Текст книги "Конец операции «Остайнзатц»"

Автор книги: Георгий Савин

Соавторы: Геннадий Меркурьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Хайлер только что вернулся из Познани, где принимал участие в совещании, проводимом самим Гиммлером. Хайлеру нечем было здесь похвастаться, и он боялся, что, подводя итоги совещания, рейхсфюрер обрушит на его голову каскад резких слов за положение дел в Белоруссии, но, на его счастье, этого не произошло. Возможно Гиммлер учел, что Хайлер прибыл в Минск сравнительно недавно, а возможно, были другие причины. Однако после совещания он вызвал его на беседу и высказал свое недовольство в резких тонах.

– Ты представляешь, таким образом, какое значение придают в Берлине внутреннему положению в Белоруссии, – заявил Хайлер, прямо смотря в глаза Эрлингеру, когда закончил рассказ о встрече с Гиммлером.

– Еще бы, – неопределенно пробурчал Эрлингер, затягиваясь сигарой. – Теперь Белоруссия – ближайший тыл группы войск «Центр».

– И этот тыл должен быть надежным, а мы пока не можем сказать этого.

– Это не наша вина. Все эти годы тут работали другие.

Но Эрлингер покривил совестью, ибо в Белоруссию он прибыл гораздо раньше Хайлера.

– Когда я принимал дела, мне в отделе восточных территорий РСХА дали почитать досье, которое открывается выдержкой из выступления Розенберга, – продолжал Эрлингер. – Я почти дословно запомнил ее. Господин министр оккупированных территорий заявил, что в результате двадцатитрехлетнего господства большевиков население Белоруссии в такой степени заражено большевистским мировоззрением, что для местного самоуправления не имеется ни организационных, ни персональных условий, а позитивных элементов, на которые можно было бы опереться, в Белоруссии не обнаружено. Уж вы-то знаете, что наши предшественники не сидели здесь три года сложа руки, но выбить это мировоззрение, а вернее – фанатизм, из населения не смогли.

– Я рад, что мы мыслим одинаково. Почти то же самое я привел в качестве своих доводов рейхсфюреру, но он отвел мои объяснения и подчеркнул, что наши предшественники и мы использовали не все средства и возможности.

– Что же это мы, интересно, не использовали?

– Национализм!

– Национализм? – иронически протянул штандартенфюрер.

– Не иронизируйте, Эрлингер. Именно национализм.

– Что же, нам теперь делать ставку на этот сброд, который крутится вокруг своей газеты в Минске и в тайне от нас уже в двадцатый раз переписывает список членов белорусского правительства? Да каждый из них готов перегрызть глотку другому из-за призрачного министерского кресла. Не такие уж они идиоты, чтобы не понимать, что мы никогда не пойдем на создание этого правительства!

– Вы путаете, Эрих, национализм с националистами, которые к тому же уже потеряли всякое доверие у своего народа.

– Если они его когда-либо имели, – вставил Эрлингер.

– Согласен! Именно поэтому Гиммлер говорил о необходимости разжигания национализма в широких массах населения Белоруссии. Нам нужен такой национализм, который бы поставил непреодолимую стену перед русскими армиями, если они вступят на территорию Белоруссии. Национализм такой же фанатический, как вера в бога и в загробную жизнь у католиков. Нужно, чтобы каждый белорус знал, как имя собственной матери, что только Белоруссия без русских может сохранить чистоту своей нации. Только в этом случае она будет процветать, и только в этом вечное и посмертное счастье каждого белоруса.

– Не вижу пути, как мы это можем внушить каждому или хотя бы большинству белорусов. Уж мы-то с вами можем сказать сами себе, что за двадцать три года господства большевиков белорусы усвоили себе совершенно противоположные взгляды на эти вещи.

– Рейхсфюрер указал нам этот путь! – Хайлер встал, прошел, в свой кабинет и почти сразу же вернулся оттуда, держа в руке какой-то документ. – Гиммлер указал на возможность разжигания межнациональной вражды белорусов и русских в результате какой-либо акции, где бы удалось столкнуть лоб в лоб представителей этих двух народов.

– Вырезать белорусскую деревню руками русских, – подхватил Эрлингер. – Это мысль. Но кто это сделает – власовцы?

– Если даже они это сделают, то кто поверит, что это были русские большевики?

– Вы правы, господин, группенфюрер! Но тогда я не вижу выхода!

– А между тем он есть!

– ?

– Крушение поезда с белорусами!

– Понимаю, пустить его под откос, а приписать это дело партизанам?

– Не партизанам, а диверсантам из Москвы, работникам гепеу. А еще лучше, если бы они сделали это сами, а нам бы только оставалось зафиксировать «зверский акт русских большевиков против мирного белорусского населения» и оповестить о нем всех и каждого!

– Боже небесный! Мне кажется, господин группенфюрер, что это дело, которым стоит заняться, если даже конечный результат не будет полностью таким, каким мы хотели бы его видеть.

– Я тоже думал, что это дело увлечет тебя, Эрих, когда говорил с рейхсфюрером об основных чертах операции, которую он назвал «Остайнзатц». И я решил, что мы поделим с тобой и трудности этого дела, и его славу. Вот, читай письмо рейхсфюрера!

Хайлер протянул Эрлингеру документ, который держал в руке.

«Так я и поверил, что ты хотел поделить со мной славу, – подумал про себя Эрлингер, – вот свалить на меня часть дела и значительную часть ответственности, это ты еще мог желать». Но вслух он сказал:

– Как и вы, группенфюрер, я готов выполнить любой приказ рейхсфюрера!

Взяв документ, он начал читать:

Рейхсфюрер СС и шеф германской полиции РФ/М № 53/37

Ставка фюрера 20 апреля 1944 года

Секретный документ государственной важности

Группенфюреру СС доктору Хайлеру

и штандартенфюреру СС Эрлингеру

Поручается под Вашу полную ответственность проведение

операции «Остайнзатц» в том направлении, чтобы из соображений

имперской безопасности о ее характере и целях знал бы строго

ограниченный, узкий круг лиц.

Хайль Гитлер!

Г. Гиммлер

– Как видите, Эрлингер, рейхсфюрер предоставляет нам полную свободу в выборе места проведения операции. Он только просил меня не затягивать сроки. Надеюсь, вы сможете доложить мне свои соображения, скажем, дня через три-четыре?

– Так точно, группенфюрер! У меня есть наметки, но мне надо будет выехать на местность и самому посмотреть район операции. Он, как мне кажется, подойдет по целому ряду обстоятельств. Здесь имеется надежная агентура, пересекаются пути как белорусов, так и прибалтов, а в последнее время русские проявили интерес к этому месту. Там была произведена выброска десантной группы, которая уничтожена нами. Об этом, кстати сказать, известно и местному населению. Так что крушение будет легко свалить на русских.

– Было бы идеально, если бы его действительно пустили под откос партизаны или десантники. Хотя, конечно, если возникнут затруднения, то пусть это сделают ваши люди, но несколько трупов русских все же надо будет, иметь для того, чтобы предъявить населению в качестве виновников катастрофы.

– Хорошо, господин доктор, я продумаю этот вопрос и привяжу проект операции к местности. Разрешите идти?

– Да, да, Эрлингер. Я жду вас через три-четыре дня!

…В дневнике штандартенфюрера СС Эрлингера эта беседа была отражена очень кратко:

«26. IV. 44. Группенфюрер СС доктор Хайлер ознакомил меня с документом рейсхфюрера, которым я привлечен к проведению операции «Остайнзатц». Важность этой операции несомненна, хотя меня не может не насторожить, что доктор Хайлер решил разделить со мной все трудности ее проведения.

Трудности – мне, благодарность рейхсфюрера – на нас обоих!»

НА ХУТОР ДОРОГИ НЕТ

Словно чувствуя скорую победу, весна медленно, но верно стряхивала с раненых плеч военный груз и готовилась с любовью одеть в разноцветный праздничный наряд белорусские леса, среди которых затерялся малозаметный хутор, окруженный с трех сторон болотами. По документам, изученным в Центре, и по карте Киселев знал: подход к нему возможен только по единственной проселочной дороге. Это хотя и удобно, но и опасно. Удобно потому, что можно взять под контроль единственный путь и проследить, кто идет с хутора и на хутор. Опасно потому, что немцам ничего не стоило организовать на глухой дороге засаду, так как их не могла не насторожить выброска парашютистов. Идти на хутор всей группой было бы верхом беспечности, и Киселев объявил привал.

– Пожалуй, осталось совсем немного, – начал нетерпеливый и самый молодой Гриша Баранович, – еще бросок, и можем отдохнуть, ну если не на кроватях, то уж на сеновале-то обязательно.

– Спешить нельзя, – как всегда рассудительно вступил в разговор Михаил Пролыгин. – Вперед надо выслать разведку.

– Ну, тогда мне и карты в руки, – обратился Баранович к Киселеву, – я меньше всех вызову подозрение, если даже напорюсь на немцев.

– Нет, пойду я и возьму Зарубина. Он лучший следопыт, а мне самому осмотреться не мешает. Пролыгин остается за меня. Замаскироваться и ждать нас. Если не вернемся, Михаил выведет вас в расположение партизан отряда «Октябрьский».

…Выходя из леса на проселок, ведущий к хутору лесника, Киселев и Зарубин обратили внимание на женщину, которая не торопясь шла по дороге.

Зарубин тронул Киселева за рукав:

– Может, поговорим с ней?

– Ты оставайся здесь и смотри по сторонам. В случае чего, подашь сигнал опасности и прикроешь меня огнем, пока я буду отходить в лес.

– Это что ж, ты от бабы будешь отходить в лес? – улыбнулся Зарубин.

– Ладно, перестань болтать. Держи мой автомат и поглядывай, чтобы не пропустить немцев или полицаев.

– Есть, – четко ответил Зарубин, приняв автомат командира, и отошел, чтобы выбрать себе удобный наблюдательный пункт.

Киселев спокойно, не торопясь вышел из леса и пошел к проселку, до которого было шагов двадцать. Женщина сразу же обратила на него внимание, но сделала вид, будто и не заметила появление человека из леса. Киселеву пришлось окликнуть ее:

– Откуда путь держишь, землячка?

– А ты кто такой, чтобы спрашивать? – остановилась женщина и из-под сдвинутых бровей метнула на Киселева недоверчивый взгляд. Но тут же, сменив тон, засуетилась, развязывая узелок, который она несла в руках.

– А если ты полицейский, то надо повязку носить, а документы у меня в порядке, и живу я тут, неподалеку.

– Да какой я полицейский, – махнул рукой Киселев. – Просто прохожий человек. Может, нам по пути?

– А твой-то путь куда, если не секрет, конечно? – вдруг довольно смело спросила женщина, внимательно разглядывая незнакомца.

– Не секрет, – улыбнулся капитан. – В Орлю хочу добраться: дальние родственники у меня в тех краях.

Улыбаясь женщине, Киселев между тем думал про себя, что она не так уж проста, как хотела показаться, когда засуетилась, предположив, что он полицай, и начала вытаскивать документы. «Конечно, документы у нее в полном порядке, чего не скажешь про мои, – с раздражением подумал капитан, – а вот выспросить мне пока у нее ничего не удается. Она как бы ведет допрос, и не отвечать на ее вопросы я не могу, не вызвав подозрения».

– Так на Орлю идти надо вот сюда, – махнула она рукой в том же направлении, что и шла сама, – через Желудки либо через Пески, а там спустишься по реке. А этот путь, – махнула она в обратном направлении, – приведет тебя в тупик, на хутор, а дальше и дороги нет.

– А может, мне как раз и зайти на хутор, – как бы размышляя вслух, сказал Киселев, – помогу хозяевам в поле, глядишь, и подзаработаю что. Не с пустыми руками к родственникам появлюсь. Как, осуществимо это? – обратился он к женщине.

– Не знаю, я там не была, – отрезала женщина. – А идти тебе лучше через Желудки, там, глядишь, и попутную подводу на Орлю найдешь. А через лес, как ты шел, дальше не ходи – не ровен час, попадешь на немцев или на полицейских, и заберут тебя для выяснения твоей личности. Не дай бог, документ не в порядке – расстреляют. Ужас, какие сейчас строгости против партизан.

– Так я же к партизанам отношения не имею, – опять улыбнулся Киселев.

– Вот-вот, я и говорю – отношения не имеешь, а раз идешь по лесу или вышел из лесу, тут тебе и проверка, и тюрьма, если что не так.

– В Желудки мне сейчас вроде бы не ко времени, – опять начал размышлять вслух капитан, – не подработаешь там, да и голову приклонить негде. Пойду-ка я лучше на хутор, там все потише, да и заработаю, может, что.

– Вижу я, – перебила его женщина, – не больно ты хочешь с властями встречаться. А тогда и на хутор не спеши. Они как раз туда поехали, человек двадцать солдат на двух грузовиках. Машины вернулись уже обратно. Недавно меня обогнали, а солдаты остались там, должно быть, на постой. И то сказать, у нас стоят, а хутор все время был освобожден от постоя. Ой, да заболталась я тут с тобой, а у меня дома дел полно. Прощайте! – поклонилась она и пошла по проселку.

Киселев удобно примостился на полусгнившем стволе дерева у обочины, подождал, пока женщина скрылась за поворотом дороги, и пошел в лес, к Зарубину.

– Ну как, товарищ капитан, – поднялся ему навстречу Зарубин, – какие новости?

– Не из веселых. Немцы на хуторе, человек двадцать, а зачем – неизвестно. Неужели вышли на след Квашнина? А может, лесник предал?

– Во всех случаях надо идти туда и самим разобраться в обстановке.

– Верно, но только дадим небольшой крюк и выйдем к хутору с запада…

…Киселев, думая о женщине, с которой он разговаривал на проселке, вспоминал ход разговора и был благодарен ей, что она подсказала ему расположение немцев в округе, сообщив о немцах на хуторе. Он не догадывался, что это была одна из партизанских связных и разведчиц, которые внимательно следили за перемещениями немцев и, полицейских подразделений, сообщая все данные партизанам. Вместе с очередным донесением о дислокации немцев в районе Желудков на стол начальнику разведки одного из отрядов партизанской бригады имени Ленина в тот же вечер легло подробное описание встречи с Киселевым.

…Киселев и Зарубин шли по заболоченному осиннику осторожно, перепрыгивая с кочки на кочку, кое-где пришлось ползти, опираясь на шесты, которые срезали тут же в осиннике. Наконец, сделав большой крюк, вышли к хутору с запада и, замаскировавшись, начали наблюдение. Передавая бинокль друг другу, буквально не отрывали глаз от хутора. Все было тихо.

– Слушай, капитан, – зашептал Зарубин, – уже два часа лежим, а там никакого движения. Только женщина выходила во двор. Если бы немцы были на хуторе, они так или иначе показались бы во дворе.

– А куда же делись фашисты, о которых сказала твоя «землячка»?

– Может быть, на север есть еще дорога или тропинка с хутора? Ведь мы обошли его с юга. Разреши, я пойду на хутор.

– Сейчас пойдешь, да только не на хутор! Видишь, женщина опять вышла во двор, сняла детские вещички и повесила на веревку опять штанишки и рубашку?

– Вижу!

– А раз видишь, то сдавай назад помаленьку. Да запомни подходы к дому: может, и понадобится заскочить в темноте.

– Подожди, командир. Данные нашего наблюдения не дают нам основания утверждать, что немцы на хуторе. Может, действительно они ушли на север? Вдруг там есть выход? Давай проверим, обойдем теперь хутор с севера. А может быть, они вернулись, пока мы обходили хутор с запада по осиннику?

– Ушли они дальше или вернулись – это теперь неважно. Хотя я больше чем уверен, что они где-то здесь. Поэтому обходить хутор с севера не будем. Пойдем обратно тем же путем, что и пришли. А на хутор нам сейчас пути нет.

– Это почему? Проведем разведку и…

– И это нельзя. Хутор для нас закрыт. Там вывешен сигнал опасности – детское бельишко на веревке. Оно могло висеть и случайно, но, как ты сам видел, женщина сняла одно, высохшее, и тут же повесила другое. Туда нам хода нет.

– А куда есть?

– Теперь только обратно к ребятам и дальше в отряд для связи с Центром. Другого выхода нет.

Киселев и Зарубин возвратились туда, где они оставили свою группу. Прикидка по карте показала, что до расположения партизан в районе Дятлово группе предстояло сделать примерно тридцатикилометровый марш и форсировать Неман. Кроме того, надо было пройти через позиции немцев, блокировавших партизанский отряд.

Шли медленно и с большими предосторожностями, ибо не исключалась возможность нарваться на вражеские посты. Часто попадались низины, залитые холодной талой водой, а под ногами хлюпала коварная болотная жижа. Наступил вечер, потянуло холодом. Вздохнули с облегчением, лишь когда вышли на твердый и сухой участок берега Немана. Там сделали привал, а рано утром удачно и без происшествий переправились на другой берег.

Скоро солнечные лучи разогнали густые космы тумана, лежащие в низинах. Безоблачное небо засияло голубизною, и чистый весенний воздух стал сух и прозрачен. Птицы, вернувшиеся из южных стран в родные гнездовья, радостно щебетали, стараясь перещеголять друг друга. То и дело попадались первые трогательные весенние цветы. Казалось, что война идет где-то далеко-далеко, в стороне.

Не успели разведчики углубиться в лес, как Пролыгин громко крикнул:

– Воздух!

Над лесом появились два самолета с готическими крестами на темно-серых фюзеляжах. Они сделали круг и ушли на северо-запад.

А вскоре Гриша Баранович, двигавшийся метрах в двухстах впереди остальных, был остановлен криком:

– Стой! Руки вверх!

Баранович упал на землю и тут же откатился вправо, подальше от того места, откуда раздался окрик, к стволу толстой сосны. Прижавшись к земле, он ожидал выстрелов. Однако их не последовало. Из-за деревьев появились два человека с автоматами в руках.

– Ну, полежал, и хватит! Вставай!

Гриша поднялся с земли, держа автомат в руках, но не отошел от толстого ствола сосны.

– Кого ищешь, малый?

– Корова в лес ушла.

– А автомат-то вместо хворостины прихватил?

– Да, в лесу нашел, должно быть, потерял кто-то.

– Тогда опусти его, а то еще ненароком выстрелит!

– А мне и так удобно, – Гриша встал за сосну, – а вы не двигайтесь, он и не выстрелит.

– Ладно, парень, – сказал один из двух, тот, что был постарше, опуская свой автомат, – не темни. Мы за тобой и твоими дружками от самого Немана наблюдаем. Веди нас к ним, да подай сигнал, чтобы не стреляли. А то еще перестреляем друг друга по ошибке да по незнанию.

Они небрежным движением забросили автоматы за спину и сделали шаг в сторону Барановича.

– Не подходить! – Гриша повел стволом автомата. – Стоять на месте!

Подав сигнал, Баранович стал ждать приближения Киселева с группой. Киселев, уже обеспокоенный тем, что Баранович задержал подачу очередного сигнала, осторожно повел группу вперед и увидел стоящих перед Барановичем двух вооруженных людей.

– Кто такие?

– Мы-то ясно кто. А вот кто вы – нам неизвестно.

– Об этом мы поговорим попозже. А чем вы можете доказать, что вы партизаны?

– Документов у нас нет, не успели выдать! – усмехнулся более пожилой. – А вот если хотите, то другие доказательства предъявим!

– Вы имеете в виду ваш лагерь? Тогда пошли туда.

– Только оружие вы нам сдадите! – вступил в разговор партизан помоложе.

– Смотри, как бы у тебя его не отобрали! – откликнулся на его слова Баранович.

– Помолчи, Николай! – остановил парня партизан постарше. – Этак мы до стрельбы дойдем! Следуйте за нами. Мы знаем, что вас шесть человек; можете сохранить свое оружие.

– Один из вас, – твердо сказал Киселев, – пойдет впереди как проводник. А второй – вот вы, – указал он на старшего, – пойдет с нами.

И когда старший подошел к группе, Киселев протянул руку:

– А уж оружие ваше пусть будет у меня. А то кто его знает, партизаны вы или еще кто.

Старшин партизан улыбнулся, но автомат отдал. Минут через двадцать быстрого хода партизан, идущий впереди, остановился и прокричал какой-то птицей. В ответ такой же крик прозвучал дважды. Еще через несколько минут они оказались в расположении лагеря партизан. По всему чувствовалось – это капитан отметил сразу, – что партизаны обстрелянные, бывалые воины, для которых лесной край был родным домом. Бойцы, свободные от нарядов, чистили оружие, другие отдыхали. На телегах лежали раненые. Около них хлопотали женщины. Одеты партизаны были кто как; многие были в поношенных солдатских шинелях и вылинявших гимнастерках, видимо, из окруженцев.

Идущий впереди партизан дал знак группе остановиться.

– Всем быть здесь и не расходиться, а вы, – обратился он к капитану, – следуйте за мной.

Пройдя метров двести, они оказались на небольшой лесной поляне. Здесь был походный штаб партизанского отряда.

– Товарищ командир, – обратился партизан к мужчине среднего возраста и крепкого телосложения, – задержана группа неизвестных.

Командир отряда внимательно оглядел гостя. Достал иа кожаной куртки кисет с махоркой и набил трубку. Закурил. И тут капитан увидел на его гимнастерке орден Красного Знамени. От его крепкой фигуры, обветренного и открытого лица веяло спокойствием и уверенностью. До войны он возглавлял крупное животноводческое хозяйство. Когда же район был оккупирован, то ушел в лес с пятнадцатью работниками совхоза. В тяжелых боях рос и мужал отряд. Не раз партизаны переживали трудные периоды, но постепенно набирали силу. Через три года отряд превратился в грозную боевую единицу.

Капитан рассказал, что его группа выполняет специальное задание командования, и хотел бы дальнейший разговор вести без свидетелей. Командир отряда недовольно поморщился, но дал знак, и пожилой партизан отошел в сторону.

– Ну, от комиссара и начальника разведки у меня секретов нет.

Киселев, не вдаваясь в подробности своей одиссеи, сообщил, что прибыл с группой из Москвы; однако на явке, куда должен был прийти, стоит сигнал опасности. Имея разрешение Москвы на связь с партизанами, он вышел в расположение отряда и просит помощи для связи с Москвой.

«Немцы на хвосте, – думал в это время начальник партизанской разведки, молодой парень с воспаленными глазами и впалыми щеками. – А тут надо разбираться, какие гости свалились в отряд». Ведь гестапо нередко забрасывало в партизанские соединения своих агентов даже под видом московских разведчиков. Вспомнил, что в соседнем отряде произошел аналогичный случай. Партизаны вовремя не разглядели врага и дорого заплатили за свою беспечность. Киселев уловил недоверчивый и настороженный взгляд начальника разведки, но не обиделся. «Правильно делает», – подумал он.

Командир отряда вопросительно взглянул на начальника разведки, тот с недовольным видом достал из планшетки лист бумаги и карандаш, протянул их

Киселеву и, пристально поглядев в глаза гостю, сухо произнес:

– Пишите ваше донесение. Естественно, что мы передадим его сами.

Быстро набросав текст радиограммы, Киселев протянул ее командиру отряда:

– Название отряда я не знаю, проставите его сами. Ответ Москвы я буду ожидать у вас.

Командир пробежал глазами текст донесения.

«Москва. Тулину.

При подходе к цели самолет был обстрелян, и группа при высадке разделилась. Пятеро со мной, поиск остальных продолжим. Вышли на партизанский отряд. На хуторе – сигнал опасности, возможна засада. Прошу санкцию на связь с «железнодорожником».

Киселев».

Подписав текст радиограммы и вставив в нее название отряда, командир обратился к Киселеву:

– Когда произошла выброска группы?

– В ночь на 23 апреля.

– Где?

Попросив карту, Киселев показал примерно квадрат выброски обеих групп.

– Жаль вас огорчать, но ничего не поделаешь. Нам известно о гибели второй половины вашей группы.

И командир отряда рассказал Киселеву трагическую историю. Тела погибших парашютистов, среди которых была молодая женщина, полицаи возили по деревням с целью опознания, но крестьяне были немногословны, даже если бы они и знали, то не сказали ничего врагу.

– По всем данным, это были ваши люди, – подытожил свой р.ассказ командир отряда. Но и без подобного вывода капитан понял, что это были действительно его бойцы. Лицо Киселева побелело, к горлу невольно подступил комок. Он не раз терял в боях товарищей, но каждая такая смерть глубокой болью отзывалась в сердце.

– С вашего разрешения, – сказал командир отряда, – я внесу исправление в текст, – и написал: «Пятеро – со мной, шестеро – погибли».

Передав текст начальнику разведки, командир пригласил с собой Киселева и вместе с комиссаром, высоким, широкоплечим мужчиной средних лет, подошел к группе чекистов, которые отдыхали, устроившись на телегах.

– Я думаю, что наших гостей не следует широко афишировать, – предложил комиссар, обращаясь к командиру отряда.

До войны он работал инженером на торфоперерабатывающем заводе и возглавлял там партийную организацию. По поручению обкома руководил подпольным райкомом партии. Подполье действовало четко и самоотверженно, и гестапо долго не могло напасть на след подпольщиков. И только когда над патриотами нависла угроза арестов, он увел подпольщиков в лес, где они влились в партизанский отряд. Война рано посеребрила его черные волосы.

– Верно, – подхватил эту мысль начальник разведки и, обращаясь к Киселеву, сказал: – За этой опушкой моя землянка. В ней размещайтесь. Там есть охрана, которая не подпустит к вам излишне любопытных. Там же подождете ответа из Москвы.

Киселев прекрасно понимал, что, не получив подтверждения из Москвы, командование отряда не будет им доверять полностью и в то же время не хочет оскорблять их прямым требованием разоружения. Поместив их в одну землянку для отдыха, да еще под охраной партизан, командование отряда гарантировало себя от возможных осложнений на тот случай, если бы Киселев и его друзья оказались не чекистами, а за: сланными в отряд фашистскими агентами. Одобрив про себя эту осторожность и тактичность командира отряда, он повел своих ребят на отдых в землянку, около которой уже расхаживал часовой, а в непосредственной близости расположилась еще группа партизан.

Когда наступил вечер, партизаны разожгли костры. Багровые и тревожные отблески огня вырывали из темноты небритые и худые лица бойцов.

– А не опасно? – спросил Киселев начальника разведки.

– Время сейчас другое. Немец стал не тот и в лес по ночам боится соваться, предпочитает отсиживаться в деревнях, – ответил он, грея огрубевшие руки у костра. Эхо наступательных боев Советской Армии основательно подорвало вражескую самоуверенность. Поэтому партизаны могли позволить себе такую роскошь, как разжечь костер, подремать и обогреться. А поздно ночью командир отряда получил из Белорусского штаба партизанского движения радиограмму, в которой подтверждалась личность Киселева и было указание оказать ему и его группе необходимую помощь. Вместе с ней пришла еще одна радиограмма. В сопроводительной указывалось, что эту радиограмму необходимо вручить лично Киселеву.

Приняв радиограммы, радист прислушался к шуму в эфире. Услышав голос Москвы, затаил дыхание. Левитан читал приказ Верховного главнокомандующего. Быстро записав текст, радист передал его командиру вместе с ответом Центра.

– Объявить приказ Верховного завтра во всех взводах! – приказал командир дежурному по отряду.

Сообщение Московского радио было для партизан дороже хлеба. Боевые успехи Советской Армии вселяли новые силы и звали партизан на новые ратные подвиги.

Начальник разведки облегченно вздохнул, узнав, какой ответ получен из Москвы. Через десять минут Киселев был уже в штабной землянке, где ему была вручена радиограмма Центра… В радиограмме Центра указывалось, что задача группы Киселева остается прежней. Она должна действовать автономно, разработав надежную безличную связь с партизанским отрядом для передачи разведданных по рации партизанского отряда в Москву. Тулин сообщил также Киселеву, что руководство разрешает восстановить связь с «железнодорожником», и если Киселев найдет возможным и целесообразным, то пусть постарается обеспечить через этого агента всю группу документами и работой…

Вопрос установления безличной связи с отрядом вызвал немало трудностей. Партизаны имели несколько тайников в Лиде, Мостах, Желудках, Дятлове, через которые они получали информацию от своих людей, проживающих на легальном положении. Но никто из группы Киселева не мог воспользоваться этими тайниками и явками, так как они не имели надежных документов, позволяющих появиться в населенных пунктах, где хозяйничали немцы и полицаи. Направлять в отряд связных Киселев также не мог. У него было мало людей, да и проход через блокаду, которую установили немцы вокруг партизанского края, всегда сопряжен с риском -гибели связника. Оставался еще один путь – связь со штабом отряда по рации, пусть даже маломощной, которую бы немцам было трудно запеленговать, но посредством которой могли бы передаваться разведданные в отряд, а отсюда по рации они бы поступали в Москву.

У партизан не было лишней рации, но запасная имелась на хуторе Случака, и Киселев принял решение согласовать с командованием отряда проведение операции против фашистской засады на хуторе для выяснения обстоятельств провала явки и извлечения из тайника рации. Предложение Киселева было принято. Началась разработка операции, главная цель которой состояла в том, чтобы выманить немцев с хутора и уничтожить их на проселочной дороге, ибо партизанская разведка установила: появление солдат на хуторе не случайно, ведут они себя скрытно, и сделала правильный вывод, что все это похоже на засаду.

ПРОЕКТ «ПРИВЯЗЫВАЕТСЯ» К МЕСТНОСТИ

Рассветало. Резкий телефонный звонок повторился и поднял Альберта Шульца с теплой постели. Накинув на плечи любимый халат восточной работы и ругаясь про себя, что его разбудили в такую рань, он подошел к телефону.

– Слушаю, – сказал он недовольным голосом, взяв трубку.

– Прошу извинить, гауптштурмфюрер, – произнес дежурный, – только что звонили из Минска и просили передать, что вас сегодня во второй половине дня на станции Скрибовцы будет ждать инженер Эттингер.

Сон как рукой сняло. Уполномоченный гестапо на участке железной дороги Лида – Мосты – Гродно Альберт Шульц знал, что этот псевдоним принадлежит штандартенфюреру СС Эриху Эрлингеру. Рушился план его приятного времяпрепровождения в Гродно, и очень не хотелось оказаться в Скрибовцах, там, где активизировались партизаны. Это значило подвергать свою драгоценную жизнь опасности, ибо он был глубоко убежден в том, что его жизнь нужна фюреру и рейху. Если бы он услышал от кого-либо слова, что фюрер сможет проиграть войну, то немедленно поставил бы этого человека к стенке, хотя весной сорок четвертого года поражение фашистской Германии стало для многих реальным фактом. Это понимали в немецком генералитете, где назревал в обстановке строгой секретности заговор против Гитлера, и только фанатически настроенные, одурманенные геббельсовской пропагандой офицеры и солдаты типа Шульца, которых было немало, не сомневались в победе, объясняя поражения на фронте «прямым предательством генералов вермахта», и верили словам Геббельса, что «фюрер еще скажет свое слово и весь мир вздрогнет от нового оружия».