Текст книги "Вечный огонь"

Автор книги: Георгий Холостяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Встреча произошла намного ближе к крымскому берегу, чем к таманскому. Наверное, еще не поздно было повернуть обратно, выброситься на отмель у эльтигенского плацдарма и ценой потери корабля (его сейчас же расстреляли бы вражеские) спасти часть команды. Но старший лейтенант Флейшер и командир звена капитан-лейтенант Чеслер, находившийся на борту, повели корабль в бой против семи. Повели смело и вместе с тем расчетливо, сознавая, что обогнуть строй противника не удастся, и, значит, единственный шанс – попытаться его перерезать. Вероятно, именно дерзость их решения позволила катеру-охотнику первым, с дистанции триста – четыреста метров, открыть огонь.

Два вражеских катера, между которыми прорывался наш, были подожжены и взорвались. На нашем – убиты командир звена и еще несколько моряков, а половина остальных, включая и командира корабля, ранены. Катер получил много повреждений, но остался на плаву и колонну противника пересек. А пока головные и концевые корабли разворачивались для преследования, они потеряли наш: ночь темная, локаторов не было...

Однако на этом дело не кончилось. Когда катер Флейшера, тащась на одном, еле работавшем моторе, миновал уже середину пролива, вблизи появились другие неприятельские корабли: три катера слева, три справа. Они тоже шли в сторону таманского берега, очевидно, на поиск наших конвоев.

На МО-81 приготовились к последнему бою. Раненые встали к двум сорокапяткам и пулеметам, наверх подали весь оставшийся боезапас. Всё, на что надеялись, – успеть, прежде чем погибнут, потопить еще хоть один вражеский корабль. Командир стал подворачивать к левой группе противника, решив сосредоточить огонь на ней.

А оттуда вдруг засигналили фонарем: тире – точка – тире... Немцы полагали, что приближается свой катер, и запрашивали опознавательные. Быстрее передавай то же самое тем, направо! – приказал Флейшер сигнальщику. Справа тотчас отозвались: точка – тире – тире... Ответ был повторен левой группе и удовлетворил ее. Находчивость командира заставила обе группы фашистских катеров, еще не обнаруживших друг друга, считать наш катер своим. Теперь оставалось держаться подальше и от той и от другой группы.

Я был на причалах в Кроткове, когда МО-81, о судьбе которого в базе ничего, не знали (радиорубку разбило в бою), пришел туда на исходе ночи. С катера стали снимать убитых и раненых. Забинтованный Флейшер, сбиваясь от волнения, начал докладывать о своих действиях в проливе и состоянии корабля.

– Главное понял, а подробности потом. Молодцы! – прервал я его, видя, что командир едва держится на ногах, и повел старшего лейтенанта к санитарной машине.

Происходило это в ночь на 8 ноября. Экипаж катера-охотника достойно отметил день Октябрьской годовщины, вдвойне оправдал правительственные награды за эльтигенскую высадку, о которых морякам объявили перед самым боевым выходом, несколько часов назад.

Этому бою в Керченском проливе был посвящен разошедшийся по всему Черноморскому флоту плакат Один против семи. После войны он вошел в экспозицию Центрального музея Вооруженных Сил.

Против БДБ не удавалось по-настоящему использовать нашу береговую артиллерию: днем баржи в проливе не показывались, а ночью, держась в нескольких милях от таманского берега, были без радиолокации неразличимы. По пунктам базирования барж, особенно по Камыш-Буруну, наносила удары флотская авиация, выставлялись там и мины. Это давало определенные результаты. Да и в схватках с нашими кораблями БДБ, несмотря на свой огневой перевес и другие преимущества, нередко выводились из строя. По словам пленных с тех захваченных барж, о которых я упоминал, к середине ноября одна флотилия БДБ была из-за потерь расформирована, а в двух других половина кораблей стояла в ремонте.

Но для того, чтобы блокировать эльтигенский плацдарм, артиллерийских барж у немцев было еще достаточно.

В ночь на 11 ноября туда впервые после высадки десанта не смог прорваться ни один наш корабль. Тем же закончилась и следующая ночь, хотя отряд, который повел капитан 3 ранга Глухов, возобновлял попытки прорыва в течение четырех часов. Корабли вернулись все, потопленных не было, но многие – с серьезными повреждениями, с потерями в людях.

И докладывал мне на причале о событиях ночи не Глухов: командира отряда вынесли с корабля без сознания, с забинтованной головой.

– Опять был без каски? – догадался я.

– Так точно, в фуражке. Вы же знаете, товарищ контр-адмирал... – виноватым голосом ответил ни в чем не повинный командир катера.

Введенные на катерах каски армейского образца полагалось надевать с объявлением боевой тревоги всей верхней команде. Но это правило иной раз нарушалось: известно, как привержены матросы к бескозырке... Позволяли себе пренебрегать каской и некоторые командиры

С Глуховым у меня был на сей счет не один разговор. Дмитрий Андреевич уверял, что каска мешает ему вес видеть и замечать, как-то сковывает, стесняет. Когда я, исчерпав все доводы, переходил на официальный тон и требовал соблюдать установленный порядок, Глухов хмуро отвечал: Есть! А вступая в море в бой, упрямо оставался в своей черной фуражке с позеленевшим от соли крабом...

По-человечески его можно было понять. Вероятно, этому старому моряку в самом деле было трудно привыкнуть к каске. Но она уберегла бы Глухова от пули, которая рассекла кость черепа и едва коснулась мозга.

Это едва оказалось смертельным. Тут был бессилен и лучший на Кавказе нейрохирург, доставленный в Тамань самолетом. Глухов, не приходя в сознание, прожил еще неделю. Героем Советского Союза он стал посмертно.

... Боеприпасы и продовольствие начали сбрасывать на плацдарм самолеты. Того, что они могли доставить, было, конечно, недостаточно, и мы не прекращали попыток прорывать блокаду кораблями. Получив от меня предупреждение об их выходе, капитан-лейтенант Кулик держал наготове на эльтигенском берегу манипуляторов с цветными фонарями, чтобы показывать удобные для подхода места.

Но прорывы удавались все реже, и обычно только бронекатерам. В единичных случаях, при особенно плохой видимости, проскальзывали мимо вражеских заслонов легкие рейдовые катера и мотоботы, выгружая несколько тонн патронов и гранат и увозя небольшие группы раненых. Поставленная нам задача – перевозить сто тонн грузов в сутки – сделалась нереальной.

Новую Малую землю, возникшую за проливом, стали называть Огненной. На ее переднем крае изо дня в день отбивались атаки фашистской пехоты и танков. А вся территория простреливалась с высот на флангах. Ночью побережье плацдарма держали под огнем артиллерийские баржи. Это была земля героев, и такой она осталась навсегда: после войны Эльтиген был переименован в Героевское.

Десантников самоотверженно поддерживали летчики, в том числе женский полк ночных бомбардировщиков Е. Д. Бершанской. Сосредоточенная под Таманью береговая артиллерия (большая часть армейской была переброшена на поддержку главного десанта) вела через пролив напряженную контрбатарейную борьбу, ставила заградительный огонь перед фашистскими танками. Больше всех стреляла потому что дальше других доставала – 640-я батарея Белохвостова. А по ней била тяжелая батарея противника с мыса Такиль. Поврежденные орудия 640-й вновь и вновь вводились в строй и опять открывали огонь по заявкам Эльтигена. Восхищены вашей работой. От всего личного состава – спасибо, – радировали оттуда Малахову.

Чем еще помочь товарищам на Огненной земле, чем их поддержать? Эта мысль не покидала в те дни, наверное, никого на таманском берегу.

Сумрачной непроглядной ночью 17 ноября мы радовались, что к Эльтигену прорвался под прикрытием ударной группы небольшой отряд старшего лейтенанта Усатенко – катера ПВО и мотобот. Они доставили очень скромную партию боеприпасов, но все-таки больше, чем могли сбросить десятки самолетов. А у эльтигенцев были на учете каждый патрон для ПТР, каждая граната.

И той же ночью радио сообщило: несколько десятков бойцов и командиров, особо отличившихся при захвате плацдарма в Крыму, удостоены звания Героя Советского Союза.

От И. Е. Петрова мне было известно, что представление к высшей награде Военным советом сделано. Командующего волновало, смогут ли в Москве быстро его рассмотреть: на других, решающих фронтах происходили события, несравнимые по масштабам с начавшимися боями в Крыму. Но Указ последовал через считанные дни и явился огромной моральной поддержкой десантникам от всей Родины.

Героями Советского Союза стали полковник В. Ф. Гладков, майор Д. С. Ковешников и еще двадцать человек в одном только его полку (бывший начштаба теперь командовал 1339-м стрелковым). А в 386-м отдельном батальоне морской пехоты – тринадцать, в том числе комбат Николай Александрович Беляков, командиры рот и взводов Петр Дейкало, Иван Цибизов, Кирилл Стронский, комсорг Федор Калинин, главный старшина Петр Закудряев, краснофлотец-бронебойщик Николай Дубковский.

Правительство отметило Золотой Звездой и бесстрашную десантницу Галину Петрову. Она достойно продолжала подвиг, совершенный при высадке, когда своей отвагой увлекла вперед группу бойцов, – участвовала в отражении танковых атак, спасла жизнь командиру роты, вынесла с поля боя больше пятидесяти раненых...

Медсестра, ставшая гордостью морского батальона, узнала, что она Герой Советского Союза, находясь еще невредимой в боевом строю. Но получить Золотую Звезду ей не довелось. Через несколько дней Петрову ранило. А потом в блиндаж, где она лежала, ожидая, когда прорвутся катера, попала бомба... Ей только что исполнилось двадцать три года.

Огненная земля приковала к себе части двух неприятельских дивизий. Это помогло силам главного десанта, преодолевая сопротивление противника, расширить свой плацдарм до пятидесяти с лишним квадратных километров, подвести его вплотную к Керчи. Но соединиться двум десантам враг не давал. Через полмесяца после высадки и 56-я армия перешла в Крыму к обороне.

С 20 ноября это была, впрочем, уже не 56-я, а Отдельная Приморская армия, заменившая собою Северо-Кавказский фронт. Ей придавалась и дивизия Гладкова. Остальные соединения 18-й армии спешно отбыли на 1-й Украинский фронт, за Днепр. Я даже не успел попрощаться с командармом К. Н. Леселидзе и начальником штарма Н. О. Павловским, с которыми так сблизили боевые дела сорок третьего года. Увидеться с Леселидзе больше вообще уже не пришлось, а с Павловским судьба вновь свела в сорок пятом – на Дунае, в центре Европы...

Бои шли на Правобережной Украине, в Белоруссии. Совинформбюро сообщило, что освобождена и моя Речица – не виденная бог знает сколько лет, оставшаяся в воспоминаниях далекой комсомольской юности, но все равно родная. 17-я армия гитлеровцев, изолированная и запертая на Крымском полуострове, была обречена. С яростью обреченного она и сопротивлялась. Однако час ее разгрома, очевидно, еще не настал. Продвижение наших войск приостановилось также на севере Крыма, со стороны Перекопа.

В сложившейся обстановке сделалось необходимым решать, как быть с эльтигенским плацдармом. Свою роль вспомогательный десант сыграл и, блокированный с суши и моря, долго продержаться уже не мог.

Принять трудное решение предстояло генерал-полковнику И. Е. Петрову, ставшему командармом Отдельной Приморской. Он вновь был в той должности, которую занимал в дни обороны Одессы и Севастополя, однако с той разницей, что теперь не он подчинялся флотскому командованию, а у него в оперативном подчинении находился весь Черноморский флот.

Как всегда, когда Иван Ефимович обдумывал что-нибудь важное, он стремился выслушать мнение других.

Помню, мы ехали под Таманью на его газике холодной лунной ночью. Командарм, озабоченный и молчаливый, вдруг предложил: Давайте остановимся, перекусим... Мы присели на плоский камень в стороне от дороги, адъютант разложил на газете колбасу, хлеб и удалился к машине. Перекус был, конечно, только поводом – Петрову захотелось поговорить наедине.

Через пролив била наша артиллерия. На том берегу вспыхивали разрывы снарядов, над Огненной землей перекрещивались разноцветные трассы.

– Как вы считаете, они смогли бы прорваться на север? – спросил Иван Ефимович. – Не берегом, конечно, не на Камыш-Бурун, а где-то левее, степью...

Командарм знал, что снять десант морским путем невозможно: мы не имели кораблей, способных пробить блокаду и осуществить перевозки такого масштаба на самом широком участке пролива. Мысль о прорыве войск по суше на соединение с главным десантом была естественной. Если не это, оставалось одно – стоять насмерть...

Я ответил, что, по-моему, поставить активную боевую задачу – лучший выход. Это воодушевит людей, уже показавших исключительные стойкость и мужество, придаст им новые силы. И успех, особенно при каких-то встречных действиях с севера, возможен.

Петров молчал. Чувствовалось, его одолевают мучительные сомнения.

Для командарма много значило, конечно, мнение самих десантников. Как мне известно, полковнику Гладкову поручалось обсудить положение со старшим командным составом. Гладков был за прорыв. Знаю также, что эту точку зрения решительно разделял командир морского батальона Беляков. Моряки готовы идти в голове! – заявил он на совещании у комдива.

Приказ прорываться был отдан. Исполнение его ускорилось в связи с дальнейшим осложнением обстановки: гитлеровцы, подтянув дополнительные силы, начали новый штурм плацдарма. Более чем вероятной становилась высадка с фашистских барж контрдесанта.

Вечером 6 декабря, когда истекали 36-е сутки существования Огненной земли, полковник Гладков повел свои поредевшие полки на прорыв вражеского кольца. Морской батальон Белякова, как и при высадке, использовался в качестве передового штурмового отряда.

В предшествующие этому ночи принимались меры, чтобы доставить в Эльтиген побольше патронов и особенно гранат. Но 5-го туда прорвался один-единственный мотобот. Как назло, разыгрался еще и шторм. Всего мы смогли дать десантникам на дорогу около 15 тонн боеприпасов. Кое-что добавили к этому летчицы Бершанской. По особому плану обеспечивала уход войск с плацдарма вся артиллерийская группа Малахова.

Не мне рассказывать, как развивались в ту ночь события на крымском берегу пролива, тем более что это подробно описал в своих воспоминаниях генерал В. Ф. Гладков. Но то, что стало фактом к следующему утру, не только оправдало, а и превзошло все связанные с принятым смелым планом надежды. Совершив 20-километровый марш по вражеским тылам, эльтигенцы почти с ходу овладели господствующей над Керчью горой Митридат, а также южной окраиной города с пристанью Угольной. А одна из штурмовых групп прошла город насквозь и соединилась с нашими войсками на северном плацдарме.

Будучи моряком, я остерегаюсь вдаваться в разбор сухопутных операций. И все же думается, что обстановка, сложившаяся к утру 7 декабря, могла быть тогда использована для овладения всей Керчью. Конечно, при немедленных и очень решительных действиях достаточно крупными силами.

Сутки спустя группе Гладкова, закрепившейся на Митридате, начали переправлять морем подкрепления – это было поручено азовцам. Однако войска, сосредоточенные под Керчью, очевидно, не были готовы перейти в наступление. В конечном счете группу полковника Гладкова, сделавшую все, что она могла – а кое-что, наверное, и сверх этого! – азовцам пришлось снимать и вывозить через пролив.

Красный флаг над горой Митридат снова взвился в апреле сорок четвертого.

Хочу досказать здесь историю капитан-лейтенанта Кулика, который был послан комендантом в Эльтиген на три-четыре дня.

Его команда – связисты, манипуляторы-гидрографы и маневренная группа медиков (те же отважные девчата, что работали на Малой земле) – делала свое дело на Огненной земле до конца. По представлению армейцев Кулик получил на плацдарме орден Красного Знамени. Незадолго до оставления Эльтигена он был ранен и ослеплен вспышкой близкого разрыва авиабомбы. Невидящий, с завязанной головой, Кулик дошел до Керчи, опираясь на плечо краснофлотца своей команды Николая Хлопова. Тот вел и еще одного офицера, тоже ослепшего, и впоследствии был награжден за спасение двух командиров орденом.

А на захваченной керченской окраине слепой Кулик вспомнил про свои комендантские обязанности. Отлично зная эти места, он доложил полковнику Гладкову, что световые сигналы катерам, которые пойдут от другого берега, лучше всего подавать со второго этажа аптеки, если только уцелело это здание. Так и был подведен к занятому десантниками участку первый тендер с разведчиками. Обратным рейсом он доставил Кулика вместе с другими ранеными на косу Чушка.

Встретились мы с Николаем Андреевичем в Тамани. Я отправил его самолетом в геленджикский госпиталь, к майору медицинской службы Хорошиной, ученице знаменитого Филатова. Она сумела вернуть Кулику зрение, и он еще долго служил на флоте, а сейчас – капитан 2 ранга запаса.

Еще два десанта в Крым

С ликвидацией эльтигенского плацдарма закончилось прямое участие Новороссийской базы в боях за Крым. Питание войск Приморской армии, сосредоточенных под Керчью, оставалось, естественно, за Азовской флотилией. В подчинение ей перешла развернутая на таманском берегу Керченская военно-морская база.

Если попытаться кратко выразить те мысли, которые владели мною при возвращении из Тамани в Новороссийск, то сводились они к следующему: враг все еще силен и упорен, за захваченное держится зубами, и воевать на Черном море предстоит, как видно, подольше, чем казалось не так давно, когда многим верилось, что удастся очень быстро очистить от гитлеровцев Крым.

В Новороссийске дел было невпроворот. К самым безотлагательным относилась очистка фарватеров и всей Цемесской бухты от мин. Стояла задача как можно скорее ввести в действие хотя бы часть пристаней (пока принимать и обслуживать корабли продолжал Геленджик). Требовало расширения судоремонтное хозяйство базы – практически все наши малые корабли, уцелевшие в Керченском проливе, имели повреждения. В помощи моряков нуждался сам город, в развалинах которого все еще взрывались мины и с трудом налаживалась нормальная жизнь.

Однако едва успел я вновь окунуться в новороссийские дела, как пришлось еще раз целиком переложить их на Семена Васильевича Домнина.

В самом конце декабря к нам неожиданно прибыл генерал-полковник Сергей Матвеевич Штеменко, начальник Оперативного управления Генерального штаба. Приехал он из Темрюка, а вообще находился уже некоторое время в Крыму, на плацдарме под Керчью, вместе с представителем Ставки К. Е. Ворошиловым (следовало полагать, в связи с готовящимися наступательными операциями). Со Штеменко приехал адъютант маршала генерал-майор Л. А. Щербаков.

Они провели у нас несколько часов. Почти все это время было занято тем, что я подробно докладывал, а вернее – просто рассказывал о сентябрьском Новороссийском десанте. Начальник Оперативного управления Генштаба задавал много вопросов, его интересовали и детали. Слушая меня, Штеменко вел записи, делая это как-то необычайно легко и быстро. Мне даже подумалось, что он либо владеет стенографией; либо пользуется собственной системой условных сокращений, как это бывает у опытных журналистов.

Не знаю, какое отношение имел к этому приезд Штеменко и Щербакова, но на следующую ночь я получил телеграмму командующего флотом: Немедленно прибыть Темрюк. Из Темрюка машина доставила меня к одному из причалов на косе Чушка, а оттуда бронекатер переправил на крымский берег. Оказалось, что мне надлежит явиться к представителю Ставки.

Знакомый уже генерал Щербаков провел в блиндаж к маршалу. Кроме К. Е. Ворошилова там находились вице-адмирал Л. А. Владимирский и генерал-лейтенант И. В. Рогов.

Ворошилова я не видел с Балтики – больше десятка лет. Климент Ефремович заметно постарел, побелели виски, но глаза были такими же живыми, движения быстрыми. Встретил он меня приветливо и, задав два-три вопроса, протянул папку с бумагами:

– Готовится одна операция. Познакомьтесь с планом и доложите свое мнение.

Это был план высадки тактического десанта на севере Керченского полуострова, у мыса Тархан, с целью содействовать частям Приморской армии в прорыве обороны противника на этом направлении. Высадка десанта возлагалась на Азовскую военную флотилию. А при чем тут я? – думалось мне, когда, устроившись в одной из армейских штабных землянок недалеко от маршальского блиндажа, занялся изучением плана. О том, что командующий флотилией контр-адмирал С. Г. Горшков болен, мне почему-то сразу не сказали.

Нелегко судить об отраженном в оперативных документах замысле, когда на это дано ограниченное время, а ты к тому же не имеешь собственного, почерпнутого не из бумаг, представления о конкретной обстановке. Но план высадки десанта, обстоятельно разработанный в штабе флотилии, который возглавлял капитан 1 ранга А. В. Свердлов, производил солидное впечатление: как будто все, что надо, предусмотрено, все, что возможно, учтено (как затем выяснилось, была уже проведена практически и вся подготовка к высадке). Вызванный вновь к Ворошилову, я доложил, что это хороший, серьезный план.

– И вы действовали бы по нему, если бы высаживать десант поручили вам? спросил Ворошилов.

– Может быть, внес бы небольшие поправки, ближе познакомившись с обстановкой.

На том меня Ворошилов и отпустил. Однако вернуться в Новороссийск командующий флотом не разрешил, приказав задержаться в Темрюке. Под утро 1 января, едва мы, встретив наступивший 1944 год, улеглись спать, Иван Васильевич Рогов разбудил меня, чтобы объявить приказ: командиру Новороссийской военно-морской базы контр-адмиралу Холостякову вступить во временное исполнение обязанностей командующего Азовской военной флотилией.

О непродолжительном – какой-нибудь месяц – пребывании в другой должности без освобождения от своей основной не стоило бы и упоминать, если бы на этот месяц – январь 1944 года – не пришлись два новых десанта в Крым.

Пусть они занимают скромное место в хронике боевых дел флота, а их общим результатом явилось лишь некоторое расширение плацдарма под Керчью и улучшение позиций, с которых Отдельная Приморская армия перешла потом в решительное наступление. Но это были трудные десанты, и в сопряженный с ними массовый матросский подвиг внесли свой вклад также люди, известные уже читателю. Не вспомнить эти десанты я не могу.

Для высадки у мыса Тархан азовцы подготовили все исправные десантные средства, какими располагали, – до сорока тендеров и мотоботов, несколько сторожевых и бронекатеров, другие малые корабли. Армия посылала в этот десант 166-й гвардейский полк Героя Советского Союза Г. А. Главацкого – тот, что в сентябре высаживался у станицы Благовещенской.

Тарханская высадка не раз откладывалась – и из-за неготовности войск к согласованному с нею наступлению на суше, и из-за неподходящей погоды. Впору было отменять ее и в ночь на 10 января: накануне над морем висел непроглядный туман, а теперь угрожал разыграться шторм. Однако новая отсрочка считалась невозможной, приказ был категорическим, и десант пошел.

От кордона Ильич, где корабли приняли на борт войска, до мыса Тархан всего около пятнадцати миль. Но для тихоходных, низко сидящих в воде тендеров и мотоботов это не пустяк, когда их начинает трепать и захлестывать Болна. А волнение усиливалось с каждым часом, все более замедляя движение отрядов.

Возвращать их обратно было уже поздно. К тому же юго-западный ветер не мог особенно помешать самому подходу к берегу в Тарханском заливе – лишь бы туда дойти! Не сомневаясь, что следующий с десантом командир высадки капитан 2 ранга Николай Константинович Кириллов (офицер штаба флотилии, опытный моряк) делает все от него зависящее, я радировал ему приказание по возможности ускорить движение – обстановка требовала подчеркнуть, что план остается в силе.

Пересев с поврежденного сторожевого катера на торпедный и обходя на нем колонны отрядов, Кириллов старался не дать им растянуться, организовывал помощь судам, которым пришлось совсем туго. Из заливаемых волной ботов непрерывно откачивали воду, не выдерживали и лопались буксирные концы. В борьбе со стихией маленькие корабли выдыхались, как выдыхаются от непомерной нагрузки живые существа. На преодоление последних двух миль им понадобился почти час.

Высадка сдвинулась на утро – это было уже не по плану. И почему-то запаздывали с Кубани эскадрильи 4-й воздушной армии. Поддерживающей артиллерией я распоряжался сам и ввел ее в действие, как только противнику стали видны приближающиеся суда. Участок высадки у Тарханского залива просматривался с передового НП близ Юракова Кута, где находилась опергруппа штаба флотилии и куда ночью перебрались мы с членом Военного совета Алексеем Алексеевичем Матушкиным. Обрабатываемый артиллерией берег, белый от только что выпавшего снега, густо почернел.

Несмотря ни на что, высадка в целом прошла успешно. При подходе к берегу был убит капитан 2 ранга Кириллов, погиб затем и заменивший его капитан-лейтенант Шатаев. Но командиры корабельных отрядов самостоятельно довели выполнение боевой задачи до конца. Полк Главацкого высадился без больших потерь, в составе двух с лишним тысяч штыков. Он атаковал с тыла вторую линию немецких оборонительных рубежей, прорвал ее и, расширяя плацдарм, пошел навстречу нашим войскам.

А пока десантные отряды возвращались в свои базы, сила шторма достигла шести-семи баллов. С некоторых терпящих бедствие ботов пришлось снимать команды. Велся поиск нескольких пропавших...

Еще перед высадкой, когда только начинало светать, на наш НП неожиданно прибыл К. Е. Ворошилов.

Климент Ефремович нередко появлялся в таких местах, где представителю Ставки, казалось бы, быть совсем не обязательно. Однажды мне едва удалось убедить его отказаться от немедленной переправы на Чушку при сильном огневом налете противника.

А тут я, услышав голос маршала и выскочив из блиндажа, застал такую сцену. Ворошилов сердито отчитывает нашего радиста Владимира Нисонова за то, что тот, перебежав по открытому месту, вызвал минометный огонь немцев. Сам же маршал стоит на виду, высунувшись из хода сообщения, в своей приметной папахе... Пришлось весьма настойчиво попросить Климента Ефремовича пройти в укрытие.

Ворошилов был очень недоволен задержкой кораблей с десантом, хотя и видел, что творится на море. Когда же высадка удалась, настроение у него резко переменилось. Он называл моряков героями, от души жал нам руки.

Радость, как и неудовольствие, проявлялась у него несдержанно, горячо.

Две недели спустя, в ночь на 23 января, на другом, левом фланге большого крымского плацдарма начштаба флотилии Аркадий Владимирович Свердлов и я, волнуясь, вглядывались в темноту с наблюдательного пункта, устроенного в полуразрушенном здании на территории металлургического завода имени Войкова.

По проливу – от причалов поселка Опасное на этом же, крымском, берегу шел на тендерах, лидируемых катерными тральщиками и конвоируемых бронекатерами, первый эшелон десанта, нацеленного в Керченскую бухту.

В первом эшелоне – два батальона морской пехоты: 369-й и 393-й Новороссийский имени Куникова. Тысяча моряков должна была высадиться в портовой части Керчи, куда затем те же тендеры перебросят сосредоточенный у завода имени Войкова стрелковый полк. Общая задача – ударом через тылы противника, через порт, железнодорожную станцию и город помочь стоящей на окраине Керчи 339-й дивизии взломать вражескую оборону.

369-й отдельный батальон морпехоты формировался на Каспии. Но его бойцы уже считали себя старыми азовцами. Они приняли боевое крещение в десанте у Темрюка, участвовали в ноябрьском броске в Крым. А 393-й – куниковский батальон прибыл несколько дней назад из Новороссийска, и сразу почувствовалось: он в состоянии той особой внутренней отмобилизованности, какая бывает у закаленной боевой части, получившей передышку, но знающей, что ее вот-вот поднимут по тревоге.

Комбата Ботылева, которому дали отпуск по болезни, замещал начштаба майор Г. З. Ларионов. Однако командарм Петров, в распоряжение которого поступил батальон, решил, что Ларионову лучше оставаться при своих прямых обязанностях, а командовать батальоном будет замполит Старшинов. Запомнив его по новороссийским боям, Иван Ефимович был уверен: Старшинову, теперь уже майору, это по плечу.

Ведя батальон в новый десант, Николай Васильевич Старшинов еще не знал, что в Кремле подписан и завтра будет опубликован Указ, которым ему присваивалось за прошлые боевые подвиги звание Героя Советского Союза. (22 января 1944 года были удостоены Золотой Звезды Героя также капитаны 3 ранга П. И. Державин и Г. И. Гнатенко, капитан-лейтенант И. В. Леднев, командовавший теперь сипягинским дивизионом, старшины-мотоботчики Алексей Елизаров, Анатолий Емельяненко и Яков Швачко, несколько командиров азовских бронекатеров. )

Незадолго до посадки на суда Старшинов провел традиционный короткий митинг. Я был на нем, слушал горячие речи охваченных боевым порывом матросов. Потом развернул перед десантниками штурмовой Военно-морской флаг и вручил его – так решил батальон – снова Владимиру Сморжевскому. Уже не старшине, а младшему лейтенанту, командиру взвода автоматчиков, дважды кавалеру ордена Красного Знамени. В ушах еще звенел его высокий юношеский голос:

– Клянусь боевым товарищам, клянусь Родине – эту честь я оправдаю!

Бои не обходятся без потерь. Но, глядя на веселого и удалого Володю Сморжевского, всегда такого удачливого, я как-то и мысли не допускал, что вижу его в последний раз и что в эту ночь его ждет в Керчи фашистская пуля... И все-таки флаг, который Сморжевский нес на груди, взвился еще до рассвета над городом. Его подхватили бойцы взвода и водрузили над первым отбитым у врага высоким зданием – над школой близ порта.

Все это было впереди. Десант, скрытый темнотой, только еще шел к Керченской бухте.

– Принято Филипп-один! – доложил радист.

Филиппом звали капитана 3 ранга Ф. В. Тетюркина, командира высадки. Филипп-один означало, что корабли миновали первый ориентирный буй – так мы с ним условились.

Рядом с Тетюркиным представляю капитана 1 ранга Н. Г. Панченко, начальника политотдела флотилии. Он не должен был лично участвовать в десанте. Но в последний момент оказалось, что офицер, назначенный замполитом командира высадки, идти не может.

– Кого предлагаете взамен? – спросил я доложившего об этом начальника политотдела.

– Себя, – спокойно и просто ответил он.

С людьми у Панченко было трудно. Только что четверо политотдельцев попали под разрыв бомбы. И все же я обернулся к Матушкину – тут слово было за ним. Член Военного совета чуть помедлил, поглядел начальнику политотдела в глаза и сказал: