Текст книги "Бывший для разведенки. Дом на двоих (СИ)"
Автор книги: Гера Лидерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Глава 9
Гидрометцентр моего настроения
– Прошу простить за вторжение. Дверь была открыта.
Дыхание спирает. Его голос, словно убаюкивающая змею музыка факира. Который доиграет мелодию и захлопнет крышку прежде, чем отправится дрессировать несчастную рептилию. Чтобы после выставить напоказ.
Тошнота подбирается к горлу.
Сука вежливая.
– На выход. В отделении разберемся.
Уф. Подглядеть бы, одним глазком. Громов тестостерон по стеночкам размазывает, пока скользкий змей шипит во все стороны. Крутится ужом на сковородке, анаконда недоделанная.
– А вы, простите, как могу к вам обращаться?
– Товарищ майор.
– Товарищ майор, давайте обойдемся без отделения? Я человек серьезный, и здесь вам все, что нужно, подпишу, и контакты оставлю, и паспортные данные. На случай, если что-то пропало, компенсирую. Недоразумение. Приехал поговорить на тему выкупа дома бабушки для супруги, дверь открыта…
Вот тварь!
Едва не вылетаю, чтобы надавать наглецу по лицу. От всей души и с самоотдачей. Козлина! Меня он приехал прикопать под моей же сиренью! А сейчас зубы заговаривает!
«Громов, не верь ему!» – скрестив пальчики посылаю мысленный сигнал.
– Слуцкий?
Нет, нет, нет! В голосе Громова сомнение. И я жалею, что слету не рассказала ему о причинах моего побега.
С другой стороны, а что он сделает? В отделение утащит? Так два звонка и Слуцкий снова на свободе, а я где-нибудь в пансионате для психически неуравновешенных в лучшем случае.
– Да, он самый, Евгений Витальевич Слуцкий. А вы, я понимаю, владелец поместья?
– Да.
Ой, что-то мне не нравятся его интонации.
– Как интересно, – тянет Слуцкий, а половицы скрипят, прогибаясь под его весом. – Громов Вячеслав Олегович, верно?
Уф.
Судорожно оглядываюсь. Громова надо как-то спасать срочно. Эта тварь его загрызет и скажет, что так было.
– А ты не подкрадывайся, я вилять не собираюсь. Мне скрывать нечего.
– Любопытно. И отрицать не станешь?
– Зачем? Ты же в доме шарахался, вещи ее видел. Да, я тот самый Громов. Да, Света здесь была.
Чего?
Громов сдать меня решил? Вот так сразу? Да что я ему сделала-то⁈
От обиды колени подкашиваются. Я готова, значит, жизнью рискнуть, грудью лечь, а он что? Эх, перевелся мужик на земле, вымер весь в эпоху айти и интернета. Правду говорят, скоро они сразу в очках и буквой зю рождаться станут.
– Дальше, Громов. Пока у меня терпение не кончилось.
– Ничего, что. Приехала могилу бабки проведать, остановилась у себя. Сегодня кто-то ей позвонил, подорвалась утром, как резанная, тряпки в рюкзак покидала и уехала.
Куда уехала?
Не дышу, переваривая информацию.
– На чем?
– Она не докладывала. Сказала, пусть тачка постоит. Ну, а мне жалко что ли? Пусть стоит. Барахло ее не знаю, куда деть. Заберешь?
– Зачем же, – задумчиво цокает мой никак не бывший муж, пока я не дышу от бесперебойного гула в голове. – Вернется же она. За машиной. Вот и вещи отдашь.
– Тоже верно, – равнодушно выдает Громов. – Мне на работу пора. Если в отделение не надумал, покинь территорию.
– Сделку по дому обсудим?
– Высылай предложения на почту, а я рассмотрю. Она же у тебя есть, верно?
– Всего доброго вам, товарищ майор, – хмыкает Слуцкий вместо ответа.
Затем хлопает дверь.
Но все равно, когда с меня срывают полиэтилен, я взвизгиваю от неожиданности. Только вместо того, чтобы заорать, беспомощно моргаю, упираясь губами в широкую грубую ладонь Громова.
Только на сей раз никаких громовых раскатов. Серые радужки в осенней тусклой измороси.
Гидрометцентр моего настроения.
– В подпол. Быстро, – шепчет едва слышно, а я заторможено моргаю. – Бегом!
Я успеваю вовремя. Ибо едва моя макушка исчезает в яме, а сверху приземляется полиэтилен, как раздается скрип шпингалета, затем оконной рамы, а следом знакомое пренебрежительное:
– Надумал на отделение?
– Нет, буфет понравился.
Понятно же, что не буфет. Чувствую, как шуршащие ноты исследуют пространство. Точно так же, как и Громов, он заподозрил мое местонахождение за буфетом. Но, как умный абьюзер, не рискнул при свидетелях устраивать сцену.
А сейчас тупо планировал запалить в окно.
– Сколько стоит?
– Для души, – отрезает Громов.
– Жаль. Лана любит красивые и простые деревяшки.
Какой жирный намек. Но то ли в Громове ко мне не осталось ничего ни на миллиметр, то ли и не было никогда, никак он не реагирует.
И я уже немножко жалею, что Слуцкий не полез к нему с кулаками. Нет, а что? Слуцкий все равно проиграл бы, а Громову по роже немножко, да досталось.
– Надумаешь продать, звони. Плачу любые деньги, – отмахивается Слуйкий равнодушно, а я чувствую, как пространство лишается его внимания.
Напряжение постепенно отступает.
– Ты номер не оставил.
– Еще скажи, что не пробьешь его сегодня же.
Над головой суетиться Громов. Что-то двигает, пованивает краской и деревом. А я так и сижу, боясь пошевелиться. Пока, наконец, меня не высвобождают из плена.
– Давай, – подает руку Громов, а я только сейчас понимаю, что все это время прижимаю к груди ковш. – Уехал твой ненаглядный.
– Мог бы ему и по роже садануть, – бурчу обиженно и, кряхтя, выбираюсь наружу.
– Мог бы, – тянет наверх, пока я не оказываюсь напротив него. – Тогда твое убежище пострадало бы первым
Да.
И тогда Слуцкий бы меня нашел.
Он и так нашел.
Бродит теперь рядом в ожидании, когда я покажу нос из норки.
Судорожно киваю и оглядываюсь в поисках места, куда пристроить ковш. Или задницу. Потому что колошматит не по детски. Колени выкручивает, а мышцы обращаются тугими канатами. Зуб на зуб не попадает.
– Светлячок? Эй? – Громов несильно встряхивает меня за плечи. – Жаловаться будем? Или каяться?
Ресницы дрожат. Умирающий от паники мозг улавливает лишь редкие сигналы. Микроразряды тока в местах, где обнаженной кожи касается Громов. Туман в обеспокоенном взоре.
И отдающий продолжением рода адреналин на кончике языка.
Мы слишком близко. Снова. Тяжело дышим друг в друга, поглощая сжиженный кислород. Эйфория на грани пропасти отравляет клетки толкая нас ближе.
До жалких миллиметров длиною в жизнь.
– Слав, – нервно облизываю губы. – Я…
Острое, как лезвие, удовольствие проходит сквозь губы и влетает в распаренный опасностью разум. Язык, знакомый до микрососочков, соединяется с моим, властными движениями вынося оставшиеся глупости из черепной коробки. Волосы на затылке тянет, кожу обжигает страстью.
Громов нетерпелив. Успеваю лишь приподняться на цыпочках, как огромные руки укрывают меня и тащат к себе, в облака подальше от бренной земли.
Глава 10
«Без дел»
У меня срочный анатомический вопрос. В каком месте у приличных женщин обитает стыд и совесть? Они срочно мне требуются для возвращения на грешную землю.
Хотя неважно. Громов языком и туда проталкивается, не встречая сопротивления.
Вековые барьеры падают, наблюдатели на стенах замках приветствуют героя, поспешно наперебой отдавая честь завоевателю. Не крепость, а квартал Красных фонарей какой-то.
Дамбу сносит. Потоком страсти нас срывает с петель, вместе со скрипнувшей дверцей буфета. Она пищит и ударяется о мой копчик, приземлившийся на столешницу. Следом под мой отчаянный стон с грохотом обрушивается на пол.
Вот так? Без сопротивления и права на поломаться? Просто сдаюсь?
Нет, я? Я однозначно не сдаюсь.
Это вот колени мои, которые послушно прощаются друг с другом и приветливо распахиваются перед Громовым, словно корочки эротического романа перед жаждущей запретных эмоций юной девушкой, сдаются.
Или бедра, что предательски дрожат, когда Громов сжимает мою задницу и едва не насаживает на вздыбленную ширинку, нисколько не смущаясь одежды.
А я то кремень.
Только голову немного кружит от вязкого, словно спелая хурма, поцелуя. Как во время магнитных бурь, сжимает виски. Распрыскивает ленивую слабость по телу, периодически простреливая и выгибая дугой навстречу коварному завоевателю.
Толчок, скрип половиц и машина времени хрустит под треск стекла под подошвами Громова. Нет пятнадцати лет, как ветром сдуло. Теплым, с запахом свежескошенной травы, сена и зеленых пока еще яблок. И мы, как и тогда, прячемся в пристройке. Только вместо верстака у меня под задницей – буфет.
Нет, я все еще не сдаюсь. Просто между ног – кипяток, в глотке – мятная жвачка. Она намертво перекрывает способность к вразумительной речи, когда бесконечный поцелуй прерывается и губы Громова нагло ползут по шее ниже, исследуя захваченные владения.
Ремень ударяет по обнаженным под платьем бедрам, наглая ладонь ползет по влажному перешейку, стискивая ткань вместе с нежной плотью до северного сияния перед глазами.
Только рот распахиваю, как выброшенная на берег рыба, когда мои разметавшиеся по спине и плечам волосы нагло сгребают в горсть и тянут, открывая доступ к шее и откровенному весеннему декольте.
Не такому откровенному, как у Ленки, конечно…
Прожитые годы – не ночной горшок. В унитаз не сольешь.
А гордость не проглотишь.
И поломанные, но собранные заново ментальные кости мигом ноют на погоду. Конец магнитной буре, Громов.
Пора на землю.
Мой ураган продолжает еще долбится в закрытые уже ставни, рискуя под треск ширинки оставить меня без трусов и последней воли. Но вместо послушного населения, к нему выходят бабы с вилами.
Упираюсь ладонями в грудь, уворачиваюсь от поцелуев и поспешно дергаю ногами, подсознательно пытаясь защититься. Краем глаза захватываю кусок обнажившегося торса, по которому дорожка волос уходит в распахнутые джинсы со сдвинутой резинкой боксеров.
Отворачиваюсь под противоречивый гул под ребрами. Еще слышу, как Громов упирается носом в висок и дышит жадно, будто так меня высосет.
Секунда на разных полюсах.
И он отстраняется.
Как-то сразу находится и стыд, и совесть. И обида с непониманием.
Глупо все. И тогда было глупо. И сейчас тем более.
Просто после явления козла Слуцкого резко захотелось вспомнить, что на свете есть другие мужики.
Подбираю опавшие на плечах лямки платья. Неловко сползаю с пошатнувшегося буфета. Он скрипит слишком громко. Невольно вжимаю голову в плечи, а затем беспорядочно оглядываюсь. Будто где-то среди деревяшек и осколков может валяться волшебный ключик. Его вставить в замок и отмотать назад.
До подвала.
Чтобы потише стала музыкальная шкатулка из наших сожалений.
Натыкаюсь на прямой, как арматура, взор Громова. И фонит резко чем-то острым. Как шампур под ребра врезается. Равновесия ноль. Дунет, рассыплюсь.
Внезапно крепкие ладони сжимают плечи, а затем мое лицо упирается в размеренно поднимающуюся грудь. И что-то лопается. Покрывается трещинами. Ниточки дергаются и обессиленные запястья взлетают вверх. Я обвиваю Громова руками в ответ.
Стоим, обнявшись, пока земля под ногами не перестает вибрировать.
– Успокоилась?
Киваю.
– Ты куда смотрела, когда за гала ползающего замуж выходила?
– А, это я еще виновата? – возмущенно выпаливаю, задрав подбородок.
– То есть по гаду ползающему отрицаний нет?
Отхожу к окну. Взгляд намертво прикипает к точке, где стоял знакомый автомобиль. Молчу. Что говорить? Слуцкий на десять лет старше меня. Влюбилась в него без памяти. Оторвало клапана. А когда уже суть поняла, поздно оказалось. Дальше решила максимум получить из ситуации.
И получила. Максимум. И пользы, и увечий.
– Он таким не был, – бурчу, защищая не Слуцкого.
Себя. Наивную девочку с разбитым сердцем, которой показалось, что она нашла новую любовь.
– Прямое попадание, – грозно дребезжит на задворках голос Громова, а я понимаю, что это неправильно. – Он тебя бьёт?
Наверное же их учат хладнокровию? Ибо когда кто-то рядом молнии откидывает, сложно решаться на откровения. А мне надо.
Потому что теперь без помощи Громова, я не смоюсь.
– Мы разводимся, адвокат занимается документами. Это уже неважно, – чеканю привычно, колупая ободранную деревянную раму. – Я просто хотела спрятаться здесь и переждать процесс. А теперь оказалась в ловушке.
– Светляк, какая же ты…
Вибрация моего телефона прерывает Громова.
Мы оба, как по команде, оборачиваемся на светящийся экран, пока аппарат ползет к краю буфета.
Неизвестный номер.
Похоже, «без дел» у меня только Демьян, когда говорил, что стоит оставаться на месте.
Глава 11
Обезоруженная
– Сбрендил? Я здесь не останусь! – бегом кидаю вещи в чемодан. – Он меня вынюхал! Козел. Нет, ты видел⁈ – трясу в воздухе вырубленным телефоном. – По номеру меня пробил!
– Он тебя выкуривает сейчас, – Громов зевает широко, прикрыв мощной ладонью рот, а циферблат его часов бликует мне прямо в глаз. – Успешно вполне.
– Плевать. Мне нужна фора, – заявляю спокойно и решительно. – Дождусь, как стемнеет, и огородами на электричку…
– Где он тебя и ждет, – перебивает лениво.
– … Или на попутке…
– Где вариантов развития интересных событий еще больше, – вновь врывается в мой поток, а я обиженно дуюсь. – Решила добавить мне работы по поиску твоего бренного тельца?
– Твое предложение еще тупее, – буркаю и, подумав, падаю задницей на крышку чемодана.
Скрещиваю под грудью руки и оглядываюсь, будто, как в фильмах ужасов про зомби, с потолка обрушатся бронированные металлические листы и спасут меня от пробивающегося внутрь Слуцкого.
Дурная мысль влетает в голову вместе со скрипом двинувшейся от порыва ветра маленькой форточки.
Вдруг Громов прав?
Так-то не шутки. Взлом с проникновением. Одно дело мимо шел и до хозяев не докричался, а дверь открыта.
Другое – минимум три замка вскрыть.
Здесь не получится тыкать в меня пальцем и снисходительно пожимать плечами, мол жена чудит. Дом чужой, люди вокруг другие. Это не у нас, здесь каждая собака меня знает и Громова, а не его.
Понятно, что Слуцкого никакая дверь не тормознет.
– Здесь ты, как минимум под моей защитой.
Уф, почему так сладко звучит? Мед в ушах застревает и на волосы липнет. Верчу головой, смахивая приятную негу.
Еще не хватало. Не цветочек я, опылять меня здесь надумал, шершень недоделанный.
Была я уже под защитой, ага. Спасибо.
– Громов, ты – мент. А значит до тебя, в случае чего, ни докричаться, ни дозвониться. Уже не говоря о том, что скорее всего прямо сегодня ты получишь ценное указание гостью свою скорее выпроводить, пока погоны не обмельчали.
Звездопад во взрослой жизни – штука малоприятная и в случае со Слуцким, гарантированная.
Руки опускаются.
– Значит, поступаем так, – хрустит шеей и вновь зевает Громов, а я невольно думаю, что спать на раскладушке его туше явно дискомфортно. – Во-первых, скинь мне данные твоего адвоката.
– Зачем?
– По твоим словам, он единственный знал, куда ты поехала.
– Ой, Демьян? Я тебя умоляю. Он работает за процент, который я отсужу в случа развода, – смотрю снисходительно, но Громов и не думает смиряться. Наоборот, кажется еще больше. Совершенно ни под какое место не загоняется. – Он даже адреса не знает!
– Как не знает? – обращается хитрющей лисой Громов, пока я давлюсь возмущением. – Разве ты не успела накидать ему гору фотографий с документами?
– ОЙ, да Слуцкий не успел бы так быстро добраться из Москвы, – давлюсь под победоносный смешок. – Я отказываюсь говорить без своего адвоката.
– Я твой единственный адвокат сейчас.
– Ага. Хорош, защитник. Сам про документы вынюхиваешь. Пользуешься слабой беззащитной женщиной, – бубню обижено и царапаю ногтем глянцевый черный саркофаг под жопкой.
А Громов ржет.
– Сказала девушка, рывшаяся в моих вещах.
Ладно. Глупо было думать, что он не заметил разлетевшиеся по комнате листы.
– Лучше телефончик пробей!
– Волшебный номер я пробью. Но данные ты скинешь.
Неужели Демьян? Как? Выдыхаю с сожалением. Слишком мне нравилась мысль получить свою долю и осесть здесь. А Слуцкий своими грязными лапами запятнал единственное светлое, что во мне осталось.
– Хорошо, – обреченно.
Потому что смысл снова сводится в ноль. Слуцкий уже здесь. Ходит, бродит вокруг. Я не удивлюсь, если он и дом подожжет. Не сам, естественно.
Как там сказал Громов? Выкуривает меня? За ним не убудет, выкурит. Никогда его ничего не остановит.
Так и смысл бежать?
Пора остановиться и принять бой.
Пока я на своей территории. Почти. Кошусь исподлобья на застывшего Громова. С каким-то внутренним вопросом тянусь туда. И улавливаю знакомое выражение лица.
– Чего?
Опять под дых. Перед глазами вновь девочка на фотографии.
– Ничего, – вздыхаю и поджав пальчики с сиреневым педикюром, осторожно поднимаюсь на ноги. – Дочка у тебя красивая. Похожа очень.
– Похожа, – тянет задумчивым попугаем, а затем, будто что-то вспомнив, морщатся и трет лицо. – Черт.
– Что?
Отмахивается.
– Забей. Там переходный возраст в самом начале.
– О, кто-то так себе папаша? Что-то наобещал и забыл? – тяну злорадно, сквозь затаенную боль.
– Свои дети появятся, тогда и обсудим вопросы воспитания, – гаркает внезапно он, а я так и врастаю в пол.
Обезоруженная и несправедливо раненная. Обтекаю в лучших традициях облитых дерьмом с ног до головы. Жаль, шляпку забыла. Легче было бы стряхнуть навалившуюся боль и обиду.
Зло зыркаю в черные глазища с серебристым ободком.
«А я уж подумала, что ты мне друг, Громов. Нет. Ты временный необходимый союзник. И как только я получу все, что мне нужно, вылетишь ты у меня отсюда, как пробка», – проговариваю про себя, улыбаясь с каждой мыслью шире и шире.
– Некогда мне как-то было чужое говно мыть. Деньги зарабатывала, знаешь такое? Очень хорошо, что такие, как вы с Леночкой, заботитесь о вопросах демографии, пока такие, как я, пополняют казну за счет налогов. Мне даже интересно, какая у тебя зарплата? Тысяч триста есть хотя бы? Двести? Нет? Сто? Нет, не может быть. Ой, что, меньше? Мамочки, прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть…
– В чужой карман не лезь, – шипит, пока я откидываю голову и победоносно смеюсь. – Я уехал. Если что – звони.
– Хорошего дня, до-ро-го-ой! – пропеваю вслед, пока взбешенный до цвета свекольника Громов вылетает за дверь.
Радости – ноль. Но он первый начал. А меня жизнь научила всегда бить в ответ, если первой не врезала. И еще одному научила.
Если кто-то тебя бьет, то не любит.
А значит, на кой черт мне такая защита?
Глава 12
Одна дома
Гордость, уверенность и чувство победы растворяются через две минуты после гневного скрипа половиц.
Потому что вовремя закрывать рот – искусство сильных, правильно. А я жалкая трусиха, которая сидит теперь в четырёх стенах и трясётся от страха похлеще зайца, не сменившего на зиму шубу. Четыреста раз проверила все замки, окна и двери. Даже подвал.
Ещё не хватало, чтобы крыса оттуда просочилась.
Иногда страшно даже дышать. Мелькает мысль выйти на веранду или прогуляться по посёлку, но гоню идею сразу.
Уверена – стоит мне показать нос, его сразу сцапает когтистая лапа скользкой твари.
И я уже готова признать неправоту. Лишь бы Громов вернулся скорее и стены не давили так пугающе. Эх, говорила мне бабуля, что дело женщины – хранить домашний очаг! Только как его здесь хранить, когда то сквозняк шкуру морозит, то саблезубый тигр под окнами расхаживает. А мой мужик, который не мой вовсе, а чисто так, на две пещеры мимо крокодил, обиженный отправился мочить совершенно посторонних саблезубых тигров.
Ёжусь, закусив губу. Нехорошо вышло. Взрослая баба, а веду себя, как малолетка обиженная.
– Дура ты, Лана Романовна, – поглаживаю потрескавшиеся и потускневшие от времени хромированные прутья изножья, бесцельно блуждая вокруг взглядом. – Чужие люди давно, за что срываться?
Потому что где-то там всё равно не чужие. Как в любом фильме на старой видеокассете. Чтобы не происходило на плёнке, она одна. И не вырезать уже.
Железная старенькая бабушкина кровать скрипит растянутыми пружинами, когда подаюсь вперёд. Скрещённые в позе лотоса ноги приятно наполняются теплом, когда приподнимаю задницу и тянусь за конвертом, лежащим на столе в углу комнаты.
Сгребаю его вместе с ажурной салфеткой, которая с запахом чистоты несёт следом аромат детства.
Я же тоже умею. Вот так, да. Как бы эту салфетку и не я делала. Губы вздрагивают, пока перебираю узоры, натыкаясь на неровности. То нитка вылезет, то крючок мимо пролетит. Бабушка заставляла распускать, а мне так нравилось.
А сейчас бы, наверно, распустила.
Кошусь на конверт, который не даёт мне покоя. Зачем Громов его оставил? Или просто не успел убрать?
Все документы он собрал, я видела. Тщательно и дотошно, а затем убрал. И когда зашёл, в его руках ничего не было.
Или было?
Задержав дыхание, открываю бумажный носик и заглядываю внутрь. Разочарованный вздох ложится на высохший клей, царапающий пальцы.
Пусто.
Но я готова поклясться, что видела, как его содержимое вывалилось!
Зачем оставлять пустой конверт?
Кручу, верчу, пробую на зуб. Нюхаю, пихаю под струю солнечного света. Ничего. Никаких признаков того, что в нём хранилось.
В порыве шпионского ажиотажа вбиваю в поисковик дополнительные методы по исследованию бумаги на предмет посланий.
И самое крутое моментально забирает внимание.
Подрываюсь с места и переворачиваю попадающиеся под руки полки в поисках свечей. Когда нахожу, с восторгом пищу, сооружая на столике нехитрую конструкцию. Свеча, подсвечник, бумага. Вообразив себя едва ли не гадалкой в шестнадцатом поколении, важно напяливаю в порыве вдохновения на волосы цветастый платок и внимательно смотрю в зеркало.
Не то. Такой, подкинутый цыганам ребёнок, которого те брать не хотели и назад с мольбами сдавали, но он всё равно сбегал в табор к лошадям. Недовольно причмокиваю и оглядываюсь на чемодан.
Очень медленно до меня доходит истина: впервые за долгое время мне. Никуда. Не нужно. Вот вообще.
И от понимания собственной свободы, пусть и короткой, и такой непостоянной, напрочь сносит крышу. Внезапно плевать на то, нашёл ли меня Слуцкий? Нет? Что завтра случится. На всё плевать.
Легко, хорошо и весело!
Лечу к чемодану и перетряхиваю косметичку. Выбор падает на яркую палетку, купленную в глубокой депрессии. Затем вытаскиваю самые цветастые наряды. Кожаная юбка в пол с джемпером кровавого цвета мигом летят в дополнение к бабушкиной коллекции платков. Обматываю ими бёдра, делаю цепочку из кругляшков серёжек и втыкаю в ухо.
Довольная своими стараниями, кручусь перед зеркалом. Вот теперь меня цыгане лёгкостью за свою примут! И хоть и не видно, цепляю на щиколотку цепочку.
Красота. Эх, мне бы в детстве такую коллекцию косметики и вещей!
Подмигнув себе в зеркало, я подрагивающими от смеха губами зажигаю фитиль.
– Суженый мой ряженый, – таинственным голосом говорю, водя бумагой над огнём. – Явись ко мне разряженный. Или как оно там?
Зеркало молчит, конверт тоже. Только пламя подрагивает под движение воздуха.
– Эх, ни романтики, ни магии, – обиженно цокаю на конверт и кладу его рядом со свечой на стол. – Только грим зря перевела. Ты в курсе, чё почем? Денежка сама себя не насосёт. Эх и как смывать-то? Меня в таком виде и мать родная не узнает, – бубню себе под нос, отправляясь в скромный санузел, явно сооружённый на скорую руку.
Подача воды так себе, я уже выучила. Прижимая к груди мицеллярку и ватные диски, оглядываюсь, пытаясь найти пятый угол, в который всё можно спихнуть. Он, к слову, находится быстро. Полочка, прикрученная на еб твою, мать и честное слово, прямо перед глазами над умывальником, вместо зеркала.
И на ней гордо восседает кот!
– Кыш! – шиплю на него, но тот лишь хитро щурится. – Кому сказала!
Судя по всему, не ему. В итоге, помогая себе коленом, сжимаю кучу вещей в объятиях. Кран открывается не с первого раза. Когда я красная и, порядком уставшая, смачиваю пальцы под струёй воды, кот, наконец, понимает намёк.
И спрыгивает на пол, смерив мня возмущённым взором.
– Сразу бы та…
– Мяу!
– Да что с тобой делать! – восклицаю, хныкая, и разворачиваюсь. – Ты же как-то зашёл, правда? Тебе прям обязательно нужна моя помощь для открывания двери?
– Мяу, – невозмутимо упирается мордочкой в косяк. – Мяу.
– Что б тебя! – со злости толкаю дверь.
И в нос вместе со сквозняком влетает густой запах гари.
