Текст книги "Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов"

Автор книги: Генрих фон Фельдеке

Жестокосердие, обличаемое в песнях вагантов, чаще всего сопряжено с алчностью, с сребролюбием, стяжательством. Особенно широко эта тема развита в поэзии Вальтера Шатильонского (около 1135—1200), одного из самых образованных латинских поэтов XII века, автора обширной эпической поэмы «Александреида», посвященной деяниям Александра Македонского. Вальтер и ваганты, его последователи, гневно сетуют на то, что мошна стала подлинной владычицей мира. Ей служат надменные графы и дворяне, гоняющиеся за роскошью, и что особенно худо – ей служит духовенство, возглавляемое папской курией. Обличая клир и прежде всего разросшуюся симонию, поэты не стесняются в выборе крепких словечек. Церковников они называют волками в овечьей шкуре, церковь сравнивают с продажной блудницей, а папский Рим – с грязным рынком, преисполненным скверны. Эти резкие выпады против князей церкви и их подручных, если и не делали вагантов воинствующими еретиками, наподобие Арнольда Брешианского, казненного папой в 1155 году, все же свидетельствовали о их вольномыслии. Ваганты не были раболепными чадами церкви. Они не желали кривить душой и прославлять то, что считали дурным и вредным. Дух вольномыслия царил в их лирической поэзии, от которой; говоря словами Рабле, «скорее пахнет вином, чем елеем». Архипиит Кельнский мог, например, вполне благочестивую стихотворную «проповедь» неожиданно закончить обращением к богу, которого он убедительно просит снабжать его деньгами. А в своей знаменитой «Исповеди», пронизанной горьким юмором, прославить беспутную жизнь ваганта, предпочитающего умереть не на ложе, а в кабаке. Серьезные жанры духовной словесности тем самым приобретали пародийное звучание. Обращаясь к распространенному в средние века жанру «прений» (диспутов), ваганты заставляют заурядное пиво спорить с виноградным вином («Спор между Вакхом и пивом») или же, касаясь традиционного вопроса: кому в делах любовных следует вручить пальму первенства, ставят молодого школяра-клирика выше высокородного рыцаря («Флора и Филида»),

Достигнув в XIII веке большого расцвета, поэзия вагантов имела свою предысторию. Еще в пору раннего средневековья встречались латинские стихотворения, близкие по своему духу к вагантам. Они обращают на себя внимание уже в Каролингский период («Каролингские ритмы», VIII– IX вв.). Светские стихотворения о весне, любви и забавных происшествиях встречаются в сборнике XI века «Кембриджские песни», названном но месту нахождения рукописи (в Кембридже). Что же касается до вагантов, то с ними мы знакомимся прежде всего по обширному сборнику «Carmina Вuгапа» («Буранские песни»), составленному в XIII веке в Баварии и найденному в начале XIX века в Бенедиктбейренском монастыре. На немецкое происхождение этого сборника указывает то, что в нем наряду с латинскими текстами иногда встречаются тексты на немецком языке.

Творчество трубадуров, миннезингеров и вагантов, хотя и не исчерпывает всего богатства европейской лирики средних веков, все же дает ясное представление о том расцвете, который наступил в лирической поэзии Европы в XII—XIII веках. Если оставить в стороне классическую древность, это был первый великий расцвет европейской лирики, за которым в свое время последовал еще более могучий расцвет, порожденный эпохой Возрождения. Но ведь ренессансная поэзия множеством нитей была связана с прогрессивными литературными исканиями предшествующих столетий. Об этом не следует забывать.

Б. Пуришев

ПОЭЗИЯ ТРУБАДУРОВ

БЕЗЫМЯННЫЕ ПЕСНИ

* * *

 
Все цветет! Вокруг весна!
– Эйя! —
Королева влюблена,
– Эйя! —
И, лишив ревнивца сна,
– Эйя! —
К нам пришла сюда она,
Как сам апрель, сияя.
А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
Мы резвый затеяли пляс.
 
 
Ею грамота дана,
– Эйя! -
Чтобы, в круг вовлечена,
– Эйя! –
Заплясала вся страна
– Эйя! —
До границы, где волна
О берег бьет морская.
А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
Мы резвый затеяли пляс.
 
 
Сам король тут, вот те на!
– Эйя! —
Поступь старца неверна,
– Эйя! —
Грудь тревогою полна,
– Эйя! —
Что другому суждена
Красавица такая.
А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
Мы резвый затеяли пляс.
 
 
Старца ревность ей смешна,
– Эйя! —
Ей любовь его скучна,
– Эйя! —
В этом юноши вина,
– Эйя! —
У красавца так стройна
Осанка молодая.
А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
Мы резвый затеяли пляс.
 
 
В общий пляс вовлечена,
– Эйя! —
Королева нам видна,
– Эйя! —
Хороша, стройна, видна,—
– Эйя! —
Ни одна ей не равна
Красавица другая.
А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
Мы резвый затеяли пляс.
 

* * *

 
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 
 
Не слишком ли судьба ко мне сурова?
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Свою мечту я вам открыть готова.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Хочу любить я друга молодого!
Я так бы с ним резвилась и шутила!
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж но мил, его любовь постыла.
 
 
Наскучил муж! Ну, как любить такого?
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Сколь мерзок он, не передаст и слово.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
И от него не надо мне иного,
Как только бы взяла его могила.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 
 
Довольно ждать! Давно решиться надо.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
В любви дружка – одна моя отрада.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Без милого мне горькая досада.
Зачем страдать, коль счастье поманило?
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 
 
И про дружка я всем поведать рада.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Мне верен друг, и ждет его награда.
Я хороша, а жизнь моя уныла.
Мне муж не мил, его любовь постыла.
В любви к дружку с собой не знаю слада,
Так сердце мне она заполонила!
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 
 
Неплох напев, и хороша баллада.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
За песню мне нужна теперь награда.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Пускай везде, не нарушая лада,
Поют о том, кого я полюбила!
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 

* * *

 
Отогнал он сон ленивый,
Забытье любви счастливой,
Стал он сетовать тоскливо:
– Дорогая, в небесах
Рдеет свет на облаках.
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо! Уходите! Настает
Час рассвета!»
 
 
Дорогая! Вот бы диво,
Если день бы суетливый
Не грозил любви пугливой
И она, царя в сердцах,
Позабыла вечный страх!
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо! Уходите! Настает
Час рассвета!»
 
 
Дорогая! Сколь правдиво
То, что счастье прихотливо!
Вот и мы—тоски пожива!
Ночь промчалась в легких снах
День мы встретили в слезах!
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо! Уходите! Настает
Час рассвета!»
 
 
Дорогая! Сиротливо
Я уйду, храня ревниво
В сердце образ горделивый,
Вкус лобзаний на устах,—
С вами вечно я в мечтах!
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо! Уходите! Настает
Час рассвета!»
 
 
Дорогая! Сердце живо —
В муке страстного порыва —
Тем, что свет любви нелживой
Вижу я у вас в очах.
А без вас я – жалкий прах!
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо! Уходите! Настает
Час рассвета!»
 

* * *

 
Боярышник листвой в саду поник,
Где донна с другом ловят каждый миг:
Вот-вот рожка раздастся первый клик!
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...
 
 
– Ах, если б ночь господь навеки дал,
И милый мой меня не покидал,
И страж забыл свои утренний сигнал.
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...
 
 
Под пенье птиц сойдем на этот луг.
Целуй меня покрепче, милый друг,—
Не страшен мне ревнивый мой супруг!
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...
 
 
Продолжим здесь свою игру, дружок,
Покуда с башни не запел рожок:
Ведь расставаться наступает срок.
Увы, рассвет, ты слишком поспешил...
 
 
Как сладко с дуновеньем ветерка,
Струящимся сюда издалека,
Впивать дыханье милого дружка.
Увы, рассвет, ты слишком поспешил! —
 
 
Красавица прелестна и мила
И нежною любовью расцвела,
Но, бедная, она невесела,—
Увы, рассвет, ты слишком поспешил!
 

* * *

 
Глядя на зелень лугов
И на цветенье граната,
Грустью раздумий и снов,
Мукой любви я объята.
Скорбь за мечту мою плата,
Удел мой таков...
Сердце любовью разъято
Без острых клинков!
Ах!..
 
 
Плачу всю ночь напролет.
Чуть позабудусь дремою,
Сон как рукою сметет:
Мнится, мой милый со мною.
Что ж он порою ночною
И въявь не придет?
Боже, пред ночью одною
Все муки не в счет!
Ах!..
 
 
Встретить любовь и не жди,
Если ты к ней не готова
И безразлично почти
Любишь того иль другого.
Верность – не праздное слово!
Нигде не найти
Верного сердца такого,
Как в этой груди.
Ах!..
 
 
Если доныне дружка
Донна еще не любила,
То не страдала пока.
Все ж и на муки есть сила.
Их бы любовь приносила,
Но помощь легка:
Их бы любовь исцелила.
О ней – и тоска!
Ах!..
 
 
Будь же ты сметлив и скор —
Утром, гонец голосистый,
К другу во весь ты опор
Мчись по дороге росистой.
Спой о любви моей чистой,
Ему не в укор:
Верю в его неречистый
Со мной уговор.
Ах!..
 
 
Кто под мой полог душистый
Крался, как вор,
Тот моей нежности истой
Пленник с тех пор!
Ах!..
 

ГИЛЬЕМ IX

* * *

 
Желаньем петь я вдохновен
О том, как горем я согбен:
Не к милым доннам в Лимузен —
В изгнанье мне пора уйти!
 
 
Уйду, а сыну суждена —
Как знать! – с соседями война.
Рука уже занесена,
Неотвратимая почти...
 
 
Феод свой вновь не обрету,
Но родичем тебя я чту,
Фолькон Анжерский,– Пуату,
А с ним и сына защити!
 
 
Коли Фолькон не защитит
Или король не охранит,—
Анжу с Гасконью налетит,
У этих верность не в чести!
 
 
Тогда от сына самого —
Ума и доблести его —
Зависеть будет, кто—кого!
Мужай, дитя мое, расти!
 
 
А я в содеянных грехах
Пред всеми каюсь. Жалкий прах,
В молитвах и в простых словах
Взываю ко Христу: прости!
 

 
Я ради наслаждений жил,
Но бог предел мне положил,
А груз грехов, что я свершил,
Мне тяжек стал к концу пути.
 
 
Забыв и рыцарство и власть —
Все, что вкушал я прежде всласть,
Готов к стопам творца припасть:
Лица, господь, не отврати!
 
 
Прошу я каждого из тех,
Кто помнит мой веселый смех,
Роскошества моих утех:
Когда умру, мой прах почти!
 
 
Отныне мне не даст утех
Ни беличий, ни куний мех.
Мой графский горностай, прости!
 

СЕРКАМОН

* * *

 
Ненастью наступил черед,
Нагих садов печален вид,
И редко птица запоет,
И стих мой жалобно звенит.
Да, в плен любовь меня взяла,
Но счастье не дала познать.
 
 
Любви напрасно сердце ждет,
И грудь мою тоска щемит!
Что более всего влечет,
То менее всего сулит,—
А мы за ним, не помня зла,
Опять стремимся и опять.
 
 
Затмила мне весь женский род
Та, что в душе моей царит.
При ней и слово с уст нейдет,
Меня смущенье цепенит,
А без нее на сердце мгла.
Безумец я, ни дать ни взять!
 
 
Всей прелестью своих красот
Меня другая не пленит,—
И если тьма на мир падет,
Его мне Донна осветит.
Дай бог дожить, чтоб снизошла
Она моей утехой стать!
 

 
Ни жив ни мертв я. Не грызет
Меня болезнь, а грудь болит.
Любовь – единый мой оплот,
Но от меия мой жребий скрыт,—
Лишь Донна бы сказать могла,
В нем гибель или благодать.
 
 
Наступит ночь, иль день придет,
Дрожу я, все во мне горит.
Страшусь открыться ей: вот-вот
Отказом буду я убит.
Чтоб все не разорить дотла,
Одно мне остается – ждать.
 
 
Мне б лучше сгинуть наперед,
Пока я не был с толку сбит.
Как улыбался нежный рот!
Как был заманчив Донны вид!
Затем ли стала мне мила,
Чтоб смертью за любовь воздать?
 
 
Томленье и мечты полет
Меня, безумца, веселит,
А Донна пусть меня клянет,
В глаза и за глаза бранит,—
За мукой радость бы пришла,
Лишь стоит Донне пожелать.
 
 
Я счастлив и среди невзгод,
Разлука ль, встреча ль предстоит
Всё от нее: велит – и вот
Уже я прост иль сановит,
Речь холодна или тепла,
Готов я ждать иль прочь бежать.
 
 
Увы! А ведь она могла
Меня давно своим назвать!
 
 
Да, Серкамои, хоть доля зла,
Но долг твой – Донну прославлять
 

МАРКАБРЮ

 
Встретил пастушку вчера я,
Здесь, у ограды блуждая.
Бойкая, хоть и простая,
Мне повстречалась девица.
Шубка на ней меховая
И кацавейка цветная,
Чепчик – от ветра прикрыться.
 
 
К ней обратился тогда я:
– Милочка! Буря какая
Нынче взметается злая!
– Дон! – отвечала девица.—
Право, здорова всегда я.
Сроду простуды не зная,—
Буря пускай себе злится!
 
 
– Милочка! Лишь за цветами
Шел я. но вдруг, будто в раме,
Вижу вас между кустами.
Как хороши вы, девица!
Скучно одной тут часами,
Да и не справитесь сами —
Стадо у вас разбежится!
 
 
– Дон! Не одними словами,
Надо служить и делами
Донне, восславленной вами.
Право,– сказала девица,—
Столько забот со стадами!
С вами пустыми речами
Тешиться мне не годится.
 
 
– Милочка, честное слово,
Не от виллана простого,
А от сеньора младого
Мать родила вас, девица!
Сердце любить вас готово,
Око все снова и снова
Смотрит – и не наглядится.
 
 
– Дон! Нет селенья такого,
Где б не трудились сурово
Ради куска трудового.
Право.– сказала девица,—
Всякий день, кроме седьмого —
Дня воскресенья святого,
Должен и рыцарь трудиться.
 
 
– Милочка, феи успели
Вас одарить с колыбели,—
Но непонятно ужели
Вам, дорогая девица,
Как бы вы похорошели,
Если б с собою велели
Рядышком мне приютиться!
 
 
– Дон! Те хвалы, что вы пели,
Слушала я еле-еле,—
Так они мне надоели!
Право,– сказала девица,—
Что бы вы там ни хотели,
Видно, судьба пустомеле
В замок ни с чем воротиться!
 
 
– Милочка, самой пугливой,
Даже и самой строптивой
Можно привыкнуть на диво
К ласкам любовным, девица;
Судя по речи игривой,
Мы бы любовью счастливой
С вами могли насладиться.
 
 
– Дон! Говорите вы льстиво,
Как я мила и красива,
Что же, я буду правдива:
Право,– сказала девица,—
Честь берегу я стыдливо,
Чтоб из-за радости лживой
Вечным стыдом не покрыться.
 
 
– Милочка! Божье творенье
Ищет везде наслажденья,
И рождены, без сомненья,
Мы друг для друга, девица!
Вас призываю под сень я,—
Дайте же без промедленья
Сладкому делу свершиться!
 
 
– Дон! Лишь дурак от рожденья
Легкой любви развлеченья
Ищет у всех в нетерпенье.
Ровню пусть любит девица.
Исстари общее мненье:
Если душа в запустенье,
В ней лишь безумство плодится.
 
 
– Милочка! Вы загляденье!
Полно же без сожаленья
Так над любовью глумиться.
– Дон! Нам велит Провиденье:
Глупым – ловить наслажденье,
Мудрым – к блаженству стремиться!
 

* * *

 
В саду, у самого ручья,
Где плещет на траву струя,
Там, средь густых дерев снуя,
Сбирал я белые цветы.
Звенела песенка моя.
И вдруг – девица, вижу я,
Идет тропинкою одна.
 
 
Стройна, бела, то дочь была
Владельца замка и села.
И я подумал, что мила
Ей песня птиц, что в ней мечты
Рождает утренняя мгла,
Где песенка моя текла,—
Но тут заплакала она.
 
 
Глаза девицы слез полны,
И вздохи тяжкие слышны:
Христос! К тебе нестись должны
Мои рыданья,– это ты
Послал мне горе с вышины.
Где мира лучшие сыны?
Не за тебя ль идет война?
 
 
Туда ушел и милый мой,
Красавец с доблестной душой.
О нем вздыхаю я с тоской,
И дни безрадостно-пусты,—
Проклятье проповеди той,
Что вел Людовик, сам не свой!
Во всем, во всем его вина!
 
 
И вдоль по берегу тотчас
Я поспешил на грустный глас
И молвил: – Слезы скорбных глаз —
Враги цветущей красоты.
Поверьте, бог утешит вас!
Он шлет весну в урочный час, —
И к вам придет души весна!
 
 
– Сеньор,– она тогда в ответ,—
Господь прольет, сомненья нет,
На грешных милосердный свет
Небесной, вечной чистоты,—
Но сердцу дорог здешний свет,
А он любовью не согрет,
И с другом я разлучена.
 

ДЖАУФРЕ РЮДЕЛЬ

* * *

 
В час. когда разлив потока
Серебром струи блестит,
И цветет шиповник скромный,
И раскаты соловья
Вдаль плывут волной широкой
По безлюдью рощи темной,
Пусть мои звучат напевы!
 
 
От тоски по вас, далекой,
Сердце бедное болит.
Утешения никчемны,
Коль не увлечет меня
В сад, во мрак его глубокий,
Или же в покой укромный
Нежный ваш призыв,– но где вы?!
 
 
Взор заманчивый и томный
Сарацинки помню я.
Взор еврейки черноокой,—
Всё Далекая затмит!
В муке счастье найдено мной:
Есть для страсти одинокой
Манны сладостной посевы.
 
 
Хоть мечтою неуемной
Страсть томит, тоску струя,
И без отдыха и срока
Боль жестокую дарит,
Шип вонзая вероломный,—
Но приемлю дар жестокий
Я без жалобы и гнева.
 
 
В песне этой незаемной —
Дар Гугону. Речь моя —
Стих романский без порока —
По стране пускай звучит.
В путь, Фильоль, сынок приемный!
С запада и до востока —
С песней странствуйте везде вы.
 

* * *

 
Мне в пору долгих майских дней
Мил щебет птиц издалека,
Зато и мучает сильней
Моя любовь издалека.
И вот уже отрады нет,
И дикой розы белый цвет,
Как стужа зимняя, не мил.
 
 
Мне счастье, верю, царь царей
Пошлет в любви издалека,
Но тем моей душе больней
В мечтах о ней – издалека!
Ах, пилигримам бы вослед,
Чтоб посох страннических лет
Прекрасною замечен был!
 
 
Что счастья этого полней —
Помчаться к ней издалека,
Усесться рядом, потесней,
Чтоб тут же, не издалека,
Я в сладкой близости бесед —
И друг далекий, и сосед —
Прекрасной голос жадно пил!
 
 
Надежду в горести моей
Дарит любовь издалека,
Но грезу, сердце, не лелей —
К ней поспешить издалека.
Длинна дорога – целый свет,
Не предсказать удач иль бед,
Но будь как бог определил!
 
 
Всей жизни счастье – только с ней,
С любимою издалека.
Прекраснее найти сумей
Вблизи или издалека!
Я бы, огнем любви согрет,
В отрепья нищего одет,
По царству сарацин бродил.
 
 
Молю, о тот, по воле чьей
Живет любовь издалека,
Пошли мне утолить скорей
Мою любовь издалека!
О, как мне мил мои сладкий бред:
Светлицы, сада больше нет —
Всё замок Донны заменил!
 
 
Слывет сильнейшей из страстей
Моя любовь издалека,
Да, наслаждений нет хмельней,
Чем от любви издалека!
Одно молчанье – мне в ответ,
Святой мой строг, ои дал завет,
Чтоб безответно я любил.
 
 
Одно молчанье – мне в ответ.
Будь проклят он за свой завет,
Чтоб безответно я любил!
 

* * *

 
Наставников немало тут
Для наставления певцов:
Поля, луга, сады цветут
Под щебет птиц и крик птенцов.
Хоть радует меня весна,
Но эта радость не полна,
Коль испытать мне не дано
Любви возвышенной услад.
 
 
Забавы вешние влекут
Детишек или пастухов,—
Ко мне же радости нейдут:
Напрасно жду любви даров,
Хоть Донна и огорчена,
Что так судьба моя мрачна.
Что мне стяжать не суждено
То, без чего я жить не рад.
 
 
Далёко замок, где живут
Они с супругом. Тот суров.
Пускай друзья мне подадут
Благой совет без лишних слов:
Как передать ей, что одна
Спасти меня она вольна,
Будь сердце мне оживлено
Хоть самой малой из наград?
 
 
Всех, что оттуда род ведут,
Где был ее родимый кров,
Пускай мужланами их чтут,
Я звать сеньорами готов.
Повадка их груба, смешна,
Но нх страна – ее страна!
И Донна поняла давно,
О чем те чувства говорят.
 
 
К ней, только к ней мечты зовут,
Я вырван из родных краев,
Обратно корни не врастут.
Усну ль, усталый от трудов,—
Душа лишь к ней устремлена.
В груди надежда зажжена:
А вдруг мне будет воздано
За все наградой из наград?
 
 
Спешу к ней. Вот ее приют,
А мне в ответ на страстный зов
Увидеть Донну не дают
Ни свет дневной, ни тьмы покров.
Но, наконец, идет она —
Сказать лишь: «Я удручена!
Сама хочу я счастья, но
Ревнивец и враги следят».
 
 
Желанья так меня гнетут,
Что рассказать – не хватит слов.
И слезы горькие текут,
И день лишь новой мукой нов.
Пускай скупа, пускай скромна,
Мне только ласка и нужна:
От слез лекарство лишь одно,—
Меня врачи не исцелят!
 

 БЕРНАРТ ДЕ ВЕНТАДОРН

* * *

 
Коль не от сердца песнь идет,
Она не стоит ни гроша,
А сердце песни не споет,
Любви не зная совершенной.
Мои кансоны вдохновенны —
Любовью у меня горят
И сердце, и уста, и взгляд.
 
 
Готов ручаться наперед:
Не буду, пыл свой заглуша,
Забыв, куда мечта зовет,
Стремиться лишь к награде бренной!
Любви взыскую неизменной,
Любовь страданья укрепят,
Я им, как наслажденью, рад.
 
 
Иной такое наплетет,
Во всем любовь винить спеша!
Знать, никогда ее высот
Не достигал глупец презренный.
Коль любят не самозабвенно,
А ради ласки иль наград,
То сами лжелюбви хотят.
 
 
Сказать ли правду вам?
Так вот: Искательница барыша,
Что наслажденья продает,—
Уж та обманет непременно.
Увы, вздыхаю откровенно,
Мой суд пускай и грубоват,
Во лжи меня не обвинят.
 
 
Любовь преграды все сметет,
Коль у двоих – одна душа.
Взаимностью любовь живет,
Не может тут служить заменой
Подарок самый драгоценный!
Ведь глупо же искать услад
У той, кому они претят!
 
 
С надеждой я гляжу вперед,
Любовью нежной к той дыша,
Кто чистою красой цветет,
К той, благородной, ненадменной,
Кем взят из участи смиренной,
Чье совершенство, говорят,
И короли повсюду чтят.
 
 
Ничто сильнее не влечет
Меня, певца и голыша,
Как ожиданье, что пошлет
Она мне взгляд проникновенный.
Жду этой радости священной,
Но промедленья так томят,
Как будто дни длинней стократ.
 
 
Лишь у того стихи отменны,
Кто, тонким мастерством богат,
Взыскует и любви отрад.
 
 
Бернарт и мастерством богат,
Взыскует и любви отрад.
 

***

 
Люблю на жаворонка взлет
В лучах полуденных глядеть:
Все ввысь и ввысь – и вдруг падет,
Не в силах свой восторг стерпеть.
Ах, как завидую ему,
Когда гляжу под облака!
Как тесно сердцу моему,
Как эта грудь ему узка!
 
 
Любовь меня к себе зовет,
Но за мечтами не поспеть.
Я не познал любви щедрот,
Познать и не придется впредь.
У Донны навсегда в дому
Весь мир, все думы чудака,—
Ему ж остались самому
Лишь боль желаний да тоска.
 
 
Я сам виновен, сумасброд,
Что мне скорбей не одолеть,—
В глаза ей заглянул, и вот
Не мог я не оторопеть;
Таит в себе и свет и тьму
И тянет вглубь игра зрачка!
Нарцисса гибель я пойму:
Манит зеркальная река.
 
 
Прекрасных донн неверный род
С тех пор не буду больше петь
Я чтил их, но, наоборот,
Теперь всех донн готов презреть.
И я открою, почему:
Их воспевал я, лишь пока
Обманут не был той, к кому
Моя любовь так велика.
 
 
Коварных не хочу тенёт,
Довольно Донну лицезреть,
Терпеть томленья тяжкий гнет,
Безжалостных запретов плеть.
Ужели – в толк я не возьму —
Разлука будет ей легка?
А каково теперь тому,
Кто был отвергнут свысока!
 
 
Надежда больше не блеснет,—
Да, впрочем, и о чем жалеть!
Ведь Донна холодна, как лед,—
Не может сердце мне согреть.
Зачем узнал ее? К чему?
Одно скажу наверняка:
Теперь легко и смерть приму,
Коль так судьба моя тяжка!
 
 
Для Донны, знаю, все не в счет,
Сколь к ней любовью ни гореть.
Что ж, значит, время настает
В груди мне чувства запереть!
Холодность Донны перейму —
Лишь поклонюсь я ей слегка.
Пожитки уложу в суму —
И в путь! Дорога далека.
 
 
Понять Тристану одному,
Сколь та дорога далека.
Конец любви, мечте – всему!
Прощай, певучая строка!
 

* * *

 
Нет, не вернусь я, милые друзья,
В наш Вентадорн: она ко мне сурова.
Там ждал любви – и ждал напрасно я,
Мне не дождаться жребия иного!
Люблю ее – то вся вина моя,
И вот я изгнан в дальние края,
Лишенный прежних милостей и крова.
 
 
Как рыбку мчит игривая струя
К приманке злой – на смерть – со дна морского,
Так устремила и любовь меня
Туда, где гибель мне была готова.
Не уберег я сердце от огня,
И пламя жжет сильней день ото дня,
И не вернуть беспечного былого.
 
 
Но я любви не удивлюсь моей,—
Кто Донну знал, все для того понятно:
На целом свете не сыскать милей
Красавицы приветливой и статной.
Она добра, и нет ее нежней,—
Со мной одним она строга, пред ней
Робею, что-то бормоча невнятно.
 
 
Слуга и друг, в покорности своей
Я лишь гневил ее неоднократно
Своей любовью,– но любви цепей,
Покуда жив, я не отдам обратно!
Легко сказать: с другою преуспей,—
Но я чуждаюсь этаких затей,
Хоть можно все изобразить превратно.
 
 
Да, я любезен с каждою иной —
Готов отдать ей все, что пожелала,
И лишь любовь я посвятил одной,—
Все прочее так бесконечно мало.
Зачем же Донна так строга со мной?
Зачем меня услала с глаз долой?
Ах, ждать любви душа моя устала!
 
 
Я шлю в Прованс привет далекий мой,
В него вложил я и любви немало.
Считайте чудом щедрым дар такой:
Меня любовью жизнь не наделяла.
Лишь обольщала хитрою игрой,—
Овернец, правда, ласков был порой,
Очей Отрада тоже обласкала.
 
 
Очей Отрада! Случай мой чудной,
Все чудеса – затмили вы собой,
Вы, чья краса столь чудно воссияла!
 

* * *

 
Чтоб стих вдохновенно звучал,
Запомните, песен творцы:
В любви им ищите начал,
Любовью скрепляйте концы.
Если конца я не знаю,
Песни я не начинаю:
К радостям прежде мечтанье зовет,
Только потом пониманье придет.
 
 
Любовь я и радость познал,
Но, словно добычу скупцы,
От глаз любопытных скрывал,—
Охочи болтать наглецы.
Я ж без конца и без краю
Донну свою почитаю,
И, повредить ей страшась наперед,
Прежде раскрыть опасался я рот.
 
 
Но стал я хитер и удал,
Молвы не страшны мне гонцы:
Сам разум спасенье мне дал —
Меня произвел во лжецы.
Я пересказчиков стаю
Сказочками угощаю.
Мне эта ложь не в укор, не в зачет,
Если от Донны позор отвлечет.
 
 
Гнусней не найдется нахал,
Чем наши злословы-глупцы:
О чем я тихонько вздыхал,
Звонят они, как бубенцы.
Я от досады сникаю,—
Им-то отрада какая?
Тайну другого пусть каждый блюдет,
В душу чужую свой нос не сует.
 
 
Я Донну б к отваге призвал,
И струсят тогда наглецы,
И пыльный злословия шквал
Не бросит в нее ни пыльцы.
Робость у донн презираю,
Смелой я сердце вверяю.
Злобных моих ненавистников сброд
Скоро ль от зависти весь перемрет?
 
 
Копье смертоносно метал
Пелей, говорят мудрецы,
Но тот же металл исцелял,
Тогда оживали бойцы.
Я ваши губы лобзаю —
Сердце себе я терзаю.
Ранено сердце – тоской изойдет,
Только от вас исцеления ждет.
 
 
Я Донны милей не знавал,
Признаюсь вам без хитрецы.
Лица так прекрасен овал
Что смолкли без дела льстецы.
 
 
В очи взгляну – утопаю,
Речи – в восторге впиваю.
Все в ней прелестно, все в плен нас бере
Равных ей нет! Не слепой же я крот.
 
 
Донна! Я вас величаю —
Навеличаться не чаю.
Кто же Отрадой Очей не сочтет
Ту, чьих достоинств никто не сочтет!
 

* * *

 
Все зеленеет по весне,
Все ждет цветения садов.
Ночами в свежей гущине
Не молкнет пенье соловьев.
 
 
Но хоть мила краса апрельских дней,
А Донна, та – самой весны милей.
Повсюду радость вешпяя светла,
Но свет любви затмить бы не могла.
 
 
И все ж, с собой наедине,
Я в забытьи несвязных снов:
Я не очнулся бы вполне,
Сам став добычею воров!
 
 
Увы, Любовь, ведь ты меня сильней,
Нет у меня защиты, пожалей!
Пока моя погибель не пришла,
Ты б Донну покорить мне помогла!
 
 
Пред нею не хватает мне
Ни сил, ни смелости, ни слов.
А между тем я весь в огне:
Взгляну ль на блеск ее зрачков —
 
 
И в восхищенье кинулся бы к ней.
Да страх берет: та, что красой своей
Лишь для любви назначена была,
В любви и холодна и несмела.
 
 
Держусь покорно в стороне
И молчаливо ждать готов,
А в сердце, в самой глубине,
Не замолкает страстный зов.
 
 
Ей и без слов он ясного ясней.
Как быть со мною – ей самой видней:
Порой она гак ласкова, мила,
Порой строга: молва людская зла!
 
 
Нет злости в детской болтовне,
Эх, знать бы чары колдунов,
В младенца бы по всей стране
Был каждый превращен злослов!
 
 
Тогда бы Донна стала веселей,
Живей – глаза, уста – еще алей.
Да что уста! Вся стала бы ала
От жадных поцелуев без числа.
 
 
Вот бы застать се во сне
(Иль сне притворном) и покров
С нее откинуть в тишине,
Свой стыд и робость поборов!
 
 
Нам с вами, Донна, нужно стать ловчей,
Чтобы не упускать таких ночей,
Чтоб наконец любовь свое взяла,—
Ведь юность не навеки расцвела.
 
 
С трусихой Донна наравне,
Коль после ласковых кивков
Твердит уныло о возне
И происках своих врагов.
 
 
Чушь! Ты глаза им отвести умей
Лишь на другого из своих гостей.
В такой уловке я не вижу зла:
Ведь ласки мне бы Донна припасла!
 
 
Гонец мой! Мне грозит ее хула,
Но все сказать не смею без посла!
 

* * *

 
Дням пасхи каждый рад.
Листвой оделся сад,
А луг цветы пестрят.
Расправив свой наряд,
И в честь любви услад
Все песенки звенят —
Лишь у меня звучат
Они на грустный лад.
 
 
Сеньоры, бросьте взгляд:
Мне за любовь дарят
Награду из наград —
Коварства горький яд!
А Донну я стократ
Нежней люблю, чем брат,
И к ней мечты летят,—
Мечтами я богат!
 
 
Немало и скорбел
И много бед терпел,—
Но в том лишь преуспел,
Что их стерпеть умел.
Хоть есть любви предел,
Его я одолел,
Пред Донной чист и бел.
Лукавить – донн удел!
 
 
Я с детства пламенел
К той, без кого б коснел
Среди житейских дел.
За годом год летел,
А я не охладел.
Пускай я с ней несмел,
В любви не преуспел,—
Я б старость ей согрел.
 
 
Увы, зачем нужна
Мне жизнь, когда она —
Без той, чья белизна,
Как первый снег, нежна?
Мне радость не дана
Быть с ней на ложе сна
Иль в роще, где весна
Господствует одна.
 
 
Для Донны грош цена
Любви, что столь сильна:
Мол, в том моя вина,
Что страсть моя видна.
Вот так награждена
Всей страсти глубина.
Пусть Донна и скромна,
Но скромность тут грешна!
 
 
Гадать нет больше сил,
Вам мил я иль немил,
И срок уж наступил,
Чтоб тот, кто вам служил
И вас одну любил,—
Ваш поцелуй испил.
Хоть дар сей вам претил,
Но щедрость бы явил.
 
 
Взор Донны нежен был.
Он ласку всем струил,
И вдруг мой страстный пыл
Его оледенил!
Зачем же он манил?
Зачем же отстранил,
Едва лишь покорил?
Теперь мечта – без крыл!
 
 
Очей Отраду чтил,
Ей песни посвятил,—
Я только этим жил —
А то б мне мир постыл.
 

* * *

 
У любви есть дар высокий —
Колдовская сила,
Что зимой, в мороз жестокий,
Мне цветы взрастила.
Ветра вой, дождя потоки —
Все мне стало мило.
Вот и новой песни строки
Вьются легкокрыло.
 
 
И столь любовь нежна,
И столь любовь ясна,
Что и льдины, как весна,
К жизни пробудила.
 
 
Сердце страсть воспламенила
Так, что даже тело
И в снегах бы не застыло,
Где кругом все бело.
Лишь учтивость воспретила
Снять одежды смело,—
Ей сама любовь внушила
Крепнуть без предела.
 
 
Любви мила страна,
Что Донною славна,
Не пизанская казна —
Не в богатстве дело!
 
 
Донна пусть и охладела,
Но живу мечтая.
Ненароком поглядела —
Вот и рад тогда я!
Лечит сердце мне умело
Греза молодая,
Коль оно осталось цело,
От любви страдая.
 
 
Моей любви волна
В любые времена
Через Францию вольна
Плыть, как песня мая.
 
 
Счастье мреет, обещая
Все, что мне желанно.
Так кораблик, чуть мелькая,
Виден средь тумана,
Где грозит скала седая
Бездной океана.
На душе тоска такая!
Счастье столь обманно...
 
 
Моя любовь грустна,
И я не знаю сна.
Мне судьбина суждена
Бедного Тристана...
 
 
Боже, взвиться бы нежданно
Ласточкой летучей!
Вот лечу к ней утром рано,
Обгоняя тучи,
А она лежит, румяна,
Всех на свете лучше. —
Сжальтесь, Донна!
В сердце рана
Словно пламень жгучий!
 
 
Ах, как любовь страшна!
Коль Донна холодна,
То любовь напоена
Скорбью неминучей.
 
 
Но упрямы и живучи
Страстные желанья.
Их стремит порыв могучий
Через расстоянья.
Если ж выпадает случай,
Что мои стенанья
Вдруг сменяет смех певучий,—
Отдал сердцу дань я:
 
 
Ведь так любовь чудна,
Что радостью пьяна,
Хоть и в радости слышна
Горечь расставанья.
 
 
Спеши, гонец,– она
Тебе внимать должна!
Пусть польются письмена
Песнею страданья.
 

* * *

 
Нет зеленых сеней,
Оголены сады,
Но гляжу без пеней
На осени следы.
Что в любви весенней?
Одних обид чреды!
Донна все надменней —
Красавицы горды!
Прочь бы от мучений,
Но все мы не чужды
Тщетных обольщений,—
И горше нет беды.
 
 
Знать, судьбина склонна
Смеяться надо мной:
Привечала Донна,
Но стала вдруг иной —
Смотрит отчужденно,
И голос ледяной.
Где жe оборона
Мне от печали злой?
Бог не слышит стона
Больной души людской.
Видно, смерти лоно
Одно мне даст покой…
 
 
Лживого мечтанья
Рассеялся туман.
Ждать ли состраданья?
Ужель любовь – тиран?
Грезе отдал дань я —
И только впал в обман.
Пил я упованья
Губительный дурман!
Но глушит рыданья,
Всю боль сердечных ран
Струн моих бряцанье —
Ведь я не плакать зван!
 
 
Был я не умнее
Последнего глупца,
Любоваться смея
Красой ее лица.
Той, кто всех милее,
Не надо и льстеца —
Зеркало сильнее
Льстит Донне без конца.
Тем смешней затея
Безумного певца.
Нож бы в лиходея,
Зеркальных дел творца!
 
 
Если Донна милым
Меня не хочет звать,
Пусть не с прежним пылом
Должна хоть приласкать,—
 

Миниатюра из рукописного «Псалтыря». XII век