Текст книги "История науки о языке"

Автор книги: Георгий Хухуни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Эстетический идеализм и концепция К. Фосслера

Так называемая школа эстетического идеализма, сложившаяся в Германии к началу XX в., занимала по отношению к младограмматизму не менее отрицательную позицию, чем это было характерно для взглядов Шухардта, но исходила в своей критике из несколько иных позиций (хотя некоторые точки пересечения между ними и могли наблюдаться). В определенной степени это сказалось и на терминологической стороне: Шухардт категорически настаивал на невозможности согласия с младограмматиками «до тех пор, пока мы не откажемся от термина “филология”», и подчеркивал целесообразность «говорить о языкознании, литературоведении или истории культуры как об отдельных науках», поскольку «языки, как бы далеко они ни отстояли один от другого, в научном смысле связаны между собой гораздо теснее, чем язык и литература, даже тогда, когда они принадлежат одному и тому же народу»[54]54
  Это высказывание было связано с тем, что, в отличие от резко противопоставляющего две дисциплины А. Шлейхера, представители младограмматического направления неоднократно отмечали связь между ними, поскольку, как отмечал Г. Пауль нельзя изучать произведения писателей (индивидуальные применения узуса), не обладая знаниями об отношениях к последнему их системы языковых представлений, тогда как, в свою очередь, изменения узуса не могут быть поняты без изучения индивидуальной речевой деятельности.


[Закрыть]. Представители же эстетического идеализма часто использовали для самоназвания термин «неофилология» (или «идеалистическая неофилология»), отмечая, что последнее «является своего рода знаменем». Да и сам основоположник рассматриваемой школы, профессор романской филологии Мюнхенского университета Карл Фосслер (1872–1949)[55]55
  Кроме самого Фосслера к ней относятся также другие специалисты в области романской филологии: Л. Шпитцер, Е. Лерх, Л. Олыпки и др.


[Закрыть], был не только лингвистом, но и литературоведом, что в определенной степени сказалось на его научном мировоззрении.

Отрицательно относясь к философской базе младограмматиков – позитивизму (его вышедшая в свет в 1904 г. программная работа озаглавлена «Позитивизм и идеализм в языкознании»), Фосслер находился под сильным влиянием Гегеля, Гумбольдта и особенно итальянского философа Бенедетто Кроче (1866–1952), автора книги «Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика», опубликованной в 1900 г. В этой работе Кроче утверждал, что эстетика изучает выражение, а язык также состоит из неповторимых выражений, поскольку языковой акт является всегда творческим. Отсюда делался вывод о том, что лингвистика и эстетика, будучи взяты в их подлинном научном значении, представляют собой одну и ту же дисциплину и на определенной ступени должны слиться, основываясь не на логическом, а на интуитивном познании.

Основной упрек, который адресовал мюнхенский романист своим младограмматическим оппонентам, заключался в том, что последние считают своей основной целью знание и описание фактического материала, тогда как идеалисты озабочены прежде всего установлением причинной связи. Считая язык «выражением духа», Фосслер вслед за Гумбольдтом указывал, что «автономным является не язык с его звуками, а дух, который создает его, формирует, двигает и обусловливает в мельчайших частностях». Подчеркивая, что язык есть беспрерывная деятельность, Фосслер отмечает, что язык следует рассматривать как постоянное творчество. При этом первична для него индивидуальность: «…языковое выражение возникает в результате индивидуальной деятельности, но оно утверждается, если приходится по вкусу другим, если они его принимают и повторяют его, либо бессознательно, т. е. пассивно, либо точно также творчески, т. е. модифицируя, исправляя, ослабляя или усиливая, короче говоря, принимая коллективное участие. В момент возникновения или абсолютного прогресса язык есть нечто индивидуальное и активное, в момент покоя или утверждения – нечто пассивное (как в единичном, так и в общем), и в момент относительного прогресса, т. е. рассматриваемый не как творчество, а как развитие, язык есть коллективная духовная деятельность».

Исходя из сформулированных выше принципов, Фосслер упрекает «позитивистов» в том, что, рассматривая язык как нечто данное и завершенное, они производят над ним «анатомическую операцию», разлагая на якобы «естественные» единицы – предложения, их члены, слова, слоги и т. п. Между тем подобное членение является не наиболее «естественным», а просто наиболее удобным, поскольку «слоги, основы, суффиксы, слова и члены предложения являются, так сказать, суставами, по которым живая речь сгибается и движется. Но если утверждают, что звуки конструируют слоги, а эти последние – слова, а слова – предложения и предложения – речь, то тем самым… допускают нонсенс, который равносилен утверждению, что члены тела конструируют человека… В действительности имеет место причинность обратного порядка: дух, живущий в речи, конструирует предложение, члены предложения, слова и звуки – все вместе».

Отсюда К. Фосслер делает вывод о том, что, подходя к языку как к духовному выражению, следует понимать историю языкового развития как историю духовных форм выражения, т. е. историю искусств в широком смысле слова. «Грамматика – это часть истории стилей или литературы, которая, в свою очередь, включается во всеобщую духовную историю, или историю культуры». Поэтому начинать изучение языка следует со стилистики[56]56
  Напомним, что А. Шлейхер вообще не считал ее лингвистической дисциплиной, относя всецело к компетенции филологии.


[Закрыть] и лишь затем переходить к синтаксису.

Последний (как, впрочем, и морфология, и фонетика) сам по себе еще не составляет науки, поскольку вообще «рассматривать язык с точки зрения установлений и правил – значит рассматривать его ненаучно». Любое языковое выражение – это прежде всего индивидуальное духовное творчество. Да и сама возможность общаться при помощи языка, согласно Фосслеру, обусловлена не общностью языковых установлений, материала, строя и т. д., а имеет место благодаря общей языковой одаренности. «Языковой общности, диалектов и т. п. в действительности вообще не существует. Эти понятия тоже возникли в результате более или менее произвольной классификации и являются дальнейшими ошибками позитивизма[57]57
  Ср., однако, с приводившимся выше утверждением Г. Пауля о том, что «на свете столько же отдельных языков, сколько и индивидов» (!).


[Закрыть]. Поставьте в условия контакта двух или нескольких индивидуумов, которые раньше принадлежали к самым различным “языковым общностям” и между которыми нет никаких общих языковых установлений, и они вскоре, в силу свойственной им языковой одаренности, станут понимать друг друга». Поэтому, по мнению Фосслера, язык может быть не изучен, а – используя гумбольдтовское выражение – только «разбужен». Что же касается момента «воспроизведения», то его можно приравнять к речи попугаев, у которых отсутствует творческое начало; поэтому его можно отнести к дефициту языковой одаренности, а отнюдь не превращать в самостоятельный принцип, на котором должна строиться наука.

Отрицательно относился Фосслер и к учению младограмматиков о причинах языковых изменений, отмечая, что «между фонетическим законом и аналогией идеалист не может признать качественного различия». Причиной любого языкового изменения является акцент – духовное явление, которое отнюдь не сводится к языковой стороне: «Акцент – это связующее звено между стилистикой или эстетикой и фонетикой; исходя из него, следует объяснять все фонетические изменения». Последние всегда в момент своего возникновения являются индивидуальными и отнюдь не действуют «со слепой необходимостью». Напротив, как подчеркивает Фосслер, «нет надобности в том, чтобы фонетическому изменению подчинялись люди или звуки. Ни с какой стороны изменение не является ни обязательным, ни закономерным; оно должно еще им стать».

Исходя из различения в языке абсолютного (свободного индивидуального творчества) и относительного (взаимообусловленного коллективного творчества) прогресса, немецкий ученый подразделяет языкознание на чисто-эстетическое и эстетико-историческое рассмотрение языка.

«Первое может быть только монографическим; оно исследует отдельные формы выражения сами по себе и независимо друг от друга с точки зрения их особой индивидуальности и своеобразного содержания. Второе должно суммировать и группировать. В его задачу входит исследование языковых форм различных народов и времен, во-первых, хронологически – по периодам и эпохам, во-вторых, географически – по народам и расам и, наконец, по «индивидуальностям народов» и духовному родству Здесь при сопоставительном изложении материала позитивистские методы как раз и могут быть применены со всей силой, определенностью и скрупулезностью. Подразделяется ли при этом языковой материал на фонетику, морфологию, синтаксис или нет – это вопрос договоренности; он может быть решен исходя только из практический соображений, а не теоретических».

Поскольку каждое изменение в своих истоках индивидуально и сознательно, постольку основное внимание должно быть уделено изучению стилей тех личностей, которые оказали наибольшее влияние на языковое развитие. Отсюда внимание представителей школы эстетического идеализма к изучению языка отдельных писателей, т. е. проблематике, находящейся на стыке литературоведения и языкознания («филологической» в традиционном смысле слова).

С другой стороны, в своих позднейших работах Фосслер, оставаясь на индивидуалистических позициях, стремился связать развитие языка с общественными и культурными факторами. Так, в книге «Язык и культура Франции» он утверждал, что характерной чертой старофранцузского языка является сочетание национального чувства с культурно-религиозным, что проявляется в гармонии между фонетикой и синтаксисом, среднефранцузский период отмечен наличием национального и практического сознания, в связи с чем наблюдается беспорядочное обогащение словарного состава и разнобой в фонетике и словоизменении, в новый период происходит дальнейшее обогащение словарного состава и приспособление его к «духу» французского языка и т. д. Любопытно отметить, что некоторые идеи Фосслера вызвали одобрение у главы Французской социологической школы А. Мейе, хотя, казалось бы, индивидуалистические установки немецкого романиста были коренным образом отличны от его принципов.

Хотя дальнейшее развитие языкознания XX в. пошло по иному пути, нежели тот, который отстаивался Фосслером, его концепция сохранила определенную популярность вплоть до середины XIX в., хотя начиная с 30-х гг. ее влияние стало заметно ослабевать.

Лингвистическая география

Возникновение лингвистической географии принято связывать с двумя основными стимулами, проявившимися в лингвистической науке последней трети XIX в. – новыми взглядами на проблему происхождения индоевропейских языков и новыми методами исследования диалектов. В отличие от воззрений X. Шухардта и К. Фосслера ее появление первоначально не было связано непосредственно с реакцией на учение Лейпцигской школы младограмматиков, хотя многие ее положения и были поставлены под сомнение именно в ходе лингвогеографических исследований.

Традиционно истоки зарождения новой дисциплины возводят к работе немецкого языковеда Йоганна Шмидта (1843–1901) «О родственных отношениях между индогерманскими языками», вышедшей в свет в 1872 г., т. е. за несколько лет до появления «Манифеста» младограмматиков[58]58
  Как отмечалось в специальной литературе, в дальнейшем Шмидт относился к методическим принципам своих лейпцигских коллег если и не отрицательно, то во всяком случае достаточно сдержанно.


[Закрыть].

Будучи учеником Шлейхера, Шмидт резко разошелся со своим учителем в одном из центральных пунктов сравнительно-исторического языкознания – концепции праязыка, противопоставив ей так называемую теорию воли, основывавшуюся на принципе лингвистической непрерывности.

Исходным пунктом воззрений Шмидта являлся тезис, согласно которому говорить о цельности праязыка нельзя, поскольку изначально он представлял собой не единство, а диалектную раздробленность. Следовательно, нельзя ставить вопрос о реконструкции праязыка в целом; восстанавливать можно лишь отдельные формы и слова. Причем крайне трудно отнести их к одной эпохе[59]59
  По образному выражению Шмидта, составляемое нами индоевропейское предложение подвергается опасности выглядеть подобно стиху из Библии, в котором стояли бы рядом слова языка Вульфилы, языка Татиана и языка Лютера.


[Закрыть].

Отсюда следует, что никаких четких границ между индоевропейскими языками первоначально не существовало. Каждый из них можно рассматривать как переходный по отношению к другому, и все они связаны между собой цепью переходных явлений. При этом «географически ближе расположенные друг к другу языки имеют между собой больше сходства, чем языки более далеко отстоящие». Так, можно заметить, что существует постепенные переходы от индийских языков через иранские к славянским, от последних – к литовским (балтийским), что славянские языки содержат больше арийских черт, чем литовский, а иранский – больше общих со славянским черт, чем санскрит и т. д. «Повсюду видим мы, – резюмирует Шмидт, – постепенные переходы от одного языка к другому». Ощущаемые же в настоящее время известные границы между индоевропейскими языками – явление вторичное, вызванное утратой языков, игравших роль переходных звеньев. Поэтому индоевропейские языки следует представлять не в виде родословного древа, т. е. ветвей, отходящих от единичного ствола, а в виде цепи из различных звеньев, не имеющей ни начала, ни конца.

Согласно Шмидту, то или иное новообразование возникает в определенном центре и затем распространяется, охватывая в первую очередь географически близко расположенные языки и постепенно прекращаясь по мере отдаления от центра, подобно тому как это имеет место с волнами от брошенного в воду камня.

Выдвинутая Шмидтом концепция вызвала критические замечания, в том числе и со стороны младограмматиков, хотя один из видных представителей последних – А. Лескин – пытался доказать, что ее вполне можно согласовать со шлейхеровской схемой родословного дерева, допустив, что первоначально существовала непрерывная связь, а потом возникли разветвления и что идеи немецких лингвистов лишь отражают разные стороны истории индоевропейцев.

Однако сформулированные Шмидтом положения и принципы сыграли еще более важную роль при изучении современных диалектов, предвосхитив многие принципы лингвистической географии.

Фактическое создание этого направления диалектологии связывают с именем немецкого учителя Георга Венкера (1852–1911).

В 1876 г., т. е. спустя четыре года после выхода в свет рассмотренной выше работы Шмидта, Венкер разослал школьным учителям Рейнской области вопросник из 40 коротких фраз, содержащих 300 слов, иллюстрирующих важнейшие фонетические и грамматические особенности немецкого языка. На основе полученных данных Венкер создал брошюру «Рейнский диалект», которая вышла в свет в 1877 г. Затем Венкер расширил сферы своего исследования, результатом чего стал опубликованный в 1881 г. «Диалектологический атлас Северной и Средней Германии». После съезда филологов в Гессене, где Венкер выступил в качестве докладчика, работе над атласом был придан государственный характер и она стала производиться под общим руководством Берлинской академии наук, причем с 1887 г. ассистентом при подготовке атласа стал Фердинанд Вреде (1863–1934). Однако работа над ним затянулась, публикуемые Вреде отчеты вызывали критику (что привело даже к приостановке создания атласа) и вплоть до середины 20-х гг. XX в. он существовал в рукописном виде. Лишь в 1926–1932 гг. сокращенный «Немецкий лингвистический атлас» Венкера – Вреде был опубликован в шести томах.

Несколько по-иному складывалась судьба лингво-географических исследователей во Франции. Большую роль в их подготовке сыграла деятельность Гастона Париса (1839–1932), создавшего целую школу французских диалектологов. Развивая взгляды, высказывавшиеся в последней четверти XIX в., относительно невозможности установления четких границ между диалектами (в 1875 г. об этом писал П. Мейер в своей рецензии на работу Асколи, посвященную франко-провансальским говорам, в 1880 г. – признанный теоретик младограмматизма Г. Пауль), Г. Парис заявил о том, что диалектов как таковых вообще не существует, а имеется лишь разное географическое распределение отдельных языковых фактов; более того, по мнению Париса, даже между родственными языками провести такие жестко фиксированные границы не представляется возможным.

Одним из учеников Париса был Жюль Жильерон (1854–1926). Именно им совместно с Эдмоном (1848–1926) был создан «Лингвистический атлас Франции», публикация которого продолжалась с 1902 по 1910 г. и стала поворотным событием в истории лингвистической географии, оказав огромное влияние на ее развитие и послужив своеобразным стимулом для создания работ подобного типа в различных странах.

Главная особенность «Лингвистического атласа Франции» (состоявшего из 1920 карт, объединенных в 35 выпусков) заключалась в том, что его создатели фиксировали не выборочно диалектные формы, а язык в целом, включая и его литературную разновидность. Таким образом была создана своего рода фотография определенного этапа развития французского языка. Материалы, представленные в атласе, свидетельствовали о том, что между словами и формами существуют крайне сложные взаимоотношения, а применительно к каждому слову можно говорить о его собственной истории.

Особое значение имели данные атласа для корректировки понятия звукового закона – центрального пункта младограмматической доктрины. Выяснилось, что нельзя считать фонетические изменения результатом быстрого «фронтального» изменения звуков; напротив, последние распространяются медленно, охватывая слово за словом, причем отдельные единицы в разных областях могут отражать различные стадии этого процесса. Слова взаимодействующих говоров могут влиять друг на друга, образуя компромиссные формы. Подтвердилась также точка зрения об отсутствии четких границ между диалектами: были обнаружены переходные зоны, объединяющие черты разных диалектов, выявлены случаи перехода особенностей одного диалекта на территорию другого и т. п. Обнаружились и доказательства положения (выдвигавшегося, в частности, Г. Шухардтом) об отсутствии резко очерченных границ и между отдельными языками: так, оказалось, что некоторые особенности диалектов Северной Италии очень напоминали особенности французских и провансальских говоров, откуда был сделан вывод, что фиксированная граница между французским и итальянским определяется прежде всего наличием соответствующих литературных языков, которыми пользуются их носители, тогда как в устном общении черты одного языка постепенно переходят в черты другого.

Достижения лингвистической географии поставили вопрос и о применении их к истории языка, в частности, для решения проблемы происхождения языковых семей и выявления диалектного членения индоевропейской языковой области. Уже в XX в. ею занимался ряд крупных лингвистов (А. Мейе, М. Бартоли, В. Порциг и др.), а сами методы этого направления прочно вошли в арсенал науки о языке.

Итальянская школа неолингвистики

С хронологической точки зрения направление, вошедшее в историю науки о языке под именем «неолингвистики» или «ареальной лингвистики», оформилось несколько позже рассматриваемого периода – в 10—20-е годы XX в., а наиболее четко формулирующая его идеи работа – статья Джулиано Бонфанте «Позиция неолингвистики» – вышла в свет в 1947 г. Однако по своим исходным принципам это течение вполне укладывается в понятие «лингвистического диссидентства» в отмеченном выше смысле этого слова.

Рамки неолингвистики ограничиваются по преимуществу итальянской языковедческой традицией. Основоположниками ее признаются Маттео Бартоли (1873–1946), которому принадлежит сам термин, и Джулио Бертони (1878–1942); к этой школе относят также упомянутого выше Дж. Бонфанте (1904), Виторио Пизани (1899–1987) и других ученых.

Философские основы неолингвистики во многом продолжают идеи, выдвигавшиеся В. Гумбольдтом и Б. Кроче; среди языковедов ей в ряде моментов близки К. Фосслер, X. Шухардт и особенно представители лингвистической географии (сам М. Бартоли известен как создатель «Лингвистического атласа Италии»). Среди предшественников этого направления особое место занимает итальянский языковед Грациадио Исайа Асколи (1829–1907). Примыкая в определенной степени к младограмматикам, он в то же время выступал с резкой критикой ряда их положений, уделял много внимания пространственно-историческому изучению языка, разрабатывал теорию субстрата[60]60
  Субстратом принято называть следы побежденного языка коренного населения в составе языка-победителя пришельцев (сам термин предположительно ввел датский ученый Якоб Хорнеман Бредсдорф (1790–1841). В дальнейшем стали использоваться также термины «суперстрат» – след побежденного языка пришельцев в составе языка-победителя туземного населения (он был введен учеником Жильерона Вальтером фон Вартбургом (1888–1971)) и «адстрат» – два слоя сосуществующих языков, из которых ни один не господствует над другим (он принадлежит М. Бартоли).


[Закрыть], указывал на роль смешения языков как одну из важных причин появления новообразований. Все эти положения также были продолжены и развиты неолингвистами.

Считая язык продуктом эстетического творчества индивидов, последние подчеркивали, что всякое языковое изменение изначально – «это свободное творчество человека, которое имитируется и ассимилируется (но не копируется!) другим человеком, затем еще третьим, пока оно не распространится по более или менее значительной области», причем «новообразование короля обладает лучшими шансами, чем новообразование крестьянина». В связи с этим младограмматикам адресуется упрек в «коллективистском понимании» языка и подчеркивается, что понятие некоего языка – такая же абстракция, как и понятие «среднего человека». Отвергается также разработанная младограмматиками концепция звуковых законов и аналогии, поскольку всякое языковое явление – это духовный, а не физический процесс: «Неолингвисты отрицают… всякое различие между “регулярными” и “нерегулярными” явлениями: все в языке регулярно, как и в жизни, потому что существует, и в то же время все нерегулярно, потому что условия существования явления различны».

Разделяя идеи Б. Кроче о языке как творческом акте, неолингвисты отрицательно относились и к принимавшемуся младограмматиками делению языка на фонетику, морфологию, лексику и синтаксис: «Люди говорят словами или, точнее, предложениями, а не фонемами, морфемами или синтагмами, которые являются нашими абстракциями и не имеют самостоятельного существования».

Полностью принимая тезис о смешанном характере всех языков, утверждая, что язык может переходить из одной группы или семьи языков в другую (например, по их мнению, румынский вначале составлял одну группу с албанским, затем стал романским, а потом «подвергался риску превратиться в славянский язык»), уделяя много внимания проблеме субстрата, суперстрата и адстрата, подчеркивая отсутствие или условность границ между языками и диалектами, разделяя концепцию языковых союзов[61]61
  Подробнее она будет рассмотрена в разделе, посвященном концепции Пражской лингвистической школы.


[Закрыть], настаивая на тесной связи языкознания с историей, литературоведением, культурой (поскольку «возникновение и распространение языковых новообразований подобно созданию и распространению женских мод, искусства, литературы: они основываются на эстетическом отборе»), неолингвисты акцентировали внимание на той роли, которую играют в языковой эволюции экстралингвистические факторы, занимаясь прежде всего территориальным распространением языковых явлений. Поэтому за неолингвистикой закрепилось также название «пространственной лингвистики» (его использовал и сам М. Бартоли), или «ареальной лингвистики»[62]62
  Последнее наименование связано с введенным Ж. Жильероном термином «ареал», обозначающим распространение данного языкового явления в данную эпоху на данной территории в пределах либо одного языка или диалекта, либо группы родственных языков или диалектов.


[Закрыть].

Основным методом исследования у неолингвистов стало установление изоглосс – линий, нанесенных на карту и показывающих границы и этапы распространения новообразований. Поскольку каждый языковой факт имеет свою изоглоссу, площадь распространения которой может не совпадать с традиционными границами диалекта и даже языка, исследователю приходится иметь дело с пучками изоглосс, которые приблизительно и соответствуют языку, т. е. последний понимается как «система изоглосс, соединяющих индивидуальные лингвистические акты».

Благодаря картографированию неолингвисты считали возможным разграничить генезис (возникновение) и иррадиацию (распространение) того или иного явления и устанавливать его относительную древность. Предпринимались и попытки выйти за пределы одной языковой семьи и установить связи между индоевропейскими, урало-алтайскими и семитическими языками с учетом взаимопроникновения элементов в ту эпоху, когда они были географически близки друг к другу.

Подводя итоги деятельности представителей неолингвистики, историки нашей науки отмечают их бесспорный вклад в дальнейшее расширение и углубление задач лингвистической географии, ее методов и приемов исследования, а также применение последних в историческом языкознании. Справедливыми признаются и упреки по адресу младограмматиков в игнорировании процессов становления и развития литературных языков, упрощенном понимании многих моментов языкового развития, отрыве языка от человека. Наконец, исследуя истории отдельных слов, неолингвисты многое сделали в области этимологии. Однако в целом к моменту оформления этой школы развитие науки о языке определяли уже другие тенденции, что и предопределило относительно периферийное место ее в языкознании XX в.