Текст книги "Я побывал на Родине"

Автор книги: Георгий Зотов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Мы едем в Ейск

Отдохнув дня два, мы собрались ехать в Ейск разыскивать мою тещу. Дед сходил к управляющему домом (я впервые услышал словечко «управдом»), который оказался хорошим человеком и сам вызвался устроить нам временную прописку в милиции. На следующий день пришел к нам милиционер (я впервые услышал словечко «мильтон»), который потребовал мои документы и списал с них все, что ему требовалось.

Дед дал мне триста рублей и подробно объяснил, как купить билеты. Это довольно сложная история. Сначала я должен попытаться купить билеты в кассе. Вероятно, это не удастся. Тогда нужно попробовать купить билеты «на руках», т. е. у перекупщиков. Если же и эта попытка не увенчается успехом, то следует сговориться с проводницей одного из вагонов поезда, идущего в Ейск, и она за известную мзду нас провезет.

Все эти советы были очень ценными. Я все еще не мог привыкнуть к тому, что здесь все не так, как на Западе и что даже железнодорожные билеты продаются на рынке, как другой товар, причем – следует торговаться. В кассе, как и следовало ожидать, билетов не оказалось. Повертевшись немного возле кассы я нашел человека, продававшего два билета в Ейск. Он хотел за два билета триста шестьдесят «морей». Я впервые узнал одно из названий рубля. У меня было только триста рублей, но торговец не уступал. Так как нам во что бы то ни стало нужно было уехать, то я приобрел только один билет, решив отдать его жене, а сам уж я как-нибудь проеду «на черную»…

Спрятав купленный билет, как какое-нибудь сокровище, я принялся разыскивать Ейский поезд и нашел его на одном из запасных путей. Мне нужен был вагон номер первый, так как имевшийся у меня билет годился для посадки именно в этот вагон.

Из этого вагона вышла молодая женщина. Я спросил, не она ли проводница. Она ответила утвердительно, и я предложил ей вышеизложенную комбинацию с билетом, вернее без билета или с одним билетом на двоих.

Проводница отвечала, что она сама этого сделать не может, но что мне следует обратиться к начальнику поезда, который стоял неподалеку.

Подходя к начальнику я услыхал, как он страшно ругал какую-то проводницу. Он был буквально вне себя и выражался такими словами, что у меня волосы стали дыбом на голове. Я постеснялся тревожить такого расстроенного человека и положил себе вечером постараться уехать «на черную», не прибегая к содействию железнодорожной администрации.

Забрав с собой часть вещей, а прочее оставив у родни, мы отправились на вокзал. Картина посадки ничем не отличалась от описанных выше. Надо думать, что на всем громадном пространстве Советского Союза это делалось одинаково. Усадив жену, я стал подыскивать способ уехать и самому. Я заметил, что на буферах сидело и стояло множество людей, и, выбрав место, не так густо облепленное, взобрался на буфер. Мне даже помогли. Но не успел я устроиться на буфере покрепче, как послышался крик:

– Братцы, спасайся!..

Я буквально не успел оглянуться, как мои спутники исчезли, будто их тут и не бывало. Я последовал их примеру, соскочил со своего буфера и, описав довольно большую дугу, опять приблизился к поезду. По перрону шли милиционеры, или охранники – не знаю, как они там называются – и сгоняли всех с буферов. Некоторых – задержали и забрали с собой.

Я подошел к первому вагону. У дверей стояла проводница, но не та, которую я видел днем. Я подошел к ней:

– Извините пожалуйста, у меня уезжает жена. Она – в этом вагоне. Разрешите мне войти попрощаться.

Проводница посмотрела на меня, подумала и сказала:

– Хорошо, идите, Но за пять минут перед отходом поезда вы должны выйти.

– Я хочу только посмотреть, как она устроилась. Спасибо.

В вагоне было темно, и мне пришлось перелезать через людей, которые буквально сидели друг на друге. Нет предела вместительности советского железнодорожного вагона! Жена и удивилась, и обрадовалась, что мне удалось проникнуть в вагон. Я быстро объяснил, как я сюда попал. Жена сказала, чтобы я забрался на третью полку и сидел там, пока поезд тронется. На мое счастье, одна из верхних полок была почему-то не занята, и я вскарабкался туда, растянулся на ней и стал ожидать отхода поезда, созерцая чугунный вентилятор с натыканными на него окурками.

Ждать пришлось довольно долго. Вдруг я ощутил, что кто-то хватает меня за ноги. Я поджал ноги. Передо мною обрисовалась тень или, вернее сказать, черное пятно, – еще один претендент на верхнюю полку. Я помалкивал. Устроившись на свободном конце полки, мой незваный компаньон спросил:

– А билет у тебя есть?

Я немножко растерялся и ответил:

– Есть, только он у жены. Она здесь, внизу…

– Слышь, одолжи мне твой билет. Надо помочь ребятам.

– Ты спроси у моей жены, – отвечал я, обращаясь к нему на ты, так же, как и он ко мне. Тут не до церемоний.

Он нагнулся и стал просить у моей жены одолжить ему билет. Я слышал, как жена осведомлялась, на что ему нужен билет, как это можно билет «одолжить», но объяснений моего соседа разобрать толком не мог, так как он совершенно свесился с полки, а в вагоне было шумно. Но я заметил, что моя жена билет ему дала. Тогда он соскочил вниз, пробрался к окошку и открыв его крикнул:

– Иван, давай сюда скорей!

И протянул в окошко руку с нашим драгоценным билетом. Минуты через две таинственный Иван был уже в вагоне. Тогда они оба начали призывать кого-то через окно и еще раз передали наш билет. Эта операция была повторена несколько раз, так, что в течение десяти минут в наш вагон вошло человек пять безбилетных.

Это меня успокоило: приятно было сознавать, что я – не единственный «заяц». Когда вся компания вошла в вагон, билет был возвращен моей жене с благодарностью. Организатор этой посадки опять забрался ко мне наверх. Угнездившись на верхотурьи, он повернулся ко мне и заговорил:

– Далеко едешь?

– В Ейск. А ты?

– Да я не так-то уж и далеко… А пешком тоже не дойдешь.

Куда он ехал, я так и не узнал. А впрочем – на что мне это знать?

– Курить будешь? – спросил он меня после некоторого молчания.

– Можно будет закурить, – ответил я, ощупью принимая от него кисет с табаком и кусок газетной бумаги.

Я оторвал себе кусочек и принялся крутить цыгарку. Практики в этом деле у меня было мало, а в темноте было еще труднее орудовать с махоркой и газетной бумагой. Когда я зажег спичку, чтобы зажечь свою безобразную самокрутку, я увидел, что у моего соседа блестели на груди несколько медалей. Он был еще довольно молод. Мы прикурили.

– С какого года будешь? – снова заговорил он.

– С двадцать третьего. А ты наверняка мало что старше меня…

– Ага, не на много. Ты что – уже демобилизованный?

– Нет, вообще не служил.

– Счастливец ты, – заметил он, и замолчал, как будто задумавшись.

Мне такие разговоры были крайне неприятны. Мне неохота была, да и надоело объяснять каждому встречному-поперечному, кто я такой и откуда взялся. Чаще всего я в таких случаях придумывал что-нибудь несложное.

– А я, – продолжал мой спутник, – освобожден после ранения, да… Вот, вернулся домой, а что тут делается – того и сам черт не разберет. Чуть свою шкуру не оставил на фронте, ну, и вот, стало быть – благодарность. Правительство! – он длинно и замысловато выругался. Потом немного помолчав, тяжело вздохнул и продолжал:

– Пенсию дают такую, что свободно можно сдохнуть. Да еще говорят: молчи, заткнись… Это – как понимать? «Заткнись»… Только ихнего и разговору.

Он еще раз крепко выругался, заплевал окурок и сунул его в вентилятор.

Я все молчал. Мне нечего было ему отвечать и я не хотел вмешиваться в такого рода разговор, ибо давно уже понял, что здесь надо уметь держать язык за зубами.

Посидев еще немного, демобилизованный солдат стал понемногу отодвигаться в самый конец полки, а отодвинувшись, сказал:

– Растягивайся, брат, спи. Тебе ехать целую ночь, а я скоро вылажу.

Я последовал совету парня. Поезд все еще стоял. Сердце у меня шибко билось. Что, если до отхода поезда будет проверка билетов? Тогда – скверно…

Тут в вагон втиснулась проводница и, стараясь перекричать общий шум, осведомилась, все ли провожающие вышли. Несколько голосов крикнули, что все и что вообще провожающих вовсе не было. Проводницу такой ответ не удивил, в средину вагона она не дошла, а тусклый свет ее фонаря освещал небольшое пространство.

Вскоре послышался свисток, поезд тронулся и я перекрестился, благо никто не видел. За время пребывания на советской земле я не помню, чтобы кто-нибудь осенял себя крестным знамением.

Я не заметил, как уснул под мерное сотрясение моей полки. Когда я проснулся, было уже довольно светло. Свесив голову вниз, я заметил, что вторая полка уже опущена, и моя жена с ребенком сидит в уголку. Она поднялась и тихонько сказала мне, что я могу сойти сверху и что теперь опасаться нечего, так как проводница, конечно, не в состоянии вспомнить всех, кто в Краснодаре сел в вагон. Я спрыгнул и, так как поезд подходил к какой-то станции, начал пробираться к выходу, не забыв положить в карман наш единственный билет. На вокзальном базарчике я купил пару пирожков и возвратился в вагон. Завтракая, я рассматривал пассажиров. Это были главным образом колхозники, которые везли с собой мешки со своим деревенским товаром, чтобы продать его в городе на рынке. Выглядели крестьяне так же бедно, как и все, которых мне до сих пор довелось встретить в России.

Наша поездка подходила к концу. Уже ярко светило солнце. Вся природа выглядела так мирно, что если бы не убогие фигуры пассажиров, то можно было бы подумать, что все люди живут хорошо и счастливо. Безпредельные поля, сливающиеся на далеком горизонте с краем неба в легкой лиловатой дымке, простирались по обе стороны поезда.

В вагон вошла проводница и громко возвестила:

– Граждане, приготовьте билеты на проверку!

У меня перехватило дыхание. По французским порядкам за проезд без билета полагался большой штраф. Как же будет здесь? Жена, побледневшая, взглянула на меня и тихонько спросила, как я собираюсь поступить. Я ей ответил, что скажу все так, как было на самом деле, и пусть будет что будет.

В вагон вошел контролер. Я заметил, что билеты были у каждого. Те, которые в Краснодаре сели без билета, уже давно вышли на промежуточных станциях. Стало быть, я все-таки – единственный «заяц», и это очень неприятно.

Вот уже контролер в нашем отделении. Сидящие напротив нас женщины протягивают свои билеты, контролер проверяет и возвращает их. Очередь за нами. Жена подает свой билет. Молча, контролер проверяет его и отдает обратно. Его рука протягивается ко мне. Что я могу сделать? Контролер прерывает свое молчание:

– Товарищ, ваш билет!

– У меня его нет.

Голос мой прозвучал совершенно спокойно, чего я никак не ожидал.

– Проводница! – воскликнул контролер. – Что это за безобразие? У вас безбилетные, а вы об этом и не знаете!

Прибежала проводница, вся красная. Она стала оправдываться – видно было, что она страшно перепугалась.

– Она и не может знать, – вмешался я. Вчера на посадке была не она, а другая проводница.

– На какой посадке? – спросил меня контролер, грозно выпучив глаза.

– В Краснодаре. Видите ли, я попросился войти в вагон, чтобы попрощаться с женой, и проводница – не эта, а другая – меня впустила. Я остался в вагоне, так как мне во что бы то ни стало нужно в Ейск, – видите, со мной жена и ребенок, – а билет я достал только один. Вот и все. А эта проводница не причем.

Контролер ни разу не перебил моего объяснения. По его лицу было видно, что моя откровенность его поразила.

– Вы, значит, признаетесь, что от самого Краснодара едете без билета?

– Да.

– Вы же подвергаетесь штрафу. Знаете об этом, или нет?

– Знаю. Я согласен заплатить штраф. Что ж поделать? Мне надо было ехать…

Контролер обратился к проводнице:

– Вашу фамилию и фамилию напарницы, которая была при посадке в Краснодаре. Мне надо подать рапорт.

Мне было от души жаль проводницу, которая из багрово-красной превратилась в бледную, и я попробовал вступиться за нее.

– Она ведь не причем. Я принимаю всю вину на себя…

– А я вас не спрашиваю! – окрысился на меня контролер. – Это вас не касается. Давайте мне ваши документы, – потребовал он, вытаскивая из своей сумки какие-то бланки и примащиваясь писать.

Я достал свою въездную визу в СССР. Контролер взял ее, но почему-то стал смотреть на ту половину, на которой стоял французский текст.

– Что это вы, смеетесь надо мной? – заорал он вдруг. – Что это за бумажка?

– Это мой документ. Вы читайте здесь, – я указал на русский текст. Контролер прочел и воззрился на меня.

– Так вы, значит, не наш? – произнес он значительно смягченным тоном.

– Нет, не ваш, и ваших порядков не знаю.

– Будто бы во Франции можно ездить без билета! Просто вот так: сел и поехал…

– Нет, не сел и поехал, а билеты у нас продаются в кассе, сколько угодно, а не на базаре. По базарной цене я билета не мог купить в Краснодаре, это для меня слишком дорого. Что же мне было делать, как не ехать без билета? У нас за безбилетный проезд, конечно, тоже штрафуют, только в этом нет надобности, – билетов у нас сколько хочешь.

Я заметил, что мои слова рассердили контролера, но хотел постоять за себя. Пассажиры заулыбались. Были ли они на моей стороне, или против меня – не знаю…

Контролер составлял протокол. У меня в кармане было еще около сотни. Какой будет штраф, я не знал. Что, если у меня не хватит денег? Контролер писал медленно и после каждого слова смачивал языком карандашик, который едва был виден в его больших пальцах с огромными выпуклыми желтоватыми ногтями.

– Вот. Если согласен – надо подписать. – Контролер протянул мне заполненный бланк. Внизу стояла цифра: 92 рубля 00 коп. Слава Богу, – подумал я, – хватит!

Я достал деньги. У меня было девяносто пять рублей. Я протянул их контролеру и сказал:

– Тут – на штраф, а остаток вам на стопку.

Он взял деньги и, отсчитав 92 рубля, положил их себе в сумку, а три рубля протянул мне. Но я не взял их, повторив еще раз, что отдаю эти деньги ему. Он немного помялся – неудобно было на глазах у всех брать с меня больше, чем полагалось.

– Берите, берите, – сказал я великодушно (мне почему-то казалось, что в этом «на водку» заключается моя моральная победа над угрюмым контролером). Но такие тонкости оказались ни к чему. Контролер положил троячку в карман – небольшие, но все-таки деньги – и стал со мною разговаривать уже совершенно добродушно. Он объяснил, что я мог раньше заявить проводнице, что у меня нет билета, и тогда мне выписали бы билет, не взимая штрафа. Но я махнул рукой. Контролер попрощался и ушел, ему, видимо, было неудобно, что он показал себя не с очень привлекательной стороны. А V меня на душе было грустно. Больше всего угнетало меня то, что денег не оставалось ни копейки и при себе мы не имели ничего, что можно было бы продать.

Я пробрался к окну, открыл его и с наслаждением стал вдыхать свежий, пахнущий морем воздух. А море – вон оно, его видно в отдалении. Я люблю море, и во Франции не одно лето провел на морском берегу.

Жена подошла ко мне. Так же, как и тогда, когда мы подъезжали к Краснодару, она начинала волноваться. О своем отчиме она знала только, что он маленький, рябой и зовут его Васькой. Мне было дико слышать такое уменьшительное, носящее как будто презрительный оттенок, имя, которым называли взрослого человека.

Пять Василиев – и шестой

Когда мы приехали в Ейск, то, увидев на перроне начальника станции, решили спросить у него прямо, не знает ли он человека, которого мы ищем. Как-никак, сослуживцы.

На вопрос жены начальник станции ответил, что в местном депо работает не один, а целых пять Василиев, но ни один из них не маленький и не рябой.

Он посоветовал нам отправиться в депо и там, на месте, разузнать. Идя к депо, мы увидели женщину, опускавшую шлагбаум, и спросили у нее насчет «Васьки». Железнодорожница, подумав, ответила, что не знает такого человека, а потом, пристально вглядевшись в лицо моей жены, добавила:

– А вот вы, гражданочка, очень напоминаете мне одну такую проводницу, с которой я одно время работала на линии Москва – Баку.

Жена моя так и встрепенулась:

– Моя мама была проводницей, может, вы – о ней? Вот, у меня есть карточка… Правда, поистрепалась, но лицо можно узнать. А ну, посмотрите!

Она достала фотографию своей матери и показала железнодорожнице.

– Так это ж Маня! – воскликнула та. Как же, в порядочке! Но только ейный муж в депо не работает. Ну, ничего, я вам могу объяснить, где она живет – вам же, собственно, до нее… Между прочим, ее муж сейчас приехал с краснодарским поездом. Он ездит начальником.

Всмотревшись вдаль, она схватила мою жену за плечо и, теребя, добавила:

– Гляди-ка, вон он идет! – Васька! – крикнула она очень громко. Шедший вдали человек, услыхав призыв, изменил направление и стал приближаться к нам. Когда он подошел ближе, я узнал в нем того железнодорожника, который в Краснодаре на станции ругал последними словами проводницу и к которому я не решился подойти…

– В чем дело? – спросил он, подходя к нашей группе.

– Вася, ты знаешь кто это? – воскликнула сторожиха. – Это же Манина дочь приехала! А ты, смотри-ка, едешь в поезде и не знаешь, кого везешь!

– Манина дочь? Вот, какие дела! Вот обрадуется! Ну, скажи на милость!

Он протянул моей жене руку, похлопал второй рукой по плечу, сделал было движение, чтобы по родственному обнять ее, но вдруг застеснялся.

– Смотри ты, какое дело! – повторил он. – А мне уж она голову продолбила. С утра до вечера только и слышишь: «где же моя Аллка? Наверно нет ее больше в живых». И в слезы. Каждый день так, а она, дочка, живехонька. Ну, я рад, поверьте! Как же вы сюда добрались? – обратился он уже ко мне, здороваясь со мною. Я рассказал ему, как давеча побоялся к нему подойти.

– Ну, шляпа! Нашли кого испугаться! Что же, иной раз и пошумишь, без этого никак нельзя. Надо было подойти и объяснить мне, в чем дело. А то – зря потратились на билеты, да на штраф. Ну, да мы это уладим.

Я попросил его повлиять, чтобы не получила неприятностей проводница, в вагоне которой мы ехали, и он обещал поговорить с контролером.

– Ну, что-ж, пошли домой, вот мать-то обрадуется!

Мы распрощались с женщиной у шлагбаума, от души поблагодарили ее за оказанную нам большую услугу и пошли в город. Мимоходом мой новый родственник купил бутылку водки, чтобы вспрыснуть семейное событие. Жена моя беспрестанно расспрашивала его о своей матери, как она и что, как выглядит, здорова ли… Аллу особенно обрадовало, что у нее теперь есть маленький братик.

Моя коммунистическая теща

Подойдя к дому, мой тесть попросил нас немного подождать на улице – он хотел сделать жене сюрприз. Но сюрприз не удался, так как моя теща заметила в окошко, что муж ее возвращается домой не один, и вышла на улицу взглянуть, кто с ним идет. Издали она узнала дочь и крикнула:

Аллочка! Жива!..

Мама! – закричала и моя жена, бросаясь к матери, которая вдруг остановилась и пошатнулась. Мы подскочили к ней и не дали ей упасть. Сознание вернулось к ней быстро, но она только беспрерывно повторяла имя моей жены. А жена моя, у которой я взял с рук ребенка, обняла мать и все твердила ей, что она в самом деле возвратилась и останется с ней навсегда.

Я стоял в сторонке и, как говорится, переживал. Мне и моя мать припомнилась – как не раз, бывало, встречала она меня после разлуки. Ребенок мирно спал у меня на руках. Его не разбудили ни крики, ни резкие движения. Не знаю, сколько времени продолжалась сцена встречи, но я заметил, что уже прохожие поглядывали на нас, да и соседи тоже. Наконец, Василий Васильевич (так звали моего тестя) заговорил:

Хватит вам тут хныкать на улице. Пошли в дом. Мы все голодные. А ты обед-то приготовила? – обратился он к своей жене, вероятно, желая развлечь и успокоить ее. А та все еще не могла как следует опомниться, и обнимая свою дочь, тихо плакала. До сей поры она не заметила, что дочь возвратилась не одна. Я понимал материнские чувства, но все-таки не могу сказать, что мне было приятно, когда, остановив на мне холодный и удивленный взор, хозяйка дома осведомилась, кто я такой.

– Мамочка, это же мой муж, а это твоя внучка, – сказала Алла, продолжая обнимать мою тещу. Та взяла из моих рук ребенка, и начала всматриваться в его личико. Потом она протянула мне руку и вежливо сказала, что очень рада. Пожимая руку тещи, я чувствовал, что нам вместе не ужиться, что она меня сразу возненавидела, хотя я решительно ни чем перед ней не провинился. Правду говорит пословица, что чужая душа потемки.

Неприязнь тещи ко мне еще усилилась, когда она узнала, что я не советский гражданин. Она добросовестно старалась быть приветливой, но было хорошо видно, что в душе она меня проклинала. Вот тесть Василий Васильевич, которого знакомые почему-то называли Васькой, – совсем другое дело. Это был человек открытой души, хотя порой и резкий, что я увидел при первой встрече с ним в Краснодаре. Он был добряк.

Тёща моя была пропитана коммунистическим духом и верила всем глупостям, которые казенная пропаганда распускала насчет заграничных стран. Это было тем более удивительно, что в общем эта женщина совсем не была глупа.

Мы решили остаться на житье в Ейске. Тесть пообещал мне помочь устроиться на работу. Я подумывал о том, что впоследствии мы найдем себе отдельную квартиру, я буду работать, все понемногу войдет в колею и Бог даст, моя теща поймет когда-нибудь, что люди из заграницы не так уж плохи.

Мне пришлось съездить в Краснодар (это ничего не стоило теперь) и заявить в тамошней милиции, что я желаю переехать в Ейск. Так как в Краснодаре, я не был прописан, то мне без особенных трудностей поставили на документе штамп, гласивший, что не встречается препятствий к моему переезду. Эта, совершенно бессмысленная административная операция, была в советских условиях необходима. Итак, приезжий француз становился постоянным жителем советского города Бийска.