Текст книги "Я побывал на Родине"

Автор книги: Георгий Зотов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Я устраиваюсь на работу

Найти работу оказалось вовсе не таким легким делом, как я себе раньше представлял. В Ейске было три автобазы, я побывал в каждой из них – и неизменно получал отказ в работе. Чтобы не быть обузой в семье, приходилось продавать привезенные с собой вещи.

Тесть посоветовал мне обратиться в горком партии. Я с трудом понимал, почему в поисках работы нужно идти в партийный комитет, однако, послушался совета – и не раскаялся в этом.

Городской комитет партии находился в большом хорошем здании. В прихожей дежурил милиционер. Он долго рассматривал мой документ, потом сходил куда-то доложить и провел меня в огромную комнату, посреди которой стоял большой стол и мягкие кресла. За столом сидел, держа в руках мою визу, человек с наголо обритой головой (я долго привыкал к этой советской моде). Человек сидел опустив глаза, и лишь когда я оказался возле самого стола, посмотрел на меня и, протянув мне руку, сказал:

– Здравствуйте, товарищ.

Он сказал это особенно громко и внятно, как говорят с глухими.

– Здравствуйте, товарищ, – ответил я, пожимая его руку.

– Присаживайтесь, товарищ, – указав на кресло, предложил он.

– Спасибо, товарищ, – поблагодарил я, садясь.

– Чем я могу вам помочь? – спросил сидевший за столом.

Я объяснил ему свое дело.

– На автобазах уже побывали?

– Побывал на всех трех. Но как только скажу, что я француз, так со мной не хотят и разговаривать. А что же тут плохого, что я француз?

– На каких машинах вам лучше ездить, на русских или на иностранных?

– Лучше бы на иностранных, я к ним привык.

– Сейчас устрою.

Он снял телефонную трубку и велел соединить его с какой-то автобазой. Последующий разговор был короткий и ясный.

– Автобаза? Я – Михайлов. Сейчас пришлю вам одного шофера. Примете его на работу.

Он сказал не в повелительном наклонении – «примите», а в будущем времени – «примете», как о факте, который неизбежно совершится. Не добавив ни одного слова, не сказав «до свиданья» и не дождавшись никакого ответа, он положил трубку и обратился ко мне.

– Ну вот, пойдете на автобазу, скажете, что я вас прислал. Все.

Он вернул мне мой документ и проводил меня до дверей. Подал мне руку и промолвил:

– Если возникнут трудности, приходите, помогу.

Я поблагодарил и пошел на автобазу. Впервые я встретился с тем, что в Советском Союзе представляет настоящую силу. Признаюсь, меня поразило, что каждое слово, исходящее от партии, представляется здесь чем-то таким, против чего попросту немыслимо возразить. Но – на чем основана эта сила? Это мне стало понятным не сразу. Сначала я удивлялся: почему, если партия обладает таким непререкаемым подавляющим авторитетом, – почему она не может справиться со всеми нелепостями, неустроенностью, убожеством, выпирающим изо всех щелей? Это тоже я впоследствии уразумел.

На автобазе меня принял сам директор. Он был сильно взволнован. Едва я вошел к нему, как он вышел из-за стола, быстрыми шагами подошел, почти подбежал ко мне и, протянув руку, зачастил:

– Здравствуйте, что же это вы мне сразу не объяснили, в чем дело? Тогда не пришлось бы обращаться в горком, я бы вам сразу помог, принял бы на работу! А вы – все взбудоражили… Но ничего, теперь все уладится.

«Как бы не так, – подумал я, – уладится… Не посоветуй мне Василий Васильевич обратиться сразу к верхушке, я бы еще долго обивал тут пороги!».

– Я хотел вам объяснить, в чем дело, но вы-то не хотели меня даже и слушать, – сказал я не без внутреннего ехидства. – Пришлось обратиться за помощью.

– Ну, хорошо. У нас есть американские форды. Они многого навидались, приходится их очень беречь. Но я надеюсь, что вы привыкнете к нашей системе работы, и все пойдет как полагается.

Я отвечал, что со своей стороны надеюсь, что директор не пожалеет о своем решении принять меня на работу и что я постараюсь трудиться как можно лучше.

Начальник автобазы послал меня во двор и сказал, чтобы я нашел начальника колонны по фамилии Стрелков. Этот Стрелков, одетый в кожаное пальто, в шапке-кубанке, громко ругал шоферов за невыполнение плана. Он так увлекся, что долгое время не замечал меня, а заметив, сердито окликнул:

– А вы что тут делаете? Посторонним вход на автобазу запрещен.

– Я не посторонний, – ответил я, – я должен, по приказанию директора, представиться вам. Я принят на работу как шофер.

При этом я назвал свою фамилию. Он переспросил, и я повторил как меня зовут.

– Не русский, значит?

– Француз, недавно приехал сюда.

– Вот не думал, что будет у меня шофер француз. Ну что ж, ладно. Сейчас вас проверю по езде, и если все в порядке, то получите машину и приступите к работе.

Все шофера, заметил я, были заинтересованы. Их, видимо, необыкновенно удивляло, как это француз сюда приехал, да притом еще так здорово говорит по русски.

Проверка состояла в том, что я свез Стрелкова в порт и привез обратно. Машина, действительно, видывала на своем веку всякие виды, но шла неплохо. Обратную дорогу на базу я нашел благополучно, так как успел ознакомиться с этим небольшим городом во время поисков работы.

На следующее утро я получил машину, сел в нее и завел. Мотор немного поработал, и остановился. Между тем, машина была только-что из ремонта. Оказалось, что кто-то уже успел, как выразились шоферы, «потянуть» бензин. Я обратился к своему непосредственному начальнику и получил ответ, что это «его не касаемо» и что я должен занять у кого-нибудь из шоферов немного бензина, чтобы доехать до заправочной колонки. Потом я должен буду, конечно, вернуть занятый бензин, а вообще следует глядеть в оба… Если мне не будет хватать бензина, то у меня будут высчитывать из зарплаты. Попутно мой начальник сообщил мне, сколько полагается бензину на сто километров. Этой нормы, – сказал он, – вы должны придерживаться.

Меня удивило, что совершенно не принималось во внимание, что машины старые и для них требовалось бензину больше, чем мне было сказано.

Я решил справиться у шоферов, каким образом они ухитряются обходиться недостаточной нормой бензина.

Да, приходилось привыкать к системе коллективной работы. Меня все это интересовало, все было новым и ничуть не походило на порядки, к которым я привык. Я искренне поражался, что, хотя не хватало многих запасных частей, бензину и прочего, машины в общем ходили исправно. Шоферы исхитрялись, чтобы их машины всегда были на ходу: это был кусок хлеба для них и для их семейств.

Шоферы приняли меня в свою среду очень добродушно. Славные парни старались подробно объяснить и показать мне все. По товарищески они мне указывали способы подработать побольше денег. Они прибегали к комбинациям, на мой взгляд, невероятным. Например, чтобы сэкономить бензин, один из товарищей сам предложил отбуксировать меня до колонки, которая находилась за городом. Колонку эту день и ночь окарауливал вооруженный страж.

По совету начальника и шоферов, я отыскал замок и приделал его к своему бензобаку.

По мытарствам: в милиции

Прошла неделя после того, как мы прописались в милиции. К нам явился милиционер с повесткой, в которой было сказано, что мы должны явиться к начальнику милиции. Мы явились вместе с женой, но были приняты порознь.

Начальник милиции был, кажется, из балтийцев; по русски он говорил с легким акцентом. Принял он меня вежливо. Его письменный стол был поставлен так, что сидевший за ним был обращен спиной к окну, лицо его оставалось в тени, а свет падал на лицо посетителя.

Первый вопрос начальника милиции заставил меня насторожиться.

– Где вы научились так хорошо по русски?

– Во Франции, – ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее и тем показать, что заданный вопрос меня нисколько не встревожил.

– У вас – что, родители – русские?

– Нет, но я воспитывался в русской семье.

– Но ваши родители были настоящие французы?

– Чистокровные.

– Вот это интересно! Я тоже бывал за границей, встречал иностранцев, говоривших по русски, даже хорошо говоривших… Но у всех большой акцент, а у вас совершенно не заметно.

Я выдержал пристальный взгляд начальника, так же пристально глядя в его желтоватые глаза.

– Ну, да, у меня – другое дело. Я с раннего детства общался с русскими людьми, которые между собой говорили только по русски. Могу сказать, что русский для меня – второй родной язык.

Начальник милиции задумался. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и каждый раз, когда я давал ответ, оттуда доносился треск пишущей машинки. Мои ответы записывались.

– У вас есть еще какие-нибудь документы? – спросил начальник.

Я вынул и передал ему въездную визу и французское удостоверение личности. Он взял их и стал рассматривать.

– Вы умеете читать и писать по французски?

– А как же! Я же в школу-то ходил, во французскую!

Начальник протянул мне лист бумаги и велел мне написать мою фамилию по французски. Я написал. Тогда он сказал написать мне что-нибудь по французски, например – в какой школе я учился во Франции. Я написал и это.

Начальник поблагодарил меня, взял лист бумаги, на котором я писал, въездную визу, на которой стояла моя подпись, скрепил все это вместе и спрятал в стол, добавив, что виза мне больше не нужна и он отошлет ее куда следует. После этого у нас начался уже частный разговор. Начальник милиции спрашивал, как мне нравится СССР, какие у меня перспективы, как поживает моя маленькая дочь и т. д. Проговорили мы приблизительно полчаса. При уходе я спросил, где моя жена, на что получил ответ, чтобы я о ней не беспокоился, ее долго не задержат. Я попрощался и вышел, рассчитывая дождаться выхода жены с тем, чтобы вместе с нею идти домой.

Ждать пришлось долго. Я прохаживался перед зданием милиции, припоминая свой разговор с начальником. Я смекнул, что он для того велел мне написать мою фамилию, чтобы сверить начертание букв с подписью моей на визе. Мне, очевидно, не верили. Ну что ж, пускай себе проверяют, я совершенно спокоен и никакой вины за собой не чувствую.

Время шло, моя жена все не выходила. Я стал волноваться. Когда прошло уже более двух часов ожидания, я попытался снова пойти в управление милиции узнать, в чем дело. Но у входа меня остановил милиционер, который сказал мне, что все уже ушли, так как занятия окончились. Я стал упрашивать милиционера узнать точно, что с моей женой. Ведь мы вместе вошли туда и я хорошо знаю, что она еще в здании, так как она не могла выйти не замеченной мною. После долгих упрашиваний милиционер согласился пойти проверить, но запер за собой входную дверь. Через десять минут он вернулся и сказал мне, что в коридоре сидит одна молодая женщина, ожидая приема.

Поблагодарив милиционера, я отправился домой, чтобы успокоить тещу. Я застал ее в слезах. Когда я ей рассказал все как было, она ответила, что ожидала этого. Надо отдать ей справедливость: несмотря на свою неприязнь ко мне и на свое волнение, она все же старалась успокоить меня. Впрочем, слова ее были отнюдь не успокоительными: она сказала, что я должен привыкать к здешним порядкам и что когда вызывают в милицию, то люди знают, в котором часу они туда вошли, но не знают, когда они оттуда выйдут. Василия Васильевича не было дома. Он находился на партийном собрании. Он был членом партии.

Прошло еще часа три, пока возвратилась моя жена, измученная ожиданием и страшно голодная. Во время допроса милицейский чиновник ел аппетитные бутерброды и с допросом не спешил. Собственно, допрос был очень кратким и чисто формальным, продолжался он не дольше получаса. Но ожидание заняло больше восьми часов. Расспрашивали ее только о ней самой, обо мне не задали ни одного вопроса.

Ей сказали, что пока она может получить только временный паспорт и что она должна каждую неделю являться в милицию для продления этого документа. Это приводило ее в отчаяние. То, что она побывала в Германии и во Франции, легло на нее пятном, которое она не так-то скоро сможет с себя снять. Впрочем, как показало ближайшее будущее, паспорт ей каждую неделю отмечали беспрепятственно.

Я был все еще без документов.

По мытарствам: в госбезопасности

Спустя несколько дней после того, как я устроился на работу, мне пришла повестка из управления госбезопасности. Точный срок явки не был указан – я мог явиться на протяжении трех дней. Так как я был занят на работе, то попросил жену сходить узнать точное время, в которое я могу явиться. Жене было сказано, что я могу придти «в любое время дня и ночи». Я решил пойти на следующий день вечером после ужина (мне не хотелось днем уходить с работы).

Управление госбезопасности находилось в большом доме рядом с милицией. Когда я туда пришел, входная дверь была заперта. На мой стук открылось окошечко, вделанное в дверь, и выглянувший оттуда милиционер спросил, что мне надо. Я сказал, он велел мне подождать. Милиционер захлопнул окошко, но почти сразу отпер мне. В доме было совершенно тихо, как будто он был пуст.

Проведя меня в большую комнату, милиционер указал мне на стул возле двери и пригласил подождать. Сам он ушел. Тяжелое впечатление производила эта пустынная комната и царящая повсюду тишина. Мне казалось, что я не должен шевелиться, и я сидел тихохонько. Приблизительно через полчаса вошел молодой чекист.

– Добрый вечер, товарищ, – протянул он мне руку.

– Надеюсь, что для вас сейчас не поздний час и что у вас достаточно времени.

– Времени у меня – еще вся жизнь, – ответил я.

Чиновник госбезопасности уселся за свой письменный стол, но меня поближе не подозвал. Нам пришлось разговаривать через всю комнату. По началу, говоря о всяких пустяках, он посматривал в папку. В углу комнаты я заметил маленькую дверь. Она была приоткрыта – ни дать ни взять, как это было в милиции.

– У вас родители есть во Франции? – спросил меня чекист. Этот вопрос был явно рассчитан на неожиданность, потому что предыдущий разговор касался совершенно других предметов, и в момент, когда меня спросили о родителях, я говорил еще о чем-то другом – не помню, может быть, даже о погоде. Я однако, не дал застать себя врасплох и ответил решительным:

– Нет.

– А что с вашими родителями? Расскажите о них как можно подробнее.

– Отец умер очень давно, я его почти не помню, а мать погибла во время высадки союзных войск во Франции. Других родных у меня не было.

Когда я замолчал, то услышал треск пишущей машинки в соседней комнате. Техника, стало быть, одинаковая – что в милиции, что здесь. Человек, допрашивавший меня, продолжал рассматривать папку.

– Значит, у вас больше никого во Франции нет?

– Нет.

– Где же вы так по русски научились?

Я понял, что нужно быть осмотрительным.

– В той местности, где я жил, была русская колония – эмигранты со времени революции. Я общался главным образом с русскими детьми, и от них научился немного по русски. Но главное дело – родители этих детей учили меня русскому языку. И получилось то, что я иногда более чисто выражался по русски, чем русские дети. Взрослым эмигрантам это очень нравилось, и они часто ставили меня в пример своим детям, которые не старались изучать свой родной язык, а наоборот, легко офранцуживались. А мне русский очень нравился, и… результаты вы сами видите, вернее слышите.

– Так значит, у вас есть русские знакомые, которые живут во Франции?

– Да, были такие. Но немцы, оккупировав Францию, вывезли меня в Германию на работы, и когда я возвратился, то уж больше никого из своих русских знакомых не встретил. Многие погибли во время военных действий, а многие были эвакуированы и до сих пор не вернулись. Так что об этих людях я ничего сказать не могу.

– А чем они занимались? Это вы мне можете сказать?

– Они все работали на заводе, там же, где и мой отец.

– Я не об этом спрашиваю. Я хотел бы знать, какими они занимались политическими делами. Какие были у них партии. Кто стоял во главе этих партий. Вот это я хотел бы от вас узнать. А то, что они работали, это мы и без вас знаем. Ясно, что работали.

Задавая мне эти вопросы, он пристально, не отрываясь глядел на меня. Я думаю, он хотел знать, как на меня эти вопросы подействуют.

– Не могу вам ответить, – сказал я спокойно, – потому что и сам ничего не знаю. Какие-то партии у них наверно были. Но я в то время был совсем молодой и меня эта политика не интересовала. Я сам ни в какой партии никогда не состоял, и мне всегда было совершенно безразлично, кто в какой партии. Сожалею, ничего не могу вам по этому поводу сказать.

– Ну, как же можно совсем не интересоваться политикой! Это плохо. У нас в Советском Союзе все молодые люди интересуются политикой.

Зачем он все это говорит? Что я должен отвечать? Я ответил то, что мне показалось подходящим.

– Теперь меня политика немножко интересует – то, что касается Франции. Вот, например, Гитлер… он был враг Франции и, конечно, я был против Гитлера и против его партии. Вот такую политику я понимаю, и каждый понимает. А разное другое… Я от этого далекий.

– Это нехорошо, – сказал чекист покачивая головой и продолжая перелистывать папку. – Нехорошо…

Мне было непонятно, что, собственно, нехорошо. Мне было неудобно сидеть на твердом стуле, хотелось курить, а я забыл взять с собой курево, попросить же у чиновника, который беспрерывно курил, было не то неловко, не то боязно. Который час мог быть? Лампа, стоявшая на письменном столе, была очень яркая, но весь свет ее падал только на стол.

В углах комнаты было темно. А следователь (иди кто он был – в не знаю) каждый раз, спрашивая меня о чем-нибудь, повертывал лампу в мою сторону. Свет ее бил мне в глаза, я прищуривался, и тогда чекист немного отвертывал лампу в сторону. Наконец он встал и зажег верхний свет. Я обрадовался, подумав, что допрос подходит к концу. Он велел мне подвинуться к его столу. Я поднялся и подошел было.

– Со стулом!

Это прозвучало резко, приказанием.

Я повернулся, взял стул и поставил его возле письменного стола. Уселся на стул. Разговор возобновился – совершенно пустой. Ради такого разговора людей не вызывают в политическую полицию. Машинка в соседней комнате не стучала. Мой собеседник предложил мне папиросу и распорядился по телефону принести два стакана чаю. Во время чаепития он спросил, не собираюсь ли я принять советское гражданство.

Я ответил, что не собираюсь. Зачем? Я француз – почему мне не оставаться гражданином Франции?

– А напрасно! Советским гражданином сделаться – значит получить немало различных преимуществ…

Тут посыпались россказни, которым я не верил, да, кажется, и мой собеседник говорил это по долгу службы. Не мог же он, в самом деле, считать меня совершенным дураком. Ведь я был в Советском Союзе уже не первый день, и путь, проделанный мною, кому угодно мог раскрыть глаза.

Так мы просидели еще около часа. Наконец, я решился сказать, что хотел бы уйти домой, так как мне нужно рано вставать и идти на работу. Чекист любезно проводил меня до дверей. Прощаясь, он сказал, что очень рад нашему разговору и что был бы еще более рад, если бы я еще когда-нибудь зашел к нему побеседовать – хотя бы даже ночью. Он понимает, что днем я работаю. «Дудки! – подумал я, – вызовете, так делать нечего, приду, но сам навязываться на такие беседы не намерен!».

Меня обучают ловчиться

На работе у меня не ладилось. Я все не мог привыкнуть к системе норм. Раз меня послали в порт вместе с другими шоферами. Мы должны были перевезти рыбу, которую привез пароход. Мои товарищи шоферы радовались этой работе, которая, по их словам, была очень выгодной. Они мне посоветовали при каждой ходке завозить пару рыбешек домой, но моя жена должна была немедленно нести эту рыбу на базар и поскорей продавать.

Я слушал советы товарищей, но при первой поездке взять себе рыбы не решился. Порядок был такой, что нужно было завозить машину на весы – порожнюю, а потом взвешивать еще раз, уже вместе с грузом.

Рыбу грузили прямо в кузов. Рыба была присолена, и во время перевозки образовавшийся рассол обильно стекал. Между тем, на консервной фабрике, куда мы доставляли рыбу из порта, машину тоже взвешивали. И вот, когда я первый раз доставил груз рыбы на фабрику, оказалась недостача, что-то килограмм двенадцать. Приемщик напал на меня, принялся читать мне нотацию и напоминал мне законы и наказания, грозящие за кражу рыбы.

Я запротестовал – в самом деле, я не взял буквально ни одного грамма. За меня вступились шофера, бывшие со мною. Они объяснили приемщику, что я новичек и, к тому же, иностранец, местных порядков совершенно не знаю. Приемщик стал мягче и сказал, что на этот раз он не даст делу ход, но чтобы это не повторялось.

Когда я порожняком выехал с фабрики, то на дороге меня ожидал один шофер. Он сказал мне:

– Ты его не бойся, он ничего никому не скажет. Он – самый большой жулик, который только может существовать, но и его можно обдурить. Ты вот что сделай: поезжай домой и скажи, чтобы тебе приготовили большое полено. Как нагрузишь в порту рыбу, то опять валяй домой и пару рыбок сними, а вместо них положи в машину полено. Возможно, на фабрике не хватит весу, с килограмм, но это пустяк, к этому не придерутся.

– Послушай, – сказал я товарищу. – Можешь ты мне поверить, что я не взял ни одной рыбины, даже маленькой… А ведь у меня не хватило почти двенадцати килограмм. Это же много! Куда они девались, эти двенадцать килограмм? Неужели – сперли?

– Это все возможно, – отвечал мне шофер. – Ты будь осторожен и знай, что здесь нужно думать только о себе. А если кто другой пострадает, то и черт с ним, пусть не зевает.

Я поблагодарил за совет и подумал при этом, что все же здесь думают не только о себе самих – вот, хоть бы этот добрый парень. Возить рыбу нужно было до пяти часов. Я был исключительно осторожным и смотрел, что называется, в оба, и все таки при каждой разгрузке у меня оказывалась нехватка, хотя и небольшая. Я удивлялся, как можно было ухитриться украсть с машины рыбу – ведь я фактически не покидал машины ни на минуту.

В будущем я наловчился не хуже других, и при по мощи операции с поленом каждый раз при перевозке рыбы мы имели небольшую прибыль.

Дело шло к зиме, работы у нас, шоферов, было маловато. Летом, когда наша автобаза обслуживала окрестные колхозы, работы было очень много. А зимой большую часть времени машины стояли в ремонте. Иногда перевозили грузы в городе. Для нас, шоферов, простои были невыгодными; товарищи охотно учили меня, как можно подработать при перевозках.

После нескольких дней работы в порту в моей машине треснул карбюратор. Меня притянули на буксире на автобазу. На мое заявление начальник колонны пожал плечами и сказал, что ничем не может помочь мне, так как для заграничных машин не хватает запасных частей.

Мою машину загнали на автомобильное кладбище. Несколько дней я приходил на работу и торчал в ремонтном отделении, наблюдая, как механики старались сделать из ничего что-то. Свободные шоферы также приходили в ремонтное погреться. Из разговоров с ними я узнал, что запасных частей база не получала почти год. Шоферы сами добывали запасные части, покупали их частным образом.

Жить мне стало трудно. Я не получал никакого определенного жалования. Впрочем, другие шоферы тоже, вот уже два месяца, не получали заработной платы. Потому-то они все и стремились заработать кое-что на стороне. Мне они посоветовали постараться раздобыть себе карбюратор – тогда можно будет ездить и, стало быть, у меня будут заработки.

– Если я это сделаю, куплю карбюратор, то автобаза вернет мне деньги, потраченные на покупку? – наивно спросил я.

Этот вопрос страшно насмешил всех. Шоферы и механики буквально покатывались со смеху и говорили, что автобаза мне вынесет благодарность и что обо мне напишут в стенгазете, как о передовике, сумевшем обеспечить беспрерывную работу своей машины.

Меня такие почести не интересовали, мне нужен был заработок и я, конечно, согласен был произвести затрату на покупку карбюратора. Но откуда взять денег? Я и то уж каждый день благодарил Бога за то, что мне удалось все-таки довезти сюда вещи, на которые можно было кое-как жить…

Между тем, начальник колонны несколько раз спрашивал у меня, долго ли я собираюсь еще стоять? Я отвечал, что до тех пор, пока он не снабдит меня нужной для машины частью. На это Стрелков загадочно ухмылялся и говорил, что, возможно, еще придется долго простоять, а ведь машина нужна на работе!

Эти намеки были очень понятны, но раздобыть денег на покупку карбюратора было не легко. Жена моя не работала, и поэтому я получал на автобазе хлеб только для самого себя. Между прочим, на ребенка хлеба вообще не давали: учитывалось, что дети до одного года хлеба не едят. Мой паек состоял из четырехсот грамм хлеба на день, трехсот грамм подсолнечного масла на неделю и четырехсот грамм сахара – на месяц. Иногда вместо сахара давали восемьсот грамм повидла, причинявшего сильнейшую изжогу, либо тысячу шестьсот грамм печенья. Все остальное надо было покупать на базаре, и стоило все это очень дорого. Жили мы впроголодь.

На семейном совете было решено продать одни из моих брюк и на вырученные деньги приобрести карбюратор.

Я рассказываю об этом для того, чтобы дать полное представление о нашей тогдашней жизни. Другим тоже приходилось туговато, у них ведь не было резерва вещей на продажу… зато они были местные, а дома, как говорится, и стены помогают. Впрочем, слабо они помогают.