошёл я. Дела, – ударяет по рукам Виктор.
Громов разворачивается и молча, ничего не говоря, направляется следом за Жаровым. Мой организм, рискующий нарваться на незапланированную голодную смерть, опережая других претендентов на премию Дарвина, подталкивает меня вперёд.
– Слав, ты только скажи, куда за продуктами сходить, – топчусь возле него, выписывая цыганские танцы.
– Закрыто всё, – отмахивается, как от назойливой мухи.
И я снова злюсь. Что за мужики пошли. Вон, жаров какой. Наверняка бы без еды не оставил.
– Громов, ну вот прям всё-всё?
– Всё-всё, – зевает в кулак под скрип калитки. – Я в город. Сиди.
– Нет! – в панике выкрикиваю и хватаюсь за рукав его куртки, а Громов вопросительно выгибает брови.
– Я боюсь. Одна, – бубню недовольно и шмыгаю носом. Затем хлопаю ресничками и, стискиваю пальчиками рукав потрёпанной грубой кожаной куртки, приподнимаюсь на цыпочках. – Можно с тобой?
В успехе уверена на двести из ста. Мне Слуцкий отказать не мог, когда я так делала! А здесь Громов. Он вообще в душе очень мягкий и добрый. И отзывчивый!
Вот ещё пара секунд и растает.
Когда уголки тонких губ дёргаются, я победоносно улыбаюсь. Но так и застываю ошарашенная раздавшимся внезапно смехом. Громогласным таким, богатырским. Так, чтобы даже дух банник, погоревший баб Нюры, услышал.
Врастаю в землю, не понимая причин истерики.
– В зеркало себя видела? – пищит, утирая слёзы, а я возмущённо распахиваю рот.
– Громов, ты хамло.
– Тебя ни то, что в магазин, на вокзал никто не пустит, – кашляет, прочищая вибрирующие от гогота связки. – Фух, мама дорогая, Светляк, у нас такие в КПЗ через день отдыхают. Я за молоком к прилавку отвернусь, мне где тебя потом искать?
– Как дала б тебе, – бубню и, игнорируя подрагивающую в судорогах фигуру, обхожу вокруг. – Где твой сарай? В него хоть в приличной одежде можно?
– В приличной – можно. В твоей – сомневаюсь, – хмыкает в спину, а затем, не дожидаясь реакции, подпинывает между лопаток. – Иди уже. С другой стороны дома. Да куда ты чешешь, вот стоит.
И, словно в подтверждение, старенький крузак приветливо моргает натёртыми габаритами.
– Громов, серьёзно? У тебя комплексы или что?
– Ты прекрасно знаешь про мои компексы, – внезапно обжигает дыханием ухо, да так, что кровь в венах разворачивается и резко в обратную сторону циркулировать принимается. А затем отвешивает увесистый шлепок по пятой точке.
Обезоружено моргаю, стискивая раненое полушарие.
– Залезай, – невозмутимо выдаёт Громов, пока я растираю полыхающую булку. – Пока сидеть не больно.
Поперхнувшись, давлюсь слюной.
Ой.
А кто-нибудь подскажет, это считать за подкат, грубый флирт или старая дружеская беседа ещё прокатывает?
Глава 16
Гости из прошлого
– Вперёд.
Громов с выражением победителя стоит на улице под светом мигающей через одну букву вывески магазина. Распахивает пассажирскую дверь, ехидно хихикая, и пускает в салон холодный воздух, отчего я сильнее стискиваю потрёпанную сидушку под жопкой и отчаянно верчу головой.
– Я не пойду.
Да, я сама просилась!
Но я же не знала, что из маленького прямоугольного зеркальца под козырьком на меня посмотрит самая натуральная чупакабра! Говорят ещё, что её не существует!
Куда там. Меня сейчас в огород выпусти, кролики и козы сами пункт сдачи крови организуют. Ещё и алтарь для жертвоприношений на всякий пожарный.
Видок будь здоров.
Чёрный жидкий карандаш, который мне ума не пришло зафиксировать ничем перед своими гаданиями, от пота, воды и усиленной работы под солнцем, решил тоже активно поучаствовать в тушении пожара. И, взявшись за руки с такими же эмпатичными к чужой беде тушью и яркими тенями, усиленно расползся по лицу, образуя защитную плёнку по чистой случайности выглядящую как кусок немытого тела, для верности местами путаясь в волосах на висках.
Господи, что там Виктор собирался делать? Целоваться? Вот с этим? Явно извращенец какой-то. Не зря в школе держалась от него подальше.
– Светляк, сейчас и последний магазин закроется, – прислонившись к дверной раме, Громов многозначительно кивает на наручные часы.
– На заправке продают чипсы и йогурты, – бубню, мысленно оценивая возможности наличных.
– Кто тебе сказал, что я поеду на заправку? – вопросительно приподнимает брови, пока я давлюсь праведным гневом. – Решай. Такси сегодня работает только до дома.
– Я другое вызову!
Осекаюсь. Потому что ничего я не вызову. У меня деньги только наличные и те дома. И телефон, который для безопасности лежит там же, где я его оставила последний раз. То есть у меня ни связи, ни денег.
– Салфетки в бардачке, горе луковое, – смешинки тают на дне серебристых озёр, пока я ошарашенно верчу головой. – Светляк, честное слово как ребёнок.
Не дожидаясь, пока я сама додумаюсь, как открывается бандура, тянется. И меня парализует. Потому что его куртка чиркает по моим коленям, а в нос летит неповторимый аромат.
Господи, мы же с вами понимаем, что грязный уставший мужик пахнет не ландышами.
Да я три секунды назад готова была задушить Громова за какофонию.
Но сейчас разгоняемый сквозняком запах его сигарет, потёртой кожи и пота с примесью мускуса, травы и хвои напрочь выносит остатки мозга куда-то за пределы региона.
– Да где же, блядь, – шикает и дёргается.
Затылок, который три секунды назад стал причиной моей внезапно открывшейся зависимости, влетает ровно мне в лицо. Запищав от боли, на автомате замолкаю и закрываю руками пульсирующий нос, пока из уголков глаз брызжут несдержанные слёзы.
Перед глазами яркие вспышки. Они перекрывают картинку реальности, выжигают радужку. Губы беззвучно трясутся, в ушах ультразвук, но я терплю, стиснув зубы.
Нельзя плакать. Нельзя кричать.
Когда грубые ладони сжимают мои щёки, я инстинктивно жмурюсь и выворачиваюсь червём.
Мозг в панике скукоживается. В висках долбится несчастная муха. Застрявшая в плафоне букашка бьётся о стенки и ждёт, когда снова спалит крылья.
Сейчас.
Сейчас.
Сейчас.
Взвизгиваю, когда неведомая сила приподнимает меня наверх. Затем теряюсь. Понимаю, что вместо сидения подо мной твёрдые мужские ноги. Ёрзаю, кручусь, изучая новое пространство. Безопасное. Плечо упирается в широкую грудь, квадратный подбородок ложится мне на макушку. И я снова в тёплом коконе, полностью окутанная успокоительной пульсацией сердца Громова.
– Я, просто, – всхлипываю в попытке собраться.
Но вместо этого из глаз вырывается неконтролируемый поток. Боль, словно почувствовав долгожданный выход, скоплённая за годы, взрывается фейерверками в голове, отдавая в истерзанном теле. Вспышки ярче звёзд слепят. Я сжимаю тонкий серый свитер под потёртой курткой и растворяюсь в лёгких поглаживаниях.
– Не плачь, Светлячок, – хрипит над головой через некоторое время, когда я немного успокаиваюсь. – Всё хорошо. Скоро твоему Слуцкому руки с ногами местами поменяю.
Шмыгаю носом и поспешно вытираю лицо найденными салфетками.
– Ты извини, – шмыгаю снова, не зная, куда деть взгляд. – Я как-то, фух. Напряжение, видимо, за день, – нервно облизываюсь и размазываю чёрную жижу ладонями по лицу. Из горла вылетает истеричный смешок. – Так совсем ужас, да? Видно, умирать мне голодной смертью.
Пересекаемся взглядами. Мой, больной и явно зашуганный. В его же буря. Она никак не сочетается с его нежными касаниями к моим плечам, лицу. И я невольно замечаю кислый привкус вины.
– Я идиот, Светлячок, – он тяжело вздыхает и ведёт костяшками пальцев по моей щеке, а затем повторяет. Будто возможно так стереть и прошлое, и то, что происходило со мной за эти годы. – Даже не представляешь какой.
– Нормальный ты, Слав, – расслабившись, снова падаю к нему на грудь. – Работящий мужик, всё у тебя ладно. И дом, и семья. Дочка-красавица, в деревне уважают. А то, что у нас произошло. Ну, молодо, зелено. Кто строит серьёзные отношения в двадцать лет, да?
– Я приезжал за тобой.
Очумевшее сердце бабочкой трепещет в горле. Тру его, моргаю часто, приходя в себя.
– Не поняла.
– Я был у тебя на свадьбе. И до этого приезжал. Много раз.
