Текст книги "Я побывал на Родине"

Автор книги: Георгий Зотов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Удар

Через несколько дней консул сказал мне, что я не могу долее оставаться в Москве. Я сначала подумал, что советские власти требуют моего возвращения в Ейск, но оказалось, что для меня настало время вообще покинуть Советский Союз. Власти просто-напросто отказались слушать какие-либо доводы. Консул посоветовал мне сдать паспорт на визу в министерство и пообещал, что оставит мою жену при посольстве как можно дольше.

Я понял, что все кончено.

Приехав домой, я не сразу сказал жене, как обстоят дела. Я подыскивал слова – и не находил их. Просто для того, чтобы не молчать, я сказал, что плохо себя чувствую.

– Приляг, – посоветовала мне Алла. А у меня и в самом деле, от волнения стала разбаливаться голова. Кажется, у Аллы было предчувствие, что не все в порядке, так как она, выйдя из комнаты, возвратилась минуты через две и, остановившись возле моей кушетки, спросила меня тихо:

– Скажи мне, в чем дело…

– Не знаю, как тебе сказать… Видишь ли… Мне приходится оставить работу в посольстве.

Алла слегка вздрогнула, но не сказала ни слова. Мы молчали. «Теперь она знает, что значит сказанное мной. Это значит, что я уеду во Францию, а она…».

Кажется, она этого не поняла.

– Ну что ж… – сказала Алла, – в конце концов, ты не состоял в штате посольства. Мы поедем сегодня же к Зине и я попрошу ее устроить тебя куда-нибудь на работу.

Я вскочил.

– Это невозможно!

– Почему невозможно? Как-нибудь проживем.

Мне показалось, что у меня голова лопается от напряжения. Что сказать ей? Главное, как сказать?

Я отвернулся и почти прошептал:

– Я должен уехать из Советского Союза.

Я ожидал слез и даже крика. Но Алла была крепче, нежели я думал. Или – мои слова ошеломили, пришибли ее?

– Давно ты об этом знаешь? – спросила она.

– Я узнал об этом час тому назад. Консул вызвал меня и сообщил, что я должен покинуть эту страну. Власти этого требуют, и я уже сдал свой паспорт и визу.

– Когда тебе нужно уезжать?

– Еще не знаю точно. Все зависит от того, на какой срок будет действительна виза.

Мы опять замолчали. У меня нестерпимо болела голова. Но… самое главное было уже сказано.

Алла спросила:

– Как будет с нашей дочкой? Можешь ты ее забрать с собою?

– Едва ли. Но я спрошу консула… Лучше всего, я позвоню ему сейчас.

Но перед тем, как пойти к телефонной будке, я спросил жену:

– А если разрешат взять ребенка – ты ее отпустишь со мною?

Лицо жены было удивительно неподвижным. Только глаза ее как-то светились. Но слез не было. Видимо, мысль и чувства Аллы были напряжены до крайности.

– Представь себе, – отвечала она, – представь себе, что отпущу. Ты понимаешь, как тяжело я переживаю разлуку с тобой и с ребенком. Но я вижу, что мне не позволят уехать из СССР. Наверно, не позволят и остаться в Москве. Кто знает, каково мне придется здесь. Может быть, меня разлучат и с дочкой. Тогда она останется брошенной на произвол судьбы. Так пусть, по крайней мере, дочь будет при отце… если уж ей нельзя быть при обоих родителях.

Алла заплакала, наконец – и как бы я хотел тоже заплакать!.. Говорят, слезы приносят облегчение. На душе у меня лежала свинцовая тяжесть. Махнуть на все рукой и не ехать, стать советским гражданином? Я пошел бы и на это, если бы мог надеяться, что этим помогу своей семье. Но, оставив семью здесь, я, по крайней мере, в будущем могу рассчитывать, что Алле и ребенку разрешат приехать во Францию. Надежда, конечно, слабая, но все же более реальная, чем предположение, что мне, когда я буду советским гражданином, удастся вместе с семьей уехать в свободный мир.

– У тебя во Франции мать, – заговорила снова Алла, утирая глаза. – Если позволят тебе взять ребенка, дитя будет там в хороших руках. Если нет… Все-таки…

Она не договорила.

– Знаешь, я останусь.

Алла бросилась ко мне, схватила меня за руку и горячо прошептала:

– Нет, не нужно! Я чувствую, что так было бы еще хуже!..

Как я и предполагал, взять с собой ребенка оказалось невозможным. На запрос консульства советское министерство ответило, что моя дочь – гражданка СССР и должна оставаться с матерью. Я получил визу, действительную на один месяц.

История г-на Б

В последние дни октября прибыл в посольство один француз, возвратившийся из Караганды, где он находился в заключении с 1941 года. В то время советские власти интернировали всех французов, проживавших в СССР. Это было сделано на том основании, что часть Франции была оккупирована германскими войсками и как бы автоматически пребывала в состоянии войны с Советским Союзом. Интернированных было много; большинство их впоследствии умерло от голода и непосильных принудительных работ. Господин Б., которому удалось остаться в живых, рассказывал о пережитых ужасах, однако покидать Советский Союз не собирался. Он рассчитывал устроиться на работу в Москве. По профессии он был инженер и несколько лет служил директором какого-то завода на Украине. В СССР он прожил почти всю свою жизнь. Жена его, разделявшая с ним ссылку, была советской гражданкой. После освобождения Б. не позволили проживать в столице, хотя охотно разрешали ему жить в других местностях.

На категорический отказ Б. покинуть Москву власти потребовали, чтобы он вообще выехал за границу. Планы этого человека развеялись, он оказался в том же положении, что и я. Кроме нас с Б., из числа находившихся в посольстве два француза и две француженки получили выездные визы. Все мы должны были уехать.

Напоследок…

В самом конце октября французский самолет привез военную миссию, и мы, отъезжающие, выхлопотали разрешение отправиться во Францию на этом самолете. До 3 ноября, на которое был назначен отъезд, оставалось еще несколько дней. Деньги у нас с женой были, и мы решили напоследок отдохнуть и развлечься, но горьки были эти последние дни… Днем мы осматривали город, по вечерам посещали рестораны, а последний вечер провели у бабушки с теткой.

Вылетать нужно было очень рано утром, и поэтому мы решили оставить дочку ночевать у бабушки. После ужина мы распрощались с родными и пошли побродить по городу. Мы ходили как-то машинально, почти все время молчали, а если говорили, то только о прошлом, стараясь не думать о разлуке, которая приближалась с каждой минутой. К утру мы вернулись домой (для меня это уже не было домом). Жена приготовила чай. Она изо всех сил крепилась и не плакала, но я чувствовал, каково у нее было на душе.

Что станется с ней, когда я уеду? Кто ее защитит? Что будет с ребенком, если Аллу арестуют, как это случилось со всеми возвращенцами? Голова шла кругом, я цеплялся только за одну мысль: будучи во Франции, найти способ вытянуть Аллу и дочку оттуда, где так трудно и страшно живется человеку.

В шесть часов утра пришла машина с отъезжающими. Провожали нас только двое: Алла и жена господина Б.

Я попросил шофера уступить мне место за рулем. Мне хотелось еще раз самому провести автомобиль по московским улицам. Шофер охотно уступил мне место. Алла тоже уселась в кабине между шофером и мной, и так как было тесно, то она была прижата ко мне. В первый раз за все время она дала мне понять, как страдала от нашей разлуки. Она взяла меня под руку и жала мою руку почти до боли.

Мы ехали минут двадцать. Наш самолет находился на военном аэродроме у Ленинградского шоссе.

У ворот аэродрома к нам подошел часовой, мы объяснились и он открыл ворота. На территории аэродрома уже стояла машина из посольства, привезшая команду самолета. В этой же машине приехал и консул.

Советский пограничный офицер (здесь был «Пограничный пункт Москва-Аэропорт») пригласил нас войти в здание, захватив с собой вещи. Консул тихо спросил нас, имеем ли мы какие-нибудь письма или фотографии из Советского Союза. Он объяснил нам, что постарается освободить нас от досмотра, и возможного личного обыска.

У одного из французов в кармане лежали два письма, которые он по чьей-то просьбе должен был опустить в почтовый ящик во Франции. Он шепнул мне, что если попробуют обыскать его карманы, то он не дастся, потому что он – свободный человек и не позволит приравнивать его к заключенным.

В комнате, куда мы вошли, находилось еще двое пограничников. Нас попросили распаковать вещи для проверки. При мне было коробок тридцать папирос и две коробки печенья – все это я хотел привезти матери в качестве гостинца с родины.

Пограничник усмехнулся:

– Что это, вы хотите всю Францию снабдить нашим куревом?

– Нет, я только хочу показать там русские папиросы.

Пограничник жестом показал, что я могу спрятать свое добро. К французу, у которого были письма, придрались, но не по поводу писем. Он вез новую пару ботинок, вот ее-то и вознамерились-было отобрать. Потребовалось вмешательство консула, чтобы уверить пограничников, что ботинки не предназначены к продаже. Ботинки оставили, но зато потребовали, чтобы мы вывернули все свои карманы и передали наши бумажники для проверки. Мы все единодушно отказались это сделать. В ответ прозвучала угроза не пустить нас в самолет. Еще раз вмешался консул, потребовавший, чтобы пограничники справились по телефону в министерстве, имеют ли они право настаивать на обыске. Старший из них сказал, что он сходит позвонить, и действительно ушел. Телефонировал он или нет – неизвестно; во всяком случае, вернувшись, он сказал, что мы можем идти к самолету. Наши паспорта он пока оставил при себе.

На дворе стоял сильный туман, не видно было даже самолета, стоявшего неподалеку. Между прочим, экипаж самолета тоже должен был представить свои вещи к досмотру, но с летчиками пограничники обошлись гораздо мягче, чем с нами.

Как сообщил нам командир самолета, мы должны были вылететь в восемь часов, но советские летные власти настаивали, чтобы отлет состоялся только после того, как изменится погода. Это могло продлиться еще часа два.

Алла жалась ко мне. Было холодно, ее знобило – больше от волнения, чем от холода. Я отгонял мысли о дочке, которая спала в бабушкиной комнате, не подозревая, что ее отец улетает, может быть, навсегда, и что она его больше никогда не увидит. Но ребенку гораздо легче забыть меня, чем мне – его…

Возле самолета стоял военный, охранявший машину. Без разрешения пограничной стражи мы не могли войти туда. Постояв немного возле самолета, мы попросили разрешения войти в здание аэропорта, так как сырой холод был нестерпим. В комнате, куда нас впустили, мы сидели молча, каждый из нас оставлял за собой нечто ему дорогое. Отъезжавшие мужчины оставляли тут жен и детей, женщины – мужей, арестованных советскими властями.

Вошел пограничник, распорядился, чтобы мы все шли к самолету. Там уже находился офицер с нашими паспортами и несколько солдат, которым мы должны были вручить наш багаж. Приняв его, солдаты передали чемоданы самолетной команде. Когда наши вещи были погружены, пограничник поднялся по ступенькам трапа и заглянул внутрь самолета. Потом, остановясь на трапе, он стал вызывать нас по фамилиям. Каждый вызванный получал свой документ (который пограничник еще раз внимательно просматривал) и входил в самолет.

Разлука

Я попрощался с женой. Я видел, как ей было тяжело, но она по-прежнему заставляла себя не плакать. Пограничник вызвал меня. Я быстро еще раз поцеловал Аллу, попросил ее поцеловать за меня дочку, и мы расстались. Не оглядываясь, я вошел в самолет, сел в кресло у окна и стал смотреть на жену. Она вытирала слезы. Жена господина Б. тоже плакала. Рядом с ними стоял консул и что-то им говорил. С консулом мы попрощались возле трапа. Он всем нам обещал сделать все возможное для того, чтобы наша разлука с близкими не была долгой. Но все мы понимали, что это только утешение…

Последний пассажир вошел в самолет, и двери захлопнулись. В машине было еще очень холодно: отопление еще не включали. Я дрожал всем телом.

Загудели моторы. Я все смотрел через окошко. Консул обнял за плечи остающихся женщин и отвел их подальше от самолета. Обе они все плакали. Самолет тронулся с места и потихоньку покатился по взлетной дорожке. Алла замахала платком, она посылала мне воздушные поцелуи. Я успел еще только заметить, как консул мягко повернул обеих женщин и повел к автомобилям.

Туман был еще довольно низким и густым… Или мне мешали видеть затуманившие глаза слезы? Меня охватило сильное чувство горя, которое можно было теперь уже не сдерживать. Но к горю тихонько примешивалась тоненькая струйка эгоистической радости за свое собственное избавление. Я старался подавить эту радость и, действительно, на смену ей пришла тихая, но напряженно-сильная молитва за Аллу с ребенком – молитва, зажегшая искру надежды за судьбу дорогих мне людей.

Подрулив на взлетную дорожку, самолет разогнал моторы, взлетел и, совершив прощальный круг над Москвой, понесся на Запад, на свободу.

Вечером мы прибыли в Берлин и там заночевали. На следующий день отлетели из Берлина дальше, во Францию. В средине дня мы прибыли в Париж. Ярко светило солнце, стояла жара. В таможне нас спросили, нет ли при нас вещей, подлежащих оплате пошлиной. На наш отрицательный ответ, пограничник взял наши паспорта и проштемпелевал их.

Мне все не верилось в то, что я – свободный человек и нахожусь в свободной стране. Совершенно помимо собственной воли я все оглядывался – не следит ли кто-нибудь за мною. Но никто не обращал на нас, прибывших, никакого внимания. Автобус привез нас в центр города. Мы распрощались, обменялись адресами и разъехались каждый в свою сторону.

То, что я здесь написал, не содержит ни капли фантазии, все это факты, все – лично пережитое. Я не владею пером писателя, но я должен был написать все, изложенное в этой книжечке. Долг совести заставил меня это сделать. Могу еще кое-что добавить.

Из Парижа, едва прибыв туда, я сейчас же написал Алле, послав письмо по дипломатической почте. Этим же путем я получил ответ. Наша переписка продолжалась до февраля 1947 года. После этого я получил от жены последнее письмо. Она сообщала, что не может больше оставаться в Москве, так как ей придется быть насильно отвезенной обратно в Ейск, и что лучше будет для нас обоих, если мы все покончим совершенно, чтобы больше не мучить и не обманывать самих себя.

Я послал письмо по ейскому адресу Аллы. Это письмо я вложил в другой конверт и послал его одной знакомой сотруднице французского посольства в Москве, присоединив просьбу опустить мое письмо в один из столичных почтовых ящиков, а если придет ответ, то переслать его мне.

Ровно через месяц я получил от своей знакомой конверт, в котором находилось мое письмо Алле, с советской почтовой маркой и штемпелем Москвы. Адрес был перечеркнут и карандашом было написано, что адресат не розыскан.

Конец.

Послесловие

Эта простая, скромная и без литературных претензий книжечка была задумана автором как предостережение тем, кто, поддавшись уговорам коммунистических репатриаторов, вознамерится вернуться на родину. Но значение содержащихся в книжечке мыслей и фактов выходит далеко за пределы поставленной авторам цели – несмотря на то, а вернее сказать: благодаря тому, что описываемое захватывает очень малую часть подсоветской действительности и относится к первым послевоенным годам.

Это – потому, что за временным, преходящим Георгий Зотов сумел разглядеть исконное и непреходящее, составляющее глубинную сущность двух непримиримых противников: народа и режима.

Не как исследователь, не как писатель или журналист смотрел автор – французский рабочий русского происхождения – на развертывавшуюся пред ним и порой больно задевавшую его действительность, а как человек, пришедший на свою старую родину разделить судьбу живущих в ней миллионов его соотечественников.

Восприятие Зотова свежо и остро, и то, что он видит, наполняет его горестным недоумением. Сам русский человек, выросший в русской семье рабочего-эмигранта, Зотов видит трагическую несовместимость прекрасных, высокочеловечных свойств нашего народа – его ума, доброты, одаренности, упорства, трудолюбия, великодушия – с жестокостью, лицемерием коммунистической системы, и холодной аморальностью ее служителей. Система калечит человеческое я, унижает человеческую личность; система грабит народ и расточает его богатства, мнет и топчет личные судьбы.

В книжке рассказывается о Советском Союзе в первые послевоенные годы. С того времени многое изменилось внешне, но ничто не изменилось внутренне в этой системе. Есть в зотовской книжке замечательное место, где говорится о судьбе возвращенки Вали.

«Никогда я не забуду тех зловещих часов. Над нами нависла бесформенная черная тень, ужас, – не знаю, как это назвать – нечто, подавляющее Человека своей нелепой, безжалостной, равнодушной силой. Да, это не было только страхом за судьбу моих близких…».

Гипноз страха с тех пор очень ослабел. Сегодня в нашей стране усиленно работает народная мысль, звучат смелые и резкие слова. Сегодня диктаторская власть партии не может восстановить наваждение всеобщего страха. Но «нелепая, безжалостная, равнодушная сила» – злобная сила коммунистической системы – она осталась, она судорожно-крепко цепляется за власть. Она, как и раньше, грабительски эксплуатирует народный труд, швыряет сотни тысяч и миллионы людей то в ледяное Заполярье, то в среднеазиатские пустыни – всюду, куда требуется ее хищническими планами, в корне противоречащими действительным интересам народнохозяйственного развития. Она издевается над личными судьбами людей, она бесстыдно лжет народам нашего отечества и народам всего мира.

Сущность коммунистической власти без Сталина совершенно та же, что и при Сталине. Но послевоенное десятилетие для народ а не прошло даром. Его сопротивление коммунистическому режиму и коммунистической идеологии никогда не останавливалось, не затухало. Наоборот, оно крепло и крепнет день ото дня. Именно потому, что многомиллионный народ чувствует неизменность самой сути угнетающего его режима – неизменность и неизменяемость, безыскусственно, но четко запечатленные в простом повествовании Георгия Зотова. Это повествование порой бывает несколько сбивчивым, но оно ценно своей непосредственностью и искренней взволнованностью.

К тому же, в нем, наряду с явлениями злостной целеустремленности коммунистического режима, мягко и тепло зарисованы его жертвы – хорошие, разумные, сердечные и отзывчивые люди – настоящие, а не самозванные хозяева страны. Будущее принадлежит им, этим людям.

Станем же, в меру наших сил, помогать им, родным и близким нашим, в их героической упорной борьбе, жизненно важной и для всего человечества. И да поможет всем нам в этой борьбе всемогущий Господь.

Юр. Большухин