Текст книги "История науки о языке"

Автор книги: Георгий Хухуни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

«Принципы истории языка» Г. Пауля и их значение

Главной работой, в которой были сформулированы общетеоретические основы младограмматического направления, стала книга Г. Пауля «Принципы истории языка», прозванная «Библией младограмматизма». Впервые выйдя в свет в 1880 г., она переиздавалась еще несколько раз в переработанном виде.

Отмечая, что языкознание относится к культурно-историческим наукам, которые отличаются от наук естественно-исторических, Пауль подчеркивает, что важнейшим признаком любой культуры является участие психических факторов. Именно вокруг психического элемента группируются все остальные; поэтому главной основой относящихся сюда наук является психология – «законополагающая наука». Однако в любом историческом развитии наряду с психическими факторами действуют и физические. «Отсюда вытекает главная задача учения о принципах культуроведческой науки – установление общих условий, при которых психические и физические факторы, следуя свойственным им законам, получают возможность взаимодействовать для достижения одной общей цели».

Поскольку всякий акт языкового творчества всегда является делом индивида, следует признать, «что на свете столько же отдельных языков, сколько и индивидов». Отсюда вытекает, что «для полного описания состояния языка по существу надо было бы провести наблюдение над всей совокупностью представлений, связанных с языком у каждого отдельного индивида, принадлежащего к данной языковой общности, и сравнить затем между собой результаты отдельных наблюдений», что, правда, невозможно по техническим причинам. Поэтому категорически отвергаются «метафизические понятия» вроде «духа народа», «психологии народов» и т. п., единственной теоретической опорой объявляется индивидуальная психология, а «истинным объектом для языковеда являются все проявления языковой деятельности у всех индивидов в их взаимодействии друг с другом». При этом используемые говорящим языковые средства, хранятся в сфере бессознательного и образуют сложные психические образования, представляющие собой продукты того, что когда-то вступало в сферу сознания при слушании других людей и при собственной речемыслительной деятельности. Представления последовательно произнесенных звуков ассоциируются с представлениями последовательно произведенных движений речевых органов. Звуковые и моторные ряды ассоциируются друг с другом. И с теми и с другими ассоциируются представления, для которых они служат символами, – не только представления значений слов, но и представления синтаксических отношений. И не только отдельные слова, но и более сложные звуковые ряды, целые предложения ассоциируются непосредственно с заложенным в них мыслительным содержанием. Так как прямое психическое общение между индивидами невозможно и оно всегда опосредовано физическими связями, процесс коммуникации заключается в том, что душа индивида вызывает в другой душе сочетание представлений, соответствующее своему собственному, образуя при помощи моторных нервов физический продукт, возбуждающий сенсорные нервы другого индивида и вызывающий установление ассоциативной связи. Среди физических продуктов, служащих указанной цели, важнейшим является язык; к другим относятся прочие звуки, жесты, мимика и др. При общении мы исходим из предпосылки, что душа другого индивида относится к внешнему миру так же, как и наша, что одинаковые физические впечатления порождают в ней представления, тождественные нашим, и эти представления сходным образом группируются. Группы представлений образуют психические организмы индивидов, которые и являются действительными носителями исторического развития, поскольку «в качестве физиологического и физического продукта слово бесследно исчезает после того, как приведенные при этом в движение тела опять вернулись в исходное положение». Сам психический механизм индивида непрерывно меняется, причем эти изменения эволюционные и протекают постепенно.

Вместе с тем Пауль признает, что единственным фактором, порождающим язык индивида, является общение, а для его реализации необходима известная степень общности, что предполагает наличие узуса. Изменения как в индивидуальной психике, так и в узусе обычно происходят бессознательно, хотя не исключено и сознательное вмешательство в последний (деятельность грамматистов по фиксации литературного языка, выработка научно-технической терминологии, даже «каприз монарха» в деспотических государствах и т. п.). «Но значение такого произвольного вмешательства бесконечно мало по сравнению с медленными, бессознательными и непреднамеренными изменениями, которым языковой узус постоянно подвержен. Истинной причиной изменения узуса является обычная речевая деятельность. В этой области исключено всякое намеренное воздействие на узус… Изменение узуса является общим итогом ряда частных отклонений в отдельных организмах при условии, что эти отклонения имеют одинаковое направление. То, что первоначально было лишь индивидуальным, превращается в новый узус, который может вытеснить старый… Отсюда следует, что все учение о принципах истории языка связано с вопросом о том, в каких отношениях находится языковой узус с индивидуальной речевой деятельностью, как эта деятельность обусловливается ими и какое влияние оказывают эти изменения на узус». Сами изменения, в свою очередь, могут касаться звуковой стороны языка и значения (фонетические и семантические изменения). Они не находятся друг с другом в какой-либо причинной связи, хотя со временем может измениться как звук, так и значение. Для изучения психической стороны речевой деятельности, по мнению Пауля, необходимо использовать метод самонаблюдения (интроспекции), благодаря которому можно установить устройство собственного «психического организма», а затем делать по аналогии заключения о других.

Приведенные принципы должны лечь в основу исторического изучения языка, которое Пауль, подобно своим коллегам, считает единственно научным. «То, что хотят представить как неисторическое, но тем не менее научное исследование языка, есть по существу лишь несовершенное историческое его изучение, частично по вине изучающего, частично же по вине изучаемого материала. Как только мы выходим за пределы констатирования отдельных фактов, как только мы пробуем установить связи и постигнуть явления, мы тотчас вступаем на историческую почву, возможно, даже не сознавая этого». При этом Пауль отнюдь не отрицает важности описания состояний языка и связанных с этим сложностей, предостерегая, в частности, против переноса на характеристику данного состояния черт, присущих более ранним или поздним стадиям развития соответствующего языка. Однако самостоятельной теоретической ценности такая работа не имеет; ее задача – дать «надежную основу, для исторического исследования». При этом Пауль, с одной стороны, подчеркивает, что «каждая эмпирическая наука (какой он считает языкознание. – Л.Н., Г.Х.) поднимается до тем более высокой степени точности, чем лучше ей удается в явлениях, с которыми она имеет дело, осуществить изолированное рассмотрение функционирования отдельных фактов» (позже это неодобрительно назвали «атомизмом» младограмматиков), а с другой – подчеркивает, что «отдельное языковое явление можно исследовать только при постоянном учете всей совокупности языкового материала… только таким путем можно прийти к познанию причинной связи».

Вместе с тем при анализе книги Пауля историки нашей науки обращали внимание на то обстоятельство, что в ней довольно много внимания уделено и собственно грамматическим проблемам. Так, он подробно рассматривает проблему частей речи, отмечая несовершенство традиционной классификации, но скептически замечая, что «нам вряд ли удается заменить эту классификацию более удачной». В области синтаксиса он заложил основы психологической теории предложения, выделяя в нем психологическое подлежащее – совокупность представлений, с самого же начала известных говорящему, и психологическое сказуемое – совокупность представлений, присоединяемых к подлежащему и содержащих что-то новое (в односоставных предложениях психологическое подлежащее представляет собой нечто само собой разумеющееся и в его функции может выступать сама ситуация, присутствующая в сознании говорящего и слушающего и не находящая поэтому языкового выражения). Причем Пауль оговаривает, что хотя грамматические категории возникают на психологической основе, психологическое подлежащее и сказуемое не всегда совпадают с грамматическими: в зависимости от того, что известно и что сообщается нового, в роли психологического подлежащего или сказуемого может выступать любой член предложения независимо от своей грамматической формы.

Кроме того, в отличие от большинства современных ему лингвистов, сосредоточившихся на проблемах исторической фонетики, Пауль уделял много внимания изменениям в области словообразования, синтаксиса и семантики, причем разработанная им классификация изменений значений слов (сужение значения, расширение значения, перенос значения и прочие случаи – «улучшение» или «ухудшение» значения, литота, гипербола и т. п.) в целом продолжает применяться и в наши дни. Касался он и таких вопросов, как устранение языковых «излишеств», принцип экономии языковых средств и т. п.

В целом труд Пауля, который был охарактеризован выдающимся русским языковедом Ф.Ф. Фортунатовым как «очень хорошее общее сочинение по истории языка в изложении хотя и не популярном, однако ясном», оказал большое влияние на современное ему языкознание и вплоть до появления «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра оставался самым авторитетным общелингвистическим трудом в европейской науке.

Историческая судьба младограмматизма

В последней трети XIX – начале XX в. в различных европейских странах (в первую очередь Германии) появляется ряд работ, посвященных грамматикам различных языковых групп, образующих индоевропейскую семью языков, а также историческим грамматикам отдельных языков. Своеобразным итогом этой работы стал шеститомный труд К. Бругмана и Б. Дельбрюка «Основы сравнительной грамматики индоевропейских языков», вышедший в свет в 1886–1900 гг. В этой работе собраны данные почти по 70 языкам и диалектам. Первый и второй тома, посвященные фонетике, слово– и формообразованию, были написаны К. Бругманом, три последующих тома, в которых рассматривались проблемы синтаксиса – Б. Дельбрюком[49]49
  На основе этого монументального труда К. Бругманом в 1902–1904 гг. была создана трехтомная «Краткая сравнительная грамматика индоевропейских языков».


[Закрыть]. Ими и их коллегами, по признанию подавляющего большинства исследователей, сравнительно-исторический метод был в своих наиболее существенных чертах доведен до совершенства и приобрел ту форму, которую сохраняет в основном до наших дней, хотя, конечно, лингвистика XX в. внесла в него свои коррективы. Вместе с тем продолжалась и разработка методологических основ младограмматической концепции, среди которых основное место занял вопрос о «звуковых законах».

Выдвинутый в «Манифесте младограмматиков» тезис о безысключительном характере звуковых законов, которые, по мнению особенно пылких сторонников младограмматизма, должны были действовать подобно законам природы, «со слепой необходимостью», стал объектом острой критики уже с момента зарождения младограмматического направления, и подвергся корректировке достаточно быстро. Еще Е Пауль в рассмотренном выше сочинении признавал, что о звуковых законах нельзя говорить в том смысле, в каком термин «закон» применяется в естественных науках: «Фонетический закон не говорит о том, что должно происходить снова и снова при наличии определенных условий общего характера; он только констатирует однородность определенной группы известных исторических явлений». Аналогичным образом высказался в том же 1880 г. и Б. Дельбрюк: «Язык слагается из действий людей, и, следовательно, фонетические законы относятся не к учению о закономерности явлений природы, а к учению о закономерности человеческих действий, кажущихся произвольными». Вместе с тем Дельбрюк также настаивал на том, что «фонетический закон и аналогия являются двумя факторами, совместное действие которых определяет внешний облик языка». Обращали внимание представители младограмматического направления и на столь волновавшую А. Шлейхера проблему реконструкции праязыка. Хотя в «Манифесте» Остхофа и Бругмана и содержался призыв покинуть «душную, полную туманных гипотез атмосферу мастерской, где куются индоевропейские праформы», и выйти «на свежий воздух осязаемой действительности и современности», они отнюдь не собирались отказываться ни от понятия праязыка, ни от самой методики реконструкции, хотя и внесли в нее ряд уточнений.

Младограмматики уже не пытались «восстановить» праязык в собственном смысле слова и тем более создавать на нем тексты. Сами праформы были провозглашены выражением меняющихся воззрений ученых на объем и характер того, что отдельные языки унаследовали от общего предка, т. е. в них стали видеть своеобразные формулы, отражающие результаты проведенного анализа. Затем было пересмотрено и представление о нем как о монолитном единстве и было признано, что, как и в подавляющем большинстве всех языков, в нем должны были существовать диалектные различия (здесь младограмматики в определенной степени развивали взгляды И. Шмидта, о которых будет сказано ниже). Наконец, отмечалось и то обстоятельство, что индоевропейский праязык прошел долгий путь развития, что ставит вопрос об относительной хронологии восстанавливаемых явлений, т. е. о том, является ли реконструируемое слово более древним или более новым по отношению к другому.

Аналогично обстоит дело и внутри слов, так как встречающиеся в них звуки могли развиваться с разной скоростью, и т. д. Общее мнение младограмматиков по рассматриваемому вопросу выразил Б. Дельбрюк: «То, что когда-то существовал пранарод, а, следовательно, также праязык, является несомненным; спрашивается только, что мы можем знать об этом последнем» (подчеркивая при этом, однако, что «полностью отказываться от восстановления праформ было бы ошибочным» и «нужно приветствовать каждое предложение об улучшении метода реконструкции»). Касались младограмматики и вопроса «смешения» языков, признавая отсутствие наличия четких границ между диалектами, что стало основной проблемой создававшейся на рубеже XIX–XX вв. лингвистической географии.

Однако многие проблемы, крайне важные для науки о языке, например, типологическое изучение языков[50]50
  Хотя в европейском языкознании рассматриваемого периода продолжали создаваться типологические классификации, в основном их авторами были ученые, не принадлежавшие к младограмматическому направлению (например, Ф. Мистели). Одним из немногих исключений в этом отношении был Ф.Ф. Фортунатов.


[Закрыть], разработка системной методики описательного анализа, социальная обусловленность языка и др., по существу, находились на периферии научных интересов «классического младограмматизма» (прежде всего Лейпцигской школы). Поэтому критика по его адресу, звучавшая уже в последней трети XIX в., еще более усилилась к началу следующего века, предвещая потерю младограмматиками господствующего положения в лингвистике.

РАЗДЕЛ IX

Лингвистическое диссидентство

Поскольку, как отмечалось в предыдущем разделе, к последним десятилетиям XIX в. наиболее влиятельные позиции в европейской науке о языке занимал младограмматизм, ученых, в той или иной степени расходившихся с его позициями, принято называть «лингвистическими диссидентами», или «диссидентами индоевропеизма»[51]51
  Строго говоря, последний термин, широко применявшийся уже в рассматриваемую эпоху, не вполне корректен, поскольку общетеоретические положения младограмматиков можно было разделять или, напротив, отвергать и работая с материалом других языковых семейств.


[Закрыть]. При этом о каком бы то ни было единстве последних говорить не приходится, поскольку критиковаться постулаты Лейпцигской школы могли с совершенно различных, порой полярно противоположных позиций. Различалась и форма отторжения: от категорического, порой принимавшего заостренно-полемические формы неприятия до отдельных поправок и коррективов, долженствовавших уточнить какие-либо стороны критикуемой доктрины и освободить ее от того, что представлялось явными недостатками последней. С другой стороны, сами младограмматики также часто не отвергали критику своих оппонентов целиком, стремясь использовать те замечания, которые содержали, по их мнению, рациональное зерно.

Г. Шухардт и школа «слов и вещей»

Одним из наиболее ранних и вместе с тем наиболее острых критиков младограмматизма являлся австрийский языковед Хуго (Гуго) Шухардт (1842–1927). Уже в 80-е годы XIX в. вышла в свет его работа «О фонетических законах (против младограмматиков)», ставившая под сомнение тезис о том, что фонетические законы не знают исключений. Именно оно, согласно Шухарту, вообще представляет собой «единственный тезис, который может быть признан безусловным и бесспорным достоянием младограмматической школы» и ошибочность которого вытекает из следующих моментов:

– положение о безысключительности звуковых законов по самой своей сути не может быть доказано индуктивным путем, а попытки доказать его при помощи дедуктивной аргументации также не могут быть признаны удачными, поскольку «в них не учитываются едва уловимые, но тем не менее существующие различия; переходные формы считаются взаимно исключающими друг друга; то, что найдено эмпирически, объявляется априорным, сложное – простым»;

– противопоставление звуковых законов как «созидательного», или «нормального», фактора аналогии, как фактору «разрушительному», или «аномальному», лишено оснований: «закономерность в равной степени присуща и психологическому и физиологическому началу речи… таким образом, на наших глазах ликвидируется противоречие между физиологическими и психологическими факторами»;

– утверждение, согласно которому спорадических звуковых изменений не существует, является ошибочным уже потому, что, ограничиваясь только одним нарушающим их фактором – аналогией, младограмматики не учитывают всех прочих факторов (языковое смешение, одновременное и постоянное действие в языке как центробежных, так и центростремительных сил, момент осознанного или наполовину осознанного подражания и т. п.). «Окажись я вынужденным признать понятие непреложность, я бы применил его скорее к факту существования спорадических фонетических изменений, чем к фонетическим законам, поскольку всякое фонетическое изменение на известном этапе является спорадическим».

Отрицательное отношение к главному постулату младограмматизма (а справедливость многих замечаний Шухардта признавали и видные представители последнего)[52]52
  Так, Б. Дельбрюк, говоря о критике им и Г. Паулем отождествления фонетических законов с законами природы, писал: «Из той же основной мысли исходит и в высшей степени полезная работа Г. Шухардта “О фонетических законах”, автор которой настойчиво предостерегал против априорных теоретических построений».


[Закрыть] сочеталось у австрийского лингвиста и с другими «диссидентскими» взглядами. Так, подчеркивая упоминавшийся выше фактор языкового смешения и считая его важнейшим, Шухардт отмечал, что «в мире не существует несмешанных языков, не содержащих в себе чужих элементов». Отсюда вытекало, в частности, отрицательное отношение к шлейхерской концепции родословного древа (в целом не отрицавшейся и младограмматиками). По его мысли, во многих случаях вообще не приходится говорить о принадлежности языка к той или иной семье или группе языков, поскольку у него может быть несколько предков, скрещивающихся между собой. Развивая в определенной степени идеи И. Шмидта, о которых будет сказано ниже, Шухардт отрицал существованние четких границ между отдельными языками и диалектами, указывая на наличие между соприкасающимися языками общих черт (т. н. теория лингвистической непрерывности). Он считал (как и представители лингвистической географии), что любое изменение появляется где-то в определенном пункте и затем постепенно распространяется, причем соответствующие «пункты излучения» диалектных особенностей могут быть представлены в картографированном виде. При изучении такого распространения необходимо учитывать как препятствующие факторы естественного (горы, леса, воды и т. п.) и искусственного (политические и религиозные границы) характера, так и явления, им способствующие (сухопутные и водные пути).

Нельзя пренебрегать и такими моментами, как ремесла, обычаи, суеверия и др. Отсюда вытекало внимание, с одной стороны, к так называемым «креольским языкам», вызванным к жизни необходимостью общения (торговые, невольничьи и иные средства коммуникации), а с другой – к сравнительному изучению неродственных языков[53]53
  Один из упреков, адресовавшихся младограмматикам Шухардтом, состоял как раз в том, что «Брумган и многие другие ученые не придают значения сравнительному исследованию неродственных языков».


[Закрыть]. В развитии любого языка австрийский лингвист выделял две силы: центробежную, ведущую к дифференциации (процесс дивергенции), и центростремительную, ведущую к сближению языков через общение (процесс конвергенции).

Наряду с отрицанием четких пространственных границ Шухардт негативно относился и к внутриязыковому хронологическому делению (в терминологии позднейшего языкознания – установлению «синхронных срезов»), считая невозможной четкую периодизацию истории языка и происходивших в ней процессов. Касался он и проблемы происхождения языка, считая, что она должна решаться на основе данных современных живых языков, поскольку «в жизни языка испокон веков существуют одни и те же факторы».

Особое место в наследии Шухардта занимает разработка вопросов ономасиологии (науки о названиях), определявшихся им как проблема «слов и вещей». При этом подчеркивалась необходимость комплексного изучения слова и обозначаемой им вещи в их развитии: «Прогресс как в той, так и в другой области может быть достигнут лишь при том условии, что исследование вещей и исследование слов будут идти совместно (а не только пребывать в соседстве друг с другом, как это имело место до сих пор), готовые при случае оказать взаимную помощь; они должны проникать друг в друга, переплетаться и приводить к результатам, одинаково необходимым и ценным как для той, так и для другой области». Таким образом, история слов одновременно будет являться и историей говорящего. При этом необходимо учитывать историю обозначения и значения, которые определяются следующим образом: «…И то и другое по существу имеет в виду одно и то же, но только оно рассматривается с разных сторон: в первом случае в аспекте вещи, во втором – в аспекте слова… Подобно тому как вещь первична по отношению к слову, а выражение мысли с помощью слов первично по отношению к пониманию, так и обозначение во всех своих проявлениях первично по отношению к значению». Само учение о языке, по мнению Шухардта, представляет собой либо учение о значении, либо учение об обозначении. Отсюда большое внимание, уделявшееся им проблемам этимологии, которая должна исследовать не только причину возникновения или проникновения в язык какого-либо слова, но и условия, способствующие его дальнейшему распространению.

Идеи Шухардта сыграли основополагающую роль в формировании «Школы слов и вещей», организационное оформление которой относятк 1909 г., когда Рудольфом Мерингером (1859–1931) стал издаваться журнал «Слова и вещи», просуществовавший до 40-х гг. XX в. Основной идеей Мерингера была концепция о расходящихся в разном направлении «волнах культуры», которые состоят из «языковых волн» и «волн вещей». Центральное место в научных изысканиях представителей этого направления занимало изучение распространения языковых новшеств, сопровождавшее распространение соответствующих типов построек, отдельных видов домашних животных и т. п. Рассматривая язык как инструмент, отражающий деятельность человека и тесно связанный с его историей и культурой, сторонники «школы слов и вещей» уделяли основное внимание семантической стороне языка.

Подводя итог деятельности Шухардта, историки лингвистики обычно отмечают, что, отличаясь необычной широтой и разнообразием научных интересов, он выдвинул ряд интересных идей, оказавших заметное влияние на многих языковедов конца XIX – начала XX в., получил немало ценных конкретных результатов, но, по существу, не создал целостной концепции, которую можно было бы противопоставить младограмматической доктрине.