Текст книги "Я побывал на Родине"

Автор книги: Георгий Зотов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

«За что вам прислали деньги»

– А впрочем, это все ваше семейное дело – работает ваша жена или не работает. Устраивайтесь как хотите. Меня интересует другое: за что прислало вам деньги иностранное посольство. Такую сумму, не маленькую!

Я ответил еще раз, что деньги присланы мне как помощь, и добавил, что лично для меня французское посольство – не иностранное.

– Вы мне этого не рассказывайте! – последовал ответ. – Они могли вам прислать сто, ну, двести рублей, а не тысячи. В таких случаях деньги присылаются с какой-нибудь определенной целью. Отвечайте мне, что вы собираетесь делать с этими деньгами?

– Тратить их на покупку того, что нам необходимо. Сегодня, например, я как следует поел, моя жена сегодня тоже сыта, разве это не важно? Эти деньги дают мне возможность прокормить себя и свою семью… Я могу теперь не носить оставшиеся у меня вещи на базар.

– Вещи?

Энкаведист приподнялся с кресла, оперся руками на край стола и вдруг заговорил в повышенном тоне, почти закричал:

– Что вы рассказываете о вещах и о продуктах? Такие деньги на еду не тратят! Такие деньги не присылают зря! Присылают – для шпионажа!

Раздражение энкаведиста показалось мне неискренним, а слова его – совершенно нелепыми. В душе у меня вскипела злоба. Зачем он строит передо мной глупую комедию, как будто не знает, как живется людям? Но я понимал, что должен сдерживаться, чтобы не натворить глупостей.

– При чем тут шпионаж? – сказал я тихо и спокойно. – Я никаким шпионажем не занимаюсь и не собираюсь заниматься. Я рабочий, а не шпион, и не представляю, что бы я мог разузнавать. Я живу у всех на виду, и я не виноват, что еще не устроился как полагается. Мои соотечественники помогли мне в тяжелую минуту, и эти деньги я постараюсь при первой возможности им вернуть.

Энкаведист снова уселся в кресло и принялся просматривать папку. Я насторожился, ожидая новых вопросов, но он уже говорил обыкновенным тоном:

– Надеюсь, что вы говорите правду, я вас только хочу предупредить: в случае чего – мы расправляемся очень строго!

– Понимаю, – ответил я, – но право, мне нечего бояться, потому что я не делаю ничего плохого.

– Ну вот… Я вас предупредил. Вы поняли это?

– Я прекрасно понял, и могу только повторить, что если у вас на мой счет подозрения, так проверьте – и вы убедитесь, что я ни в чем не повинен.

Я чувствовал себя страшно усталым и попросил отпустить меня домой, так как, собственно, говорить ведь больше было не о чем. Но энкаведист, как будто не слыша моих слов, перевел разговор на другое:

– Думаю, что о нашей беседе вы в посольство не будете сообщать.

– Зачем? Это лишнее. Конечно, вы обязаны следить за тем, чтобы в страну не проникали ненадежные люди. Это естественное дело, и ведь вы мне не сделали ничего… неприятного.

Я чувствовал фальшь в собственных словах. Выходило, будто таскаться ночью, после целого дня работы, по жандармским канцеляриям было для меня приятным развлечением, но собеседник мой как будто остался очень доволен и даже стал мне улыбаться. Мы проговорили еще с полчаса о том-о сем, он расспрашивал меня, нравится ли мне моя работа и вообще жизнь в Советском Союзе. Я старался не очень разочаровывать своего собеседника, но в то же время и не хватать через край, восхваляя советские порядки. После этого «дипломатического» разговора он очень любезно извинился передо мной в том, что заставил меня, усталого, явиться, но тут же попросил меня почаще к нему приходить, чтобы потолковать, как он выразился, «о всякой мелочи».

С удовольствием я покинул это гнусное здание, за стенами которого мучились столько несчастных. Очутившись на улице, я втянул в себя столько свежего воздуха, сколько могло вместиться в моих легких, и потихоньку пошел домой.

Что от меня хотели в госбезопасности и в милиции? Зачем они заставляли меня являться к ним и выслушивать разные нелепости? И вообще: могу ли я привыкнуть, например, к системе работы, практиковавшейся в советской стране, системе, состоявшей в том, чтобы любым способом выполнить план, за что благодарность получит начальство, а мы, рабочие, будем почти бесплатно работать дальше и дальше – «ишачить»? Хорошенькая страна социалистического труда, в которой трудовой процесс именуется этакими презрительными словечками: «ишачить», «вкалывать» и т. п. Человеческий труд здесь был в загоне, в презрении; кто мог, тот всячески ловчился, норовя шагать по жизни налегке, отбояриваясь произнесением лживых и лицемерных речей, восхваляющих те самые порядки, от которых тошнехонько… Это удавалось не многим, и мне претило стараться попасть в число этих немногих. Я привык уважать всякий труд как основу жизни, правда, достоинства и материального благополучия каждого человека в отдельности и всего общества в целом. «Кто не работает, тот не ест» сказал мне коммунистический жандарм. Но я видел воочию, что именно те, кто больше работал, меньше ели, хуже одевались, и вообще находились на необыкновенно низком жизненном уровне.

Дома я рассказал очень немногое из того, что со мною было. Если бы я сказал, что меня подозревают в получении платы за шпионство, то моя партийная теща, безусловно, выгнала бы меня немедленно из дому. Она всей душой верила, что все, делаемое партией и органами ее власти – правдиво и справедливо. Моя жена видела, что я знаю больше, чем говорю, но предпочла меня не расспрашивать.

Я стал понимать, что нам не удастся добиться мало-мальски спокойной жизни и что поэтому нужно покинуть Ейск, да пожалуй, и вообще Советский Союз. Но много еще скверного было впереди.

Меня посылают на экзамен

Я проработал на базе почти два месяца, когда однажды меня вызвали в канцелярию. Мне сказали, что меня ожидает сам директор. Чего он хотел от меня? Последнее время на работе у меня шло все как полагается, и я не замечал за собой никаких провинностей. У меня не было ни потерь, ни перерасхода горючего…

В комнате директора сидел какой-то незнакомый мне человек. Мой приход прервал их беседу. Директор сказал незнакомцу, что я и есть тот самый француз, о котором у них шла речь.

– Покажите, – сказал директор, – какие у вас права.

– Шоферские права были у меня французские, но я их потерял в Германии, во время бомбардировки, а восстановить не успел.

– Как же это? – обратился ко мне незнакомец. – Значит, вы не имеете права ездить! Это, может быть, у вас во Франции так: умеешь вертеть баранку, ну, и валяй… А у нас по другому! Придется вам прекратить работу, пока не получите наши советские права.

– Так значит, вы меня увольняете? – спросил я директора.

– Нет, не увольняю, но вам придется машину пока что сдать и перейти на работу в мастерскую. За это время оформите все для сдачи экзамена. Вот, товарищ инспектор даст вам все нужные справки.

Ага, так этот товарищ – инспектор по автомобильному делу… Скажите, товарищ инспектор, когда же я смогу пройти экзамен?

Инспектор велел мне придти нынче же к нему на дом, что я и сделал вечером после работы. Мы заполнили несколько анкетных бланков, и на следующий день я уже работал в мастерской, вернее – не работал, а торчал без дела, «окусывался», как выражались мои товарищи. В ремонтных работах я понимал слабо, хотя конечно, под руководством настоящего механика мог бы работать, но у нас на базе настоящих механиков не было. Те из них, которые знали себе цену, норовили устраиваться на службу там, где повыгоднее. Ремонт у нас делали сами шофера, самоучкой.

Мне пришлось поехать для экзамена в Краснодар. Директор меня охотно отпустил и даже сказал, что дни моего отсутствия на работе он у меня не спишет. По правде говоря, я и не знал, ведется ли у нас на базе учет проработанного времени: никто мне не говорил, есть ли у меня лишние или недоработанные часы.

В Краснодар я поехал под властным покровительством своего тестя. Дорогой он познакомил меня с тем самым контролером, который меня когда-то оштрафовал за проезд без билета. Мы посмеялись и принялись ужинать, причем основательно выпили. Не привыкший к спиртному в таких количествах, которые поглощали мои спутники, я вскорости извинился и залез на верхнюю полку спать. Тесть и контролер добродушно подшучивали над моей «французской натурой» и продолжали угощаться.

Василий Васильевич и бандиты

Я проснулся внезапно от страшного крика. В купе было темно, никого, кроме меня не было. Крик снаружи все усиливался. Женский голос отчаянно призывал на помощь. Я не мог выйти из вагона, потому что двери были заперты. Я стал громко звать проводницу, она появилась в другом конце вагона и осветила меня своим фонарем.

– В чем дело, – кто вы такой?

Она меня не узнала.

– Я зять Василия Васильевича. Где он? Вы слышите, кто-то кричит и зовет на помощь!

Женщина, действительно, вопила что есть силы, стараясь перекричать шум поезда. Но проводница не решалась отпереть дверь на площадку.

– Василий Васильевич пошел делать проверку. Сейчас я сбегаю за ним.

Проводница ушла. Крик усиливался. Кого-то убивали? Я не мог разобрать слов. Что делать? Пока подоспеет мой тесть, может совершиться непоправимое… Взломать дверь? Это невозможно сделать голыми руками.

Но вот уже бежал Василий Васильевич. Он приложил ухо к двери, потом вставил в скважину ключ и рванул дверь. Луч фонаря осветил двух молодых парней и силуэт женщины. Шла отчаянная борьба. Двое грабителей стянули туго набитый мешок, прикрепленный за плечами у женщины, причем одна лямка мешка еще оставалась перекинутой через ее плечо, и то дергали эту лямку, то пихали руками и ногами несчастную, стараясь сбросить ее с поезда. Но женщина изо всех сил сопротивлялась, крепко ухватившись за поручни. Она стояла на самой нижней ступеньке подножки и пронзительно кричала.

Мой тесть, росту небольшого, но необыкновенно крепкий и сильный, долго не раздумывал. Он ухватил обоих грабителей и втянул их за плечи во внутренность вагона. Потом сделал то же с ограбленной. Она сразу же потеряла сознание. Проводница с помощью сбежавшихся пассажиров внесла ее в наше купэ. Тем временем Василий Васильевич захлопнул дверь вагона и учинил жестокую расправу над бандитами.

Удивительно, как эти двое ребят не пытались оказать ему сопротивление. Мой тесть наносил им страшные удары руками и ногами, куда попало. При этом он выкрикивал замысловатые ругательства. Парни кричали, моля прощения и жалобно вопрошая, что-мол, есть ли у Василия Васильевича совесть так их колотить. Но их слова приводили тестя еще в большее бешенство и он свирепствовал с новой силой.

Мне тяжело было присутствовать при этой сцене, но когда я вспомнил, как эти люди собирались убить женщину, которая ехала в город что-то продавать, может быть, ради прокормления своих детей, у меня пропадала всякая жалость к этим негодяям.

Василий Васильевич бушевал долго, но в конце концов немного успокоился и велел разбойникам войти в купе. Глазевших пассажиров он попросил вернуться на свои места. Потерпевшая от грабежа тем временем очнулась. Тесть велел ей улечься на верхней полке, а сам присел на нижнюю напротив парней, которые все вытирали рукавами кровь, струившуюся из их носов, ртов и кажется, ушей. Лица их распухли, глаза заплыли синяками.

Тесть принялся составлять протокол. Он собирался передать бандитов дорожным полицейским властям. Один парень принялся упрашивать не делать этого. Он был готов заплатить тестю все что угодно, лишь бы тот его не передавал энкаведистам. Но другой парень был гораздо нахальнее и стал обзывать своего сообщника дураком, говоря что сам он непременно пойдет куда следует и пожалуется на избившего его Василия Васильевича. В ответ на эти слова тесть как-то особенно ловко ударил его по морде, так, что у того ручьем хлынула кровь. Парень замолк.

Пока все это происходило, мы прибыли на станцию, где разбойники были переданы милиции. Парень, который собирался жаловаться, осуществил свое намерение, но получил ответ, что его ожидает нечто худшее… Мы отправились в буфет и выпили там пива. Мой тесть всей душой ненавидел грабителей, с которыми ему приходилось часто иметь дело. Действительно, нельзя было не возмущаться, видя, как эти мерзавцы поступали, отбирая последнее у бедняков. А вот только-что мы чуть не стали свидетелями убийства женщины. Но была же причина всех этих грабежей, которые случались ежедневно! Эта причина – нищета, положение, при котором иному не оставалось никакого другого выхода, как идти воровать или грабить. Честный труд – я в этом убедился на собственном опыте – еле-еле позволял работающему жить кое-как, впроголодь, одеваться во что попало – в старье, лохмотья, каких не носит в любой западной стране и нищий.

Я ломал голову в догадках, почему это все происходит. Наша страна огромна и сказочно богата. Ока может производить гораздо больше, чем надо для удовлетворения потребностей ее населения. Наши люди обладают изумительной работоспособностью, смекалкой и техническими талантами – взять хотя бы моих товарищей-шоферов, ухитрявшихся перевыполнять планы на машинах, которые во Франции давно стояли бы на автомобильном кладбище. У нас сколько угодно сильных, решительных и глубоко честных людей, каков, например, мой тесть Василий Васильевич. А вот поди же: над всей страной нависла и придавила ее свинцовой тяжестью злая и нелепая сила, которая действует во имя – неизвестно чего. Коммунизм? Как бы он ни был прекрасен, великолепен этот коммунизм, о котором толкуют бесчисленные «воспитатели народа» – все равно этот райский коммунизм не стоит и миллионной доли той цены, которою он покупается.

«на своей машине»

Мы прибыли в Краснодар в одиннадцать часов дня: расстояние в двести сорок километров поезд покрыл за двадцать часов. К «дедам» – родственникам жены я пришел уже в послеобеденное время. Они очень обрадовались моему приходу и тому, что я намеревался пробыть у них все время прохождения экзамена. На следующий день, придя в отдел милиции, ведавший уличным движением, я испытал неприятную неожиданность. Инспектор сказал мне, что я обязан проходить испытание на своей машине.

– Как на своей? – переспросил я, не веря своим ушам. В Советском Союзе свои автомобили имеют очень немногие, и поэтому требование инспектора меня совершенно ошеломило. Но оказалось, что под «своей» машиной подразумевалось не обязательно собственная машина проходящего испытание – машина могла быть и казенной. Главное – чтобы она существовала, ибо в отделе регулировки уличного движения автомобилей не было.

– Видите ли, – объяснял я, – из Ейска я прибыл по железной дороге; понятное дело, с места работы я не мог привезти с собой машину…

В это время в комнату вошел какой-то паренек, обратившийся к инспектору:

– Так товарищ инспектор… в порядочке. Достали машину. Можете нас проверять.

– А сколько вас человек? – осведомился инспектор.

– Восьмеро.

– Еще одного в свою группу примете?

– А почему нет? Заплатит шоферу, так и его примем.

Инспектор спросил меня, могу ли я уплатить за пользование машиной. Оказалось, что требуется двадцать рублей.

– Это недорого, – сказал мне паренек. – Есть такие шакалы, что дерут за пробу и по пятьдесят дубов!

Машина, на которой мне предстояло сдавать экзамен, была того типа, который в Советском Союзе называют «полуторками». Инспектор посадил меня первого за руль, сам сел рядом, а остальные экзаменуемые разместились в кузове.

Мне никогда не доводилось ездить на советских машинах этого типа. В ней не было никаких, привычных мне, европейских удобств. Она была грубо построена. Инспектор показал мне, где что, и мы поехали. Скорости я перевел без шума. Инспектор следил за всеми моими движениями. Я проехал приблизительно около пятисот метров. Инспектор приказал остановиться. Я выполнил приказание. Инспектор велел развернуться в обратную сторону. Я немного осмотрелся и довольно ловко развернулся.

Этим окончились практические испытания; Осталось сдать теорию. Прощаясь с инспектором, я сунул ему десятку, которую он принял очень ловко и ничего не сказал.

Но мне предстоял еще теоретический экзамен, и готовиться к нему я отправился назад в Ейск. На это мне было дано две недели.

Опять мытарства

За время моего отсутствия жену вызывали в госбезопасность. До сих пор ей приходилось являться по вызовам только в милицию. Пробыть там ей пришлось шесть часов, из которых пять с половиной были потрачены на ожидание. А допрос был такой:

– Знаете ли вы родителей своего мужа?

– Кого вы знаете из русских эмигрантов – старых и новых – не желающих возвращаться на родину?

– Что делали вы и ваш муж в Германии?

– Почему ваш муж так хорошо знает русский язык?

– В каких партиях состоял или состоит ваш муж?

– Какие у него связи с французским посольством в Москве и что он им туда пишет?

На последний вопрос моя жена ответила, что я пишу по французски и что ей этот язык непонятен. На все остальные вопросы она отвечала только то, что было ей известно. Насчет русских эмигрантов и относительно партий она, конечно, даже если бы и хотела, то не могла бы ничего ответить по незнанию. Так же, как и мне, чиновники госбезопасности ей не поверили. Отпуская ее, у нее отобрали документы и сказали, что она может их получить обратно, после того, как хорошенько подумает о заданных ей вопросах и придет сказать правду. Ей напомнили, что с ней может произойти тоже самое, что произошло с Валей.

Жена была в страшном волнении, и хоть я старался ее успокоить, но сам не верил собственным словам. Конечно, ее могли в любую минуту схватить и увезти Бог знает куда, да и меня самого легко могла постигнуть та же участь…

Я решил еще раз написать в посольство и постараться дать понять, в каком я был положении. Я не мог писать откровенно, так как мои письма, несомненно, вскрывались энкаведистами. Поэтому я написал в посольство, прося взять меня на работу. Я объяснил в письме, что я шофер по профессии, что свободно говорю по русски и что согласен на любую работу, лишь бы уехать из Ейска.

Директор базы, когда я сообщил ему, что должен подучиться теоретически, сказал, что может дать мне отпуск без оплаты. Это означало, что я лишаюсь права на получение пайка в течение отпускного времени. Но выбора у меня не было, и я согласился. Я нашел одного парня, который готовился, как и я, к экзамену, и мы принялись готовиться вместе.

В семье начались нелады. Все чаще и чаще Василий Васильевич приходил с работы поздно и нетрезвый. Он нападал на мою жену, называя ее изменницей и продажной шкурой. Меня он пока не задевал, и я ни разу не слышал от него резкого слова. Меня удивляло, что мать никогда не пыталась встать на защиту дочери.

Ради сохранения мира нам пришлось переехать на другую квартиру по соседству. Но тесть по прежнему при каждом случае бранил мою жену и упрекал ее в измене родине. Поэтому на экзамен я ехал с тяжелым сердцем. А там ожидала меня новая беда. Я получил хорошие отметки по теории, но беда в том, что меня потянули проходить так называемую «стажорку». Я возражал, и больших трудов стоило мне уладить кое-как это дело. Словом, я получил шоферские права, правда, третьего класса.

Дома меня ожидала телеграмма из Москвы. Мне выходило место в посольстве, и я должен был немедленно приехать. А кроме телеграммы, было извещение из госбезопасности: немедленно придти. На работе меня вызвали к директору.

Ожидая, пока он меня примет, я первый раз в жизни видел работу советской бухгалтерии. Бухгалтеры, естественно, говорят о цифрах. Но – о каких цифрах? Во Франции счетные работники говорят по службе о цифрах прибыли, о расходах, о заработной плате и т. п. А здесь человек двенадцать конторских служащих, сидя за работой, обменивались замечаниями и справками о том, какая колонна выполнила или не выполнила свой план, кто из шоферов и автослесарей отработал, переработал или недоработал, кто сколько израсходовал бензина, перевез грузов, сколько с кого придется высчитать.

Проценты и доли процентов, показалось мне, так и летали в воздухе над конторскими столами.

Директор сообщил мне, что я уволен с работы и должен передать свою машину другому. Работать в мастерской мне тоже нельзя, потому что я там не нужен.

– Для вас работы нет и пока не предвидится, – сказал мне директор. Мне показалось, что в голосе директора звучало удовлетворение.

Узнав, что я лишился работы, моя теща перестала со мною разговаривать.

Тесть мой все больше пил и буянил.

В госбезопасности удивились, что я пришел на этот раз днем. Когда я ответил, что уволен по сокращению штатов, энкаведист (меня принял какой-то еще неизвестный мне) выразил недоумение. Пожалуй, к моему увольнению с базы госбезопасность отношения не имела… Но я сразу понял, что этот чиновник в курсе всех моих дел, – он разговаривал со мною, выказывая отличную осведомленность в них.

Начав, как это у них водится, разговор о пустяках, он вдруг спросил, что я собираюсь ответить на телеграмму из Москвы.

– Ну, что бы вы сделали на моем месте? Наверно, обрадовались бы такой удаче.

– Спрашиваю я вас, а не вы меня, – сказал энкаведист грубо.

– Я собираюсь как можно скорее покинуть Ейск и переехать в Москву.

– Думаете, что это вам так легко удастся?

– Думаю. Собственно говоря, и вы сами будете рады этому.

– Это еще вопрос, будем ли мы рады, или нет. Во всяком случае, вы не можете переехать в Москву без разрешения министерства иностранных дел Советского Союза.

– А как мне получить такое разрешение? – спросил я, уже предвидя новые трудности.

– Вы должны подать прошение здесь, отсюда его перешлют в Край, а уже из Края прошение пойдет в Москву. Если Москва вам разрешит, то известие об этом прибудет сюда по тем же инстанциям.

– А сколько времени все это продлится?

– Сразу могу вам сказать: очень долго! Точно не знаю, но не меньше года.

– Не меньше года! – воскликнул я, пораженный.

– Конечно! Вы не единственный. В наших учреждениях очень много работы, все идет своим чередом, в установленном порядке, и исключений ни для кого не делается.

– Вот какое дело… Тогда мне придется просить французское посольство посодействовать там, в Москве. Они мне сообщили, что у них есть для меня работа и чтобы я приезжал.

– Ваше посольство может попробовать что-нибудь сделать, но в успехе я сомневаюсь.

– Можно мне идти? – спросил я после некоторого молчания.

Он отпустил меня, но не успел я еще выйти, как был окликнут.

– Еще один вопрос: чем вы собираетесь заниматься? Ведь со старого места вас уволили.

– Я сам еще не знаю. Постараюсь найти хоть временную работу. В крайнем случае – попрошу помощи у своего посольства.

– А как же оно вам поможет?

– Пришлет мне денег взаймы. Буду в Москве – отработаю. Ну… все-таки мне еще следует получить довольно много денег с места работы.

Энкаведист на это ничего не сказал, и я ушел.