Текст книги "Малая земля"

Автор книги: Георгий Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

Николай от артиллерии

1

Накануне десанта отряд майора Куникова размещался на Тонком мысу, невдалеке от Геленджикской бухты. Сам Куников и его офицеры жили в большом одноэтажном доме с колоннами.

Но застать командира отряда в этом доме было трудно. Непоседливый у него характер. Да и забот хоть отбавляй. Непростое дело – подобрать ребят для десанта, обучить их действовать в любых условиях, обсудить со штабистами все детали высадки, позаботиться о снаряжении, вооружении.

Однако в этот день Куников вернулся в дом раньше обычного и сел за письменный стол. Он успел написать только два слова: «Дорогая Наташа», – как в комнату вошел молоденький, стройный кареглазый лейтенант и, приложив руку к козырьку, представился:

– Товарищ майор! Лейтенант от артиллерии Воронкин!

Произнес он эти слова весело и задорно. Куников поднял голову и с интересом посмотрел на него.

– Ну и что? – спросил он, щуря черные глаза.

– К вам от береговой артиллерии Новороссийской военно-морской базы. В десант.

– Очень приятно. Но вы знаете, что у нас первое условие – добровольность?

– Знаю. Прибыл добровольно.

Куников быстро встал и крепко пожал лейтенанту руку.

– Добровольно, значит. Что ж, очень рад. Оставайтесь обедать. Сейчас подойдут наши командиры. Познакомлю. А пока садитесь и почитайте статью об уличных боях и действии мелкокалиберной артиллерии.

Он вынул из полевой сумки «Правду» и дал ее лейтенанту.

– Но у нас крупная, – заметил Воронкин.

– Знаю. А вы все же прочтите. Может, и у нас будет мелкая. Извините, я хочу коротенькое письмо написать жене.

Майор снова склонился над столом, а лейтенант стал читать статью.

Статья, видимо, произвела впечатление на лейтенанта. Свернув газету, он задумчиво посмотрел на майора, вынул записную книжку и что-то стал записывать.

Тут в комнату вошли сразу несколько офицеров – заместитель по политчасти Николай Старшинов, начальник штаба Федор Катанов, Алексей Тарановский, Георгий Слепов, Сергей Пахомов, Василий Пшеченко. Все молодые, рослые. Флотское обмундирование на них сидело ладно, фуражки заломлены лихо, по-морскому. При виде их Воронкин с восхищением подумал: «Вот это ребятушки!»

Куников спрятал недописанное письмо в полевую сумку и встал.

– Что ж, перервемся на обед, – шутливо сказал он. – Знакомьтесь, товарищи, это представитель от бога войны.

Воронкин молодцевато пристукнул каблуками, но вдруг засмущался и вместо того, чтобы сказать: «Лейтенант Воронкин от артиллерии», выпалил:

– Николай от артиллерии.

Офицеры заулыбались от такого несколько необычного представления.

– А я Николай от морской пехоты, – в тон ему сказал Старшинов, протягивая лейтенанту руку.

Воронкин хотел было исправить ошибку, но, видя дружелюбные улыбки, передумал. А Куников сказал:

– Оно как-то даже приятнее звучит: «Николай от артиллерии». У вас это хорошо получилось. От души. Однако давайте за стол. Время не ждет.

Все поздоровались с лейтенантом за руку. А со Слеповым он неожиданно для всех обнялся.

– Значит, опять вместе? – спросил Слепов и повернулся к Куникову. – Воевали мы с ним вместе. Воронкин был командиром роты, а я у него командовал взводом.

– Артиллерист – стрелковой ротой? – удивился Куников. – Как это получилось?

– А на войне всякое бывает.

– Это верно, – согласился Куников.

За обедом Куников то и дело бросал в сторону лейтенанта взгляды. В черных выразительных глазах майора можно было прочесть: «Что ты за человек?»

После обеда, когда все закурили, Куников спросил Воронкина:

– Вы не одессит?

– Нет, кубанский, из Белой Глины.

– А сколько вам лет?

– Двадцать два.

– На вид моложе. А где воевали?

– В Очакове, в Керчи, на Тамани. Вот со Слеповым в Новороссийске. Последними оставляли город.

Куников оживился.

– Уж не тот ли вы Воронкин, который принял на ceбя командование ротой моряков на цемзаводе «Пролетарий».

– Тот самый.

– Ara! – вдруг просиял Куников и повернулся к своим офицерам. – Так это тот Воронкин, товарищи, который в сентябре в течение девяти суток сдерживал натиск немцев у цемзавода «Пролетарий». Почти вся рота погибла, но врага не пропустили. Моряки выиграли время. Подошла дивизия – и закрыли ворота на Кавказ. Воронкин даже хотел под танк с гранатами броситься.

Воронкин удивился: откуда майор все знает?

Куников положил ему руку на плечо:

– Я рад, что будете в моем отряде. Доложите артиллерийскому начальству, что я хотел бы встретиться с ним. Надо многое утрясти.

– На какой день договариваться?

– Пожалуй, на завтра, на утро. Сейчас отправляйтесь к себе, договоритесь, берите продаттестат, а к вечеру возвращайтесь. Будем проводить ночное учение. Нужно принять участие. Личный состав для артиллерийского поста подберите сами, но чтобы все были добровольцы…

Воронкин надел фуражку, козырнул и, бросив задумчивый взгляд на висевшую на стене гитару, вышел.

Утром в Кабардинке состоялась встреча Куникова с артиллеристами. Разговор был деловой, и Куников остался доволен им. Возвращаясь в Геленджик, он допытывался у Воронкина:

– Не подведут боженята?

Лейтенант заверил:

– Не такие у нас командиры, чтобы подводить. Ручаюсь!

– Ладно уж, поверю, – успокоился Куников. – Теперь с летчиками и катерниками надо договориться. Сегодня, пожалуй, не успею. Встречусь с ними завтра.

Но встреча с летчиками состоялась в тот же день. Получилось все неожиданно. Воронкин расстался с Куниковым в порту и направился на Тонкий мыс. И тут его окликнул капитан Мирон Ефимов, знакомый летчик.

Несмотря на молодость, Ефимов уже командовал полком штурмовых самолетов. Оба были обрадованы встречей.

– Привет, привет небесному начальству, – заулыбался Воронкин, тряся его руку.

– Божененку ответный. Что поделываешь?

– Приписан к отряду майора Куникова в качестве главного артиллериста.

– Черт возьми, Коля, да мне этот Куников нужен позарез. Пошли к нему.

Через час Ефимов стоял перед Куниковым.

– Ну, дорогой, – сказал майор, – давай уточним, как это будет.

И они деловито склонились над картой.

После ужина Воронкин направился было к берегу моря, но его окликнул Слепов:

– Я обратил внимание, Коля, какими жадными глазами ты смотрел на гитару, которая висит на стене. Она к твоим услугам.

– Так давай ее сюда! – воскликнул обрадованно Воронкин.

Он неплохо играл на гитаре и пел, особенно хорошо у него получались цыганские романсы. Слепов это знал.

– Гитара сейчас у Маруси Виноградовой, у нашего военфельдшера. Пойдем к ней, кстати, и познакомишься. Она тоже любительница песен. Там и Аня Бондаренко. Ты, кажется, знаешь ее.

– Еще бы, – усмехнулся Воронкин, вспомнив разговор с Ефимовым. – Что ж, пойдем.

– Развеемся малость от тренировок и забудем на какое-то время про то, что нас ожидает, – с несколько виноватой улыбкой, словно оправдываясь, произнес Слепов. – Песня, она, знаешь…

Что ж, его понять можно. Они ведь были не только боевые морские офицеры, но и просто веселые от природы, здоровые ребята.

2

Гитлеровская разведка пронюхала о десанте советских войск в Южную Озерейку, и немецкое командование соответственно приготовилось к его встрече. О вспомогательном десанте на окраину Новороссийска гитлеровцы или не знали, или не придали значения. Во всяком случае, в Станичке, на окраине города, они не усилили оборону. Здесь находилось всего несколько батарей и мелкие подразделения, несущие береговую охрану. Вероятнее всего, гитлеровское командование не предполагало, что советские моряки рискнут высадиться у них под самым носом.

Для них явилась полной неожиданностью высадка отряда Куникова в Станичку, у причала рыбзавода. Однако, несмотря на внезапность, куниковцам все же пришлось с ходу вступать в бой. Они смяли находившуюся у берега вражескую батарею. Пять боевых групп отряда, развернувшись веером, начали сокрушать вражеские огневые точки, захватывать орудия, вышибать гитлеровцев из домов.

Штаб Куникова разместился под насыпью железнодорожного полотна, в отбитом у немецких артиллеристов блиндаже, невдалеке от рыбзавода.

Когда десантники захватили береговую полосу и заняли несколько кварталов, Куников сказал Воронкину:

– Передайте адмиралу Холостякову и начальнику артиллерии базы Малахову радиограмму следующего содержания: «Полк высадился, расширяем плацдарм, следите за нами. Куников, Воронкин». Передайте открытым текстом несколько раз. Чтобы противник засек.

– Полк? Почему полк?

– А почему противник должен знать, что высадилось двести шестьдесят человек?

– Ara, понятно, – сообразил лейтенант.

– А вторую передай начальнику штаба Свердлову. «Закрепился на берегу. Высылайте второй эшелон».

Через несколько минут радиограммы полетели в эфир. Их с нетерпением ждали на многих командных пунктах. У противника они внесли замешательство. Шутка сказать, целый полк моряков высадился там, где его не ожидали, фактически в тылу. Среди тыловых учреждений немцев, расквартированных в Новороссийске, началась паника.

С этими радиограммами родилась и начала свою историю Малая земля.

С Воронкиным высадилась его команда: старший радист Кудий – высокий, чернявый и молчаливый парень, младший радист Иовенко, автоматчики Анисимов, Терещенко, Зорин и Климаков.

Перед рассветом Воронкин и Кудий отправились подыскивать дом для корректировочного поста.

Рассвет застал лейтенанта на чердаке двухэтажного здания, где когда-то находилась контора рыбзавода. Отсюда была видна вся Станичка. Лучшего места для наблюдения, пожалуй, не найдешь. Автоматчики разместились в подвале.

На чердаке было немного сена. Воронкин растянулся на нем и сразу почувствовал, что смертельно хочет спать. Но спать сейчас нельзя. Лучше не ложиться. Встав на колени, лейтенант начал разглядывать в окошечко местность.

Было тихо. Лишь кое-где раздавались одиночные выстрелы. Но Воронкин знал зловещее значение такой тишины. Ночью гитлеровцы были ошеломлены десантом моряков. Утром они опомнятся, осмотрятся – и тогда держись, навалятся со всей силой.

Он посмотрел на Кудия. Тот сидел на корточках около рации с закрытыми глазами.

– Ты спишь, Кудий?

Радист открыл глаза, но ничего не ответил.

И вдруг утреннюю тишину разорвал залп нескольких орудий. Немецкие батареи открыли беглый огонь. Сонное оцепенение как рукой сняло. Нужно засекать местонахождение вражеских огневых точек.

Немецкая артиллерия вела обстрел с полчаса. За поселком Воронкин увидел, как накапливались для атаки большие группы гитлеровцев. Торопливо сделав расчеты, он протянул листок радисту:

– Передавай.

Через несколько минут на правом берегу Цемесской бухты взревели тяжелые орудия морской артиллерии. Данные Воронкина оказались точными. Снаряды рвались там, где им положено было рваться, Атака гитлеровцев не состоялась.

– Снаряды падают в цель! Так стрелять! – прокричал по рации Воронкин.

Час спустя Воронкин услышал голос командира дивизиона:

– Хватит, Воронкин?

– Пока хватит,

Все же на ряде участков гитлеровцы перешли в атаку. Начались рукопашные схватки. Воронкину были слышны выстрелы, взрывы гранат, крики «полундра». Артиллерия противника опять открыла огонь – на этот раз по рыбзаводу и по высоким домам. «Меня ищут», – догадался Воронкин.

Он вытер рукавом холодный пот, вдруг проступивший на лбу, и прильнул к биноклю. Со стороны кладбища надвигались три цепи гитлеровцев. Они шли во весь рост, строча из автоматов. Это было что-то вроде психической атаки. Не хватало только духового оркестра и впереди офицеров со стеками. «Не меньше батальона», – прикинул Воронкин и крикнул радисту:

– Вызывай штурмовиков!

Командир полка штурмовых ИЛов Ефимов отозвался быстро.

– Мирон, давай твоих соколов, – попросил лейтенант. – Около кладбища пусть прочешут.

«Успеют ли?» – с тревогой подумал Воронкин, не отрывая глаз от бинокля. Еще каких-нибудь двести метров – и лавина гитлеровцев навалится на десантников.

Штурмовики успели. Они появились над Станичкой как-то неожиданно. Летели низко, почти задевая крыши домов. Их было пять. Нависнув над гитлеровскими цепями, они сразу дали залп из «катюш». Земля загорелась под ногами фашистов. Они бросились врассыпную. Но штурмовики ходили кругом, один за другим, поливая свинцом, зловеще выли. «Ну и ну», – покачал головой Воронкин, наблюдая, как утюжили штурмовики. Неспроста этим самолетам, вооруженным пулеметами, скорострельными пушками и «катюшами», гитлеровцы дали название «шварц тот» – черная смерть.

Когда штурмовики улетели, Воронкин увидел, как десятка два гитлеровцев торопливо бежали назад. Это все, что осталось от батальона.

Час спустя опять пришлось вызывать артиллерийский огонь. На этот раз Воронкин направил его на Азовскую улицу и на дорогу из города, на которой заметил грузовики с солдатами.

Во второй половине дня наконец наступило затишье.

– Перерыв на обед, – усмехнулся Воронкин и повернулся к радисту. – Давай, друг Кудий, и мы заправимся, чем нас снабдил наш бог-интендант.

Кудий спустился в подвал и принес банку тушенки и хлеб.

Но обеденный перерыв длился недолго. Налетели «юнкерсы» и стали бомбить окраину Станички. Потом немцы снова начали артиллерийский обстрел.

– Вас кто-то вызывает, – сказал радист.

Воронкин надел наушники.

– Воронкин слушает.

Из эфира донесся хриплый голос:

– Воронкин. Замолчи, Воронкин. Не будешь молчать, уничтожим. Запомни это. Для уничтожения твоего корректировочного поста мы выделили целый дивизион. Понял, Воронкин?

Лейтенант усмехнулся, кинул взгляд на радиста.

– Говорит Воронкин. Польщен до крайности вашим вниманием. Ответ мой такой: катитесь к чертовой матери!

Он снял наушники и выругался:

– Вот гады!..

На узком, сером от усталости и холода лице радиста выразилось недоумение – кого ругал лейтенант? Воронкин рассказал ему.

– Ишь ты, – только и мог сказать радист и стал приседать и размахивать руками, чтобы согреться.

До слуха Воронкина донеслись звуки работающего мотора. Он поднял бинокль. Звуки неслись из-за дома у дороги. «Готовят танковую атаку», – догадался лейтенант.

Сделав расчеты, Воронкин стал гадать, когда танки выйдут на дорогу.

Минут через пятнадцать артиллерийский обстрел со стороны противника усилился, показались два черных танка.

Воронкин сообщил данные на батарею. На этот раз огонь открыл весь дивизион тяжелой морской артиллерии. После нескольких залпов один танк съехал в кювет и остановился. Другой нырнул за дом. От взрывов тяжелых снарядов земля содрогалась, дорога заволоклась дымом и пылью.

– Не приведи господи попасть под такой огонек, – вслух произнес Воронкин. – Артиллерия и впрямь бог войны.

Он явно гордился тем, что вот он, Николай Воронкин, вызвал эту сокрушительную лавину огня и направил ее туда, куда надо.

«Молотьба» гитлеровских позиций длилась около часа. Все это время лейтенант не отрывался от наушников. Когда орудия замолчали, он вызвал штурмовиков, чтобы «причесали» артиллерийские позиции врага, и сообщил примерные координаты. Самолеты полетели куда-то за кладбище. Немецкие орудия замолчали. Слышались только глухие взрывы бомб.

Под вечер Кудий сообщил:

– Нам опять угрожают. Говорят, что повесят на телеграфном столбе.

– Ответь им по-матросски.

Радист с радостным ожесточением запустил в эфир такие отборные словечки, что лейтенант крякнул от удовольствия.

Когда стемнело и стало сравнительно тихо, Воронкин сказал Кудию:

– Пойду в штаб, доложу и узнаю обстановку. Смотри, будь начеку. В случае чего, действуй самостоятельно.

Кудий зевнул, торопливо прикрыл рот рукой.

– Есть быть начеку, – с невольным вздохом проговорил он и с сожалением добавил: – А когда же спать?

– Вернусь, тогда посадишь второго радиста и завалишься.

Воронкин слез с чердака, взял на изготовку автомат и пошел к берегу.

Под насыпью железнодорожного полотна, где находился штаб Куникова, было людно. Стонали раненые. Какая-то девушка перебегала от одного раненого к другому и приговаривала: «Потерпите, родненькие, браточки, скоро придут катера, и отправим вас в госпиталь». В темноте Воронкин не разобрал, кто это – Надя Лихацкая, Нина Марухно или Маруся Виноградова. Начальник штаба капитан Катанов стоял перед группой матросов и громким голосом что-то объяснял. Воронкин услышал, как кто-то сказал: «Группа Ботылева заняла трехэтажную школу». Это обрадовало Воронкина.

«Переберусь туда. Лучшего наблюдательного пункта не найдешь», – сразу решил он.

Блиндаж был разделен на два отсека. В одном находились тяжелораненые, во втором – штаб. Оттуда слышен был голос Куникова. Лейтенант попросил разрешения войти.

– Заходи, заходи, Николай от артиллерии, – радостно приветствовал его Куников.

Он встал, обнял Воронкина.

– Спасибо, брат, артиллеристам! Худо пришлось бы нам, если бы не ваш огонек. Садись, сейчас освобожусь.

Майор протянул записку стоявшему неподалеку матросу, грязному, с ободранной щекой.

– Вот, передашь Ботылеву. Скажешь ему, что школу надо оставить, пусть занимает оборону по Азовской улице. Вперед не вырывайтесь.

Воронкин с недоумением посмотрел на Куникова. Почему майор отдает такое распоряжение? Надо вперед. Когда матрос ушел, Воронкин сказал:

– А я собирался свой НП перенести в школу.

Куников сделал несколько глубоких вздохов, потер ладонями виски. Было видно, что майор смертельно устал, держится только на нервах. Его лицо побурело, из черных глаз исчезла былая живинка.

«Вы бы отдохнули», – хотел сказать лейтенант, но промолчал, поняв несвоевременность своего предложения.

– Нельзя сейчас переносить твой НП, – задумчиво проговорил Куников, внимательно разглядывая лицо лейтенанта. – Нельзя, дорогой Николай. И вот почему. Ты должен это знать. Наш десант не основной. Ложный, так сказать. Основной – в Южную Озерейку. А это значит, что нам, кроме группы Ботылева, Ежеля, Дмитряка, Лукашева и Жернового, поддержки больше не будет, что надо надеяться на свои силы. Отвоевали мы кусок, теперь займем круговую оборону.

Лицо Воронкина вытянулось. То, что сказал сейчас майор, его не обрадовало. Он представлял, что это сулит.

– Об этом никто не знает и знать пока не должен, – продолжал Куников. – Понял? А теперь давай обсудим создавшееся положение. Вот смотри на план города и его окрестностей. Оборона наша проходит вот тут. Где твой пост? Ara, хорошо подобрал местечко. Артиллерийский огонь надо вести на окаймление нашей обороны. К утру сообщи своим координаты по дуге. Передай мое спасибо Малахову, Матюшенко, Зубкову и летчикам Ефимова, скажи им, что надеюсь, огонек завтра будет не хуже. Передай радиограмму Свердлову.

Он подал листок из блокнота. Воронкин прочитал: «Начальнику штаба базы. Личного состава в строю чуть больше восьмисот человек. Мало патронов ППШ. Минометов много, а мин 50 мм и 82 мм нет, это задерживает наступление».

Вошел старшина боепитания. У него был озабоченный вид. Шапка заломлена на затылок. Куников повернулся к нему.

– У Тарановского не хватает патронов. Надо доставить.

– Есть доставить.

Воронкин понял, что разговор с ним окончен. Попрощавшись, он вышел из блиндажа.

Вернувшись на свой чердак, он увидел, что радист сидел нахохлившись, с автоматом в руке.

– Отдыхай, Кудий, – сказал ему лейтенант. – А я пока подежурю.

– Вам бы тоже надо отдохнуть.

– Мне пока нельзя. Надо подготовить координаты и сообщить их в дивизион. Спи.

На вахту заступил младший радист Иовенко. Кудий не стал спускаться вниз, а завернулся в плащ-палатку, лег около трубы и сразу же уснул.

3

Утренний «концерт» начали немецкие артиллеристы. Воронкин проснулся и недовольно поморщился:

– Нет, чтобы дать еще полчасика поспать. Ну, делать нечего, надо приниматься за работу. Что нового, Кудий?

– По-моему, у немцев прибавилось орудий, – ответил тот.

– Логично. Этого следовало ожидать. Эх, сейчас бы горяченького борща или хотя бы чаю.

Поеживаясь от холода, лейтенант стал осматривать в бинокль местность. Его внимание привлек большой каменный дом с вышкой на крыше. Непонятно, для чего эта вышка построена. Пронаблюдав несколько минут, лейтенант решил, что в этом доме находится вражеский корректировщик. Пора вызывать дивизион. Воронкин повернулся к радисту:

– Вызывай Зубкова и спустись вниз, готовьте завтрак. Пока наши лупят, мы спокойно подзаправимся. День предстоит тяжеленький, вряд ли сумеем пообедать.

Огонь на окаймление получился эффективным. Вышка у каменного дома была сметена, скопления немцев рассеяны. Обычно неразговорчивый и неулыбчивый, Кудий на этот раз восхищенно воскликнул:

– Вот дают! Класс!

– Передай, пока хватит, – час спустя сказал Воронкин.

Покурив, он опять прильнул к биноклю.

– Вас просит какой-то друг, – сообщил радист.

Воронкин надел наушники.

– Кто мной интересуется? Говорит Воронкин.

– Привет, отделенный. По следам славы нашел тебя даже в эфире.

– Кто говорит?

– Угадай.

– Не могу. Помехи в эфире искажают голос.

– Мунин говорит. Помнишь?

– Здорово, Мунин. Помню, конечно.

– Ты где сидишь?

– Поблизости, – настораживаясь, уклончиво ответил Воронкин. – А ты?

– Невдалеке от тебя. Здорово ты ощетинился огневым ежом. К тебе не подступишься. Все-таки где ты сидишь? На чердаке?

Сильные помехи помешали дальнейшему разговору.

– Кто это с вами говорил? – поинтересовался радист.

Воронкин ответил, что разговаривал с бывшим однокашником по военному училищу.

– А чего он выспрашивал, где находимся? Не понимает, что ли? Только придурку непонятно.

Лейтенант кинул на него быстрый взгляд. Верно говорит радист. Ведь его все немецкие рации слушают. Могли подслушать и запеленговать, а потом обрушить огонь на его пост. Ах, этот Мунин, чуть ли не ввел в грех.

Мунин, Мунин… Конечно, Воронкин помнит его, хотя симпатии к нему никогда не питал. Лейтенанту вспомнилось Севастопольское военно-морское артиллерийское училище. Он был на четвертом курсе. Курсантов четвертого курса назначали командирами отделений на младшие курсы. В отделении Воронкина было двенадцать курсантов третьего курса. Был среди них и курсант Мунин, всегда подтянутый парень, отличник учебы, пример для остальных по дисциплине. Но Воронкину он не нравился. Мунин каждый вечер докладывал командиру отделения о поведении курсантов, разговорах среди них. Чувствовалось, что ему нравится это, а Воронкин каждый раз морщился – не терпел он сплетников и доносчиков. Однажды Мунин доложил ему: «Курсант Романов написал на линейке: «Прощай, молодость и жизнь». Это симптом неустойчивости. Надо реагировать». Воронкин сказал: «Хорошо», а про себя подумал: «Ну и свинья же ты, Мунин». Реагировать он не стал. Через день Воронкина вызвал комиссар и сделал ему внушение: «Почему не опираешься на актив, оставляешь сигналы без внимания?» Пришлось признавать вину. «Ладно же, я тебе, Мунин, когда-нибудь среагирую», – решил Воронкин. Но у Мунина всегда все было в порядке. В образцовом порядке. Надо думать, что и он не питал теплых чувств к своему командиру. Чего же он сейчас так обрадовался встрече в эфире?

Размышления лейтенанта прервали звуки самолета. Это над Станичкой появился корректировщик «фокке-вульф», «рама», как ее называли фронтовики.

– Воронкин! Воронкин! – услышал лейтенант в наушники. – Передай своему Куникову – через десять минут будем делать из вас отбивную. А тебя превратим в бифштекс.

Неужели это говорят с «рамы»? Лейтенант с иронией подумал: «Какая широкая популярность».

Он засек время. Немцы аккуратны. Надо предупредить Куникова. Воронкин послал в штаб автоматчика.

– Бегом, обязательно бегом, – строго наказал ему лейтенант, – иначе…

Ровно через десять минут послышался сильный гул. Летели бомбардировщики.

– Не подвели, – пытался улыбнуться Воронкин, ощущая дрожь под коленями.

Почему начало дрожать именно под коленями? Сейчас лейтенант не задумывался над этим, подумал значительно позже, вечером.

Кудий побелел, но позы у рации не изменил.

– Может, спустимся на первый этаж или в подвал? – сказал ему Воронкин.

– Как прикажете, – отозвался тот.

– Заверни рацию в плащ-палатку и кубарем вниз, – распорядился Воронкин.

Едва успел радист исчезнуть в лазе чердака, как на земле начали рваться первые бомбы. Сколько их разорвалось? Лейтенант, прижимаясь к дымоходу, досчитал до пятидесяти, и тут взрывы бомб перемешались с взрывами сотен снарядов. Вся Станичка, рыбзавод окутались дымом. Землю лихорадило, она содрогалась, как от боли. Лейтенант, обняв трубу, лежал с открытым ртом, словно рыба, вынутая из воды.

Одна бомба разорвалась совсем близко. Из окон вылетели рамы, весь дом задрожал.

«Хотя бы рация уцелела», – пронеслось в голове Воронкина.

Самолеты кружили над Станичкой, как показалось лейтенанту, долго, невыносимо долго. В ушах гудело. Во рту был противный вкус от пыли, известки и еще чего-то. «И не раз будут бомбить», – тоскливо подумал он, пытаясь закурить лежа.

Когда самолеты улетели, Воронкин поднялся, отряхнул с себя пыль и огляделся.

– Ого! Сколько домов как корова слизала! – вырвалось у него горестное восклицание.

И все же он радостно вздохнул. Жив! Черт с ним, что будет потом! Важно, что сейчас уцелел. И Кудий, и ребята, и рация целы.

Артиллерийский обстрел продолжался. Но это, по мнению лейтенанта, было не так опасно. Воронкин осмотрел свой дом. Угол был отбит, полкрыши завалилось. И весь он как-то скособочился, словно солдат, схватившийся за рану в боку.

– Давай, Кудий, подниматься! – крикнул вниз лейтенант. – Наш пост вроде бы уцелел.

Кудий взобрался на чердак.

Через несколько минут он доложил:

– Вас вызывает Мунин.

– Ну как, Воронкин, жив? – послышался голос.

– Цел и невредим, – подтвердил Воронкин.

– Тебе повезло. Налет был сильный, более тридцати самолетов бомбили. Интересно, где ты расположился, что уцелел?

– Что ты все выпытываешь?

– Да просто так. Любопытство артиллериста. Николай, хочу тебе сказать вот что. Положение у вас тяжелое. В случае чего, перебирайся через мыс Любви на береговую батарею в порту.

– Учту.

«Там же немцы. Соображает он что-нибудь?» – тут же подумал Воронкин.

Вражеская артиллерия прекратила обстрел. И сразу со всех сторон закопошились немцы, показались танки.

«Теперь мой черед», – решил Воронкин и стал вызывать огонь на окаймление.

Какой бы ни был сильный обстрел, а пехота все равно где-то просочится. Гитлеровцы сумели пробиться на Азовскую улицу. Там опять закипел бой. Длился он довольно долго. Тут дрались за каждый дом, за каждый метр земли.

Завязались вновь рукопашные схватки около кладбища и у Лагерного поселка.

«Много ли наших осталось?» – встревожился Воронкин, прислушиваясь к шуму боевых схваток.

Он дал сигнал боевого окаймления.

Весь день земля дрожала, как при землетрясении. Дома рушились, как карточные. Воздух был насыщен дымом, пылью, гарью. Уже не было слышно отдельных разрывов бомб, снарядов, мин, гранат. Все слилось в сплошной гул, от которого звенело в ушах.

Казалось бы, этот ураган огня и металла должен смести, уничтожить все живое.

Но настала ночь, бой затих – и откуда-то из развалин, щелей вылезли моряки. Оглушенные и измазанные, усталые и окоченевшие от холода, но гордые и непримиримые, готовые опять в драку. Облегченно вздохнули и с наслаждением закурили. Курили на этот раз не спеша, со смаком, молча, кто поругивая гадов-гитлеровцев, а кое-кто с соленой морской шуткой.

Ночью Воронкин опять пошел к Куникову.

На этот раз командир отряда был более оживлен, чем в прошлую ночь. В его черных глазах опять появился блеск.

– Представляешь, – сказал он Воронкину, – у нас столько трофейных орудий, что решили создать собственный дизизион. Снарядов хватает. Поставили на прямую наводку. Что скажешь, Николай от артиллерии?

– Здорово! – откровенно восхитился лейтенант. – Кто же его возглавит?

– Подберем до утра. У Катанова есть кое-какие соображения. Рассказывай, как твои дела? Рация цела? Дом не завалился? Уж не заворожил ли ты его от бомб и снарядов? Ну, раз у тебя все в порядке, смотри сюда на карту. Мы не только удержались, но и улучшили свои позиции. Вот тут и тут выдвинулись вперед и закрепились. Проследи, чтобы наши снаряды сюда не падали. А то получится – бей своих, чтобы чужие боялись. В трехэтажной школе находятся немецкие корректировщики. Передай своим, чтобы подавили.

– Напрасно отдали ее! – заметил лейтенант.

– Во-первых, мы ее не взяли, а только первый этаж захватили. Во-вторых, было бы силенок побольше – не отдали бы. Уразумел?

Воронкин рассказал о Мунине. Куников задумался.

– Укажи ему дом подальше, – предложил он. – Тогда все прояснится.

Рано утром, когда Воронкин еще спал, завернувшись в плащ-палатку, его разбудил Кудий.

– Вас вызывает Мунин.

– Какого черта ему надо? – проворчал Воронкин, недовольный тем, что Кудий разбудил его. – Мне этот Мунин нужен, как собаке пятая нога.

Он все же поднялся и надел наушники.

– Воронкин слушает. Кому я понадобился?

– Привет, дружище. Как ночь провел? Сменил свое место?

– Зачем менять? Мне и тут неплохо.

– Это даже удивительно. Ты, вероятно, не в доме устроился?

– Почему не в доме? В доме, Я его заворожил. В этом все дело. Есть тут такой двухэтажный, под цинком, в двух кварталах от школы. Я в крыше сделал дырки – и мне все видно. Он на виду у немцев, а они думают, что в нем наших нет.

– Ловко ты придумал. Ну ладно, будь здоров.

Радист смотрел на лейтенанта не мигая, сдвинув брови.

Воронкин уловил его взгляд и сказал:

– Понаблюдаем за этим домом.

– Я догадываюсь…

– И я тоже.

Уже рассвело, а на немецкой стороне стояла тишина.

– Наверное, у них запоздал завтрак, – пошутил Воронкин, а про себя подумал: «Что бы это значило? Неужели готовят более крупное наступление? Удержимся ли сегодня?»

Он связался с командиром батареи Зубковым и сообщил ему о корректировщике в школе. Тот пообещал подавить.

– Почему не вызываешь на окаймление? – спросил Зубков. – Почему у вас тихо?

– Завтракают вояки. А мы пока покуриваем.

После некоторого молчания Зубков сообщил:

– К вам летят гости.

Воронкин снял наушники. Гул летящих самолетов был явственно слышен.

– Сматывайся, Кудий, вниз. Завертывай рацию. Наш дом, к сожалению, все же не завороженный.

Воронкин увидел, что «козлы» начали пикировать на дом, который он указал Мунину. Насчитал двадцать шесть самолетов. Опять земля заходила ходуном.

А потом по этому дому открыл стрельбу целый дивизион. И стрелял около часа. От дома остались одни руины.

– Понял, Кудий? – спросил Воронкин радиста, когда тот поднялся на чердак. – Высокую оценочку мы получили. Подумать только – сколько металла на нас потратили. А мы с тобой все целые.

– А он гад, – мрачно изрек радист.

– Хуже даже.

Когда самолеты улетели, Воронкин стал вызывать свою батарею.

Но отозвался Мунин.

– Ты жив? – услышал Воронкин его удивленный голос.

– Выходит, так…

– Как же могло случиться. Значит…

– Значит, что ты гад ползучий, сволочь и стерва!

Жажду встретиться с тобой, собака! И тебя, дешевку, голым задом на муравейник посажу!..